Остров Морро

Он вынырнул из небытия, словно из черного омута и услышал, как баржа ударилась о что-то твердое. Судно резко качнуло: по всей видимости, оно пришвартовывалось к пирсу. Откуда-то извне зазвучали жалобные звуки скрипки, печально ухнул барабан. Трюм наполнился скрипом и скрежетом. Поначалу Конфеткин решил, было, что эти звуки издают какие-то механизмы – лебедки или несмазанные шарниры неких устройств, – но потом понял, что это скрипят суставы великанов, поднимающихся со своих мест.

Палубный люк был ещё задраен, а они уже начали толпиться в проходе, подтягиваясь к трапу. Задние напирали на передних, стремясь продвинуться поближе к выходу, и все это происходило в полном безмолвии – похоже, пассажиры этого загадочного судна потеряли дар речи.

Некоторые, впрочем, оставались на местах, выжидая, когда впереди рассосется. Светлые воины тоже не спешили вставать – безопаснее было очутиться в стаде носорогов, чем угодить под ноги плотно сбившихся титанов.

Великан Петя уже стоял в толпе своих собратьев по несчастью, и на его губах блуждала безмятежная улыбка. Отдавал ли он себе отчет в происходящем? Не ожидал ли он, что на неведомом острове Морро его встретит мама, оденет в матросский костюмчик, и поведет в парк кататься на качелях? А вокруг него будут цвести розочки, и щебетать птички?

Впереди, на наклонном трапе, возвышалась исполинская фигура Дубовича. Трап примыкал верхним концом к краю четырехугольного люка, подобно ступенчатой диагонали треугольника, по краям которой шли леера, и Дубович стоял приблизительно на его середине. Конфеткину была хорошо видна спина этого титана в грубом плаще бутылочного цвета, и его тяжелый литой затылок, обтянутый дряблой желтой кожей, с сальными складками на грязной шее. Затылочная часть его головы щетинилась короткими седыми волосками, а за нею, на темени безраздельно царствовала обширная плешь, часть которой можно было увидеть и со спины. От его жесткой, вязкой и топорной фигуры веяло чем-то неживым, себялюбивым.

Ожидал ли этот краснобай, витийствуя с Матвеевной о смысле бытия, что труба призовет его на остров Морро уже в эту ночь? И что ничего, из содеянного им там, здесь уже не поправишь? Или же он полагал, что у него в запасе есть какое-то время?

Но вот крышка люка заскрежетала, подалась в сторону и откинулась набок. В четырехугольном проеме забрезжил мутный свет. Титаны зашевелились, заскрипели костями и двинулись на выход.

Они тянулись нескончаемой вереницей из тёмного затхлого трюма под новые небеса.

Что ожидало их в этом краю, на новой родине?

Там, на уровне Зет, где они обитали прежде, многие из них полагали, что остров Морро – это некая мифическая страна, которой не существует вовсе. Другие строили самые фантастические гипотезы на этот счет, но все это были лишь абстрактные построения досужих умов, не имеющих под собой никакой реальной почвы.

И вот настало время попасть в этот загадочный мир.

Титаны выбирались из баржи с превеликим трудом – казалось, они волочили на своих плечах тонны груза. Многих из них даже покачивало, как самых настоящих грузчиков. При этом суставы их ног, рук, шейных позвонков скрежетали так, как будто они принадлежали не живым людям, а заржавелым роботам.

Выйдя из баржи, Титаны сбились в толпу на каменистом пяточке, как стадо овец, брошенных на произвол судьбы своим пастырем. Остров Морро встречал вновь прибывших поселенцев хмуро и неприветливо.

Небо было исполосовано широкими размашистыми мазками всевозможных оттенков серого цвета – казалось, то рука неведомого художника вытерла грязные кисти о замызганную палитру. Эти хаотичные росчерки угрюмо светились холодным светом, в котором не ощущалось ни радости, ни чистоты.

Струйки копоти, подобные мохнатым черным нитям, поднимались с унылой поверхности этого острова отравляя собой и без того тусклое поднебесье. За темными нитями прорисовывалась голая приземистая гора с почти отвесными стенами и плоской вершиной. Нигде не было видно ни единой живой души.

Скрипка умолкла, едва пассажиры сошли на скалистый берег. Никто не знал, куда теперь идти и что делать дальше. Баржа стала отчаливать, и титанов охватило такое глубокое уныние, какого им не доводилось испытывать никогда в жизни.

Одинокие и беспомощные, стояли они под хмурыми враждебными небесами на блуждающем в океанских волнах острове Морро…

Чего же они ждали? На что надеялись?    

Вдруг из проема в горе выплыл огненный шар. Он завис над землей на уроне груди среднего Титана, излучая жгучее кровавое свечение.

Увидев этот шар, Титаны стали оттаивать сердцем. Они почувствовали, что в этом сгустке плазмы пылают такие же дикие и необузданные страсти, что некогда пылали и в их потухших сердцах. А шар, словно поняв это, простер навстречу им свои рваные края, подобные неким лоскуткам протуберанцев или же рукам дивного, доселе никем невиданного существа. Титаны, как зачарованные дети, шагнули к этому чудному солнцу их жаркой эгоистической любви.

Шар затрепетал, всколыхнулся и стал медленно уплывать в утробу горы.

* * *

Они шагали за солнцем.

Солнце уплывало от них в мрачное подземелье, и титаны спешили его догнать.

Никто не заметил, что, когда последний из них скрылся в пещере, гора затворила за ними свою каменную дверь, и теперь они, в полном безмолвии, двигались по подземным лабиринтам за кровавым пламенем ускользающего светила. Да и что им оставалось делать? Без этого ярого шара, без этого солнца их жгучей, все подчиняющей себе любви, для них была немыслима и самая жизнь.

Обширная полость уводила их все дальше, растекаясь на множество рукавов, слоясь бесчисленными галереями и переходами, в которых было очень просто затеряться. Но Титаны следовали за огненным шаром, словно пришитые к нему невидимыми нитями. Казалось, впереди них плывет их сердце – живое, пламенеющее сердце падших богов. Оно согревало их жаром своего огня, давало им возможность дышать, двигаться. Но только ли? Не вбирало ли оно, в свою очередь, еще теплившийся огонек этих несчастных душ? Не требовало ли оно себе все новых жертв, все новых и новых полчищ Великанов?

Огненный шар свернул в одно из ответвлений каменной горы, и Титаны покорно потянулись за ним, как овцы за пастухом.

Странная, поражающая воображение картина предстала их взорам. Огромный зал, примыкающий к подземному гроту с обширным водоемом, был заполнен их окаменевшими сородичами. Они находились в самых разнообразных позах, словно кто-то крикнул им: «замри!» Один присел на обломок камня, другой, с открытым ртом, вытянул руку вперед, намереваясь что-то произнести, третий наклонился завязать некстати развязавшийся шнурок на ботинке – и все так и застыли, как фигуры на какой-то дивной фреске.

Попав в зал, Великаны стали с любопытством сновать среди окаменевших соплеменников. Между тем огненный шар заскользил над поверхностью водоема, уплывая к противоположному берегу, на котором возвышался огромный яйцевидный валун. Неподалеку от него виднелась лодка, наполовину спущенная на воду. Завершая свой путь, светило достигло вершины валуна и, когда оно кануло за его каменную спину, с Титанами стали происходить загадочные метаморфозы.

Движения их со скрежетом замерли, а в потухших глазах появилось выражение беспредельной тоски и боли.

Косматая баба, намеревавшаяся высадить семечки у себя на даче квадратно-гнездовым способом, в изнеможении присела на пол. Она сдавила пожелтевшими ладонями виски, да так и осталась сидеть в этой позе.

Великан Петя приблизился к одной из окаменевших женщин, протянул к ней руки, и с его губ в тишине этого подземного склепа слетели сдавленные слова:

– Мамочка! Мама!

Из очей статуи выкатились слезы. Они поползли по её каменным щекам. Губы великана Пети дрогнули. Он всхлипнул, сделал движение, чтобы прильнуть к материнской груди и… замер.

Титан, пересчитывавший деньги на барже, на всякий случай похлопал себя по груди, проверяя, на месте ли его кошелек – да так и стался стоять с рукой, лежащей поверх портмоне.

Дубовича миг «замри!» застал к берегу подземного озера – он провожал прощальным взором заходящее солнце, любуясь кроваво-красным заревом над валуном.

Иными словами, как только огненный шар скрылся за камнем, Великаны оцепенели.

Светлые воины (а они тоже проникли в пещеру вместе с Титанами) удивленно наблюдали за всеми этими превращениями.

Конфеткин взобрался на колени к бабе-дачнице и прильнул ухом к ее каменной груди. Через какое-то время он услышал, как под камнем гулко стукнуло ее сердце.

– Ваня! Она живая! – возбужденно крикнул он солдату.

Они исследовали еще несколько статуй. Сомнений не оставалось – титаны были живы. Но могли ли они чувствовать, слышать, видеть – или же их внешние чувства были притуплены, как у людей, которых сковал глубокий сон?

Пока друзья обозревали статуи, над ровной гладью подземного озера соткался бледный силуэт светящегося облака. Иван вышел на берег, встал рядом с Дубовичем, и стал созерцать дивный пейзаж. Над его головой, на очень большой высоте, смыкались каменные своды подземной пещеры. У ног отважного воина лежала гладкая, как стекло, поверхность водоема, объятая скалистыми берегами. Облако сеяло холодный матовый свет, дыша чем-то неживым и тоскливым.

Конфеткин как раз рассматривал Титана Петю (пожалуй, из всех потомков древних богов этот юродивый Великан оказался единственным, кто вызывал у него симпатию) когда раздался крик Ивана:

– Конфета! Гляди!

Рыцарь обернулся и увидел, что Иван указывает пальцем куда-то вдаль. Посмотрев в этом направлении, он заметил, как с противоположного берега отчаливает лодка, а на её корме восседает какая-то фигура с веслом.

Конфеткин подошел к солдату. Лодка двигалась в их сторону.

– Кто бы это мог быть? – спросил Иван.

Рыцарь сдвинул плечами. Он был готов поклясться, что ещё пять минут назад на том берегу не было никого.

– Ну, что делать будем? Он плывет к нам, – заметил Иван.

– Да, вижу.

– Ну, и?

– Не знаю. А ты как считаешь?

Иван почесал за ухом.

От неизвестного обитателя этой пещеры можно было ожидать любых сюрпризов. И, самым благоразумным, наверное, было бы где-то затаиться. Но, с другой стороны, хоронясь по каменным норам – далеко ли продвинешься в поисках медвежонка?

– А давай дождемся его, – сказал Иван. – Там видно будет. Авось пронесет.

Ну вот, с некоторой долей иронии подумал Конфеткин, даже здесь, в созвездии Медузы, его приятель не придумал ничего лучшего, чем положиться на наше русское авось.

Между тем челн приближался, и вскоре уже можно было различить в нем какого-то старца. На нем был роскошный пурпурный плащ, под которым пламенел кафтан, а на голове сидела митра. Через некоторое время стали видны и черты его сухого, властного лица.

Друзья в молчании ожидали его прибытия.

– Вот так-так! – воскликнул старец, подплывая к берегу. – А это ещё что за молодцы разгуливают в моих владениях?

Голос у него был грозный и, в то же время, ироничный.

Сильным толчком весла старик послал челн к берегу, поднялся с кормы и, перейдя на нос, с ловкостью юноши соскочил на берег. Он ухватил лодку за нос.

– Ну, что стоите? Подсобите-ка вытащить.

Светлые воины взялись за борта лодки с двух сторон, и, все вместе, одним махом, выволокли её на каменистый берег. Совместный труд, как будто бы, настраивал на мирный лад…

– И кто ж это вы такие будете? – спросил старец.

– А вы кто, дядя? – спросил, в свою очередь, и Конфета.

– Кто я?! Хо-хо! – старик хлопнул себя ладонями по бокам и рассмеялся так, словно ему сказали что-то очень забавное. – Вот это чудненько! Кто я! А вы что ж, и не знаете?

– Не-а.

– Ну да, ну да, конечно. Откуда же вам знать! Знай, вы, кто я такой – разве б вы сунулись сюда по доброй воле? А так-то, сдуру, чего не сделаешь?

От его фигуры исходила грозная сила. В профиль старик напоминал Конфеткину древних властителей, отчеканенных на старинных монетах.

– Вы царь?

– Угадал, – улыбнулся старик. – Будем знакомы – солнечный царь Отон!

Он топнул ногой, и из-под камней выскочили два гнома. Один из них держал в руках царский жезл, а другой – скипетр. Гномы склонились перед Отоном в почтительном поклоне и протянули ему символы его царской власти.

– И что ж мне прикажете теперь с вами делать, ребятки? – проворчал Отон, принимая скипетр и жезл. – Оборотить вас в камень, что ль?

Гномы, обойдя своего повелителя, замерли позади него с двух боков. Их фигуры украшали синие камзолы, расшитые золотым нитями. На груди у каждого было изображение солнечного диска. Волосы у гномов были огненно-рыжими, а лица казались отлитыми из меди.

– Ну, да ладно, так уж и быть, пошли со мной! – решил Отон. – Там поглядим.

Он двинулся вглубь пещеры. Свита, состоящая из двух гномов, следовала за ним чуть поодаль. Светлые рыцари шагали сбоку от царя, приотстав на полкорпуса. Солнечный царь некоторое время расхаживал меж окаменевших Титанов, любуясь ими. Вид у него был довольный.

– А? Каковы? Хороши, бродяги!

Окончив осмотр, царь двинулся к одной из ниш в каменном своде пещеры. В ней чернело тёмное зеркало высотой в полтора человеческих роста, заключенное в пышную каменную оправу. Солнечный царь шагнул в чёрное стекло и скрылся за ним, пройдя его насквозь. Гномы жестами дали понять гостям Отона, чтобы те следовали за ним. Друзья ступили в зеркало и очутились в роскошной зале.

Никогда ранее не доводилось им видеть ничего подобного. 

Каменные гребешки самых разнообразных форм свисали с потолков, подобно неким шторам. Тут и там стояли витые сталактитовые колоны. Известняковые раковины, канделябры, купы причудливых каменных деревьев и восхитительных цветов поражали воображение и вызывали восторг. Словно на дне морском, здесь громоздились композиции из камней, подобных коралловым рифам, и в них, под различными углами наклона, были впаяны большие и малые зеркала из меди и чёрного стекла. Посреди зала находился мраморный стол с округлыми краями и по его бокам стояли две скамьи. Во главе стола возвышался трон. Это великолепие было освещено мягким, рассеянным светом, выявлявшим всю глубину и прелесть камней, многие из которых, вне всякого сомнения, относились к классу драгоценных или же полудрагоценных.

Вслед за светлыми воинами в царский чертог ступили и гномы. Когда Конфеткин обернулся, он обнаружил, что за его спиной входа уже нет – там шла сплошная стена.

Царь приблизился к трону и воссел на него. Воины застыли неподалёку в почтительных позах, не смея сесть за стол без приглашения.

– Скучно мне тут одному, – посетовал солнечный царь, прислоняя к трону скипетр и жезл. – Не с кем и словом перемолвиться. Разве что с этими вот охламонами, – он кивнул на своих пажей. – Да уж надоели они мне, хуже горькой редьки… а тут – свеженькие! С иных миров, а? – он потер руки. – Вот славно! Будет мне забава на старости лет.

Воины обменялись быстрыми взглядами, в которых читалось: «Вот те раз!»

– Ну, чего стоите? Присаживайтесь. Рассказывайте, кто вы, откель, и что вам понабилось в моем царстве. Только, чур, не врать! А то я вас живо в камень превращу.

Друзья сели за стол.

– Ну? – поторопил Отон. – Я жду!

Конфеткин насупил брови. Старик был не прост, и темнить перед ним не имело смысла. Да и как получить информацию о том, где находится медвежонок, если ничего не говорить? Он решил пойти ва-банк:

– Кто мы – это слишком долгая история. А явились мы сюда по делу. Нам необходимо попасть к Странницам Ночи.

– Ух, ты! – вскликнул царь. – И всего-то?!

Он расхохотался.

Светлые воины молча ожидали, когда уляжется его веселье.

– И что же вам понадобилось у этих милых очаровательных дам?

Рыцарь поджал губы, обдумывая ответ. Старик хитро прищурился:

– Небось, эти пролазы опять сперли какую-нибудь вещицу, а вы решили её отыскать, а?

Он впился взглядом в лицо светлого рыцаря, огорошенного его проницательностью.

– О-хо-хо! Молодо-зелено! И какая милая наивность! – воскликнул старик, сияя радостью. – А хотите, ребятки, я открою вам одну великую-превеликую тайну?

Он вскинул над головой палец:

– Слушайте! Внимайте! Во всей вселенной не существует такой вещи, ради которой стоило бы сюда являться!

– Но она позарез нужна одному человеку!

– Нужна? Вот это мило! А зачем, позвольте вас спросить? Чтобы привязать к ней своей сердце? И в итоге стать таким же истуканом, как те несчастные жертвы материальной цивилизации?

Он небрежно махнул рукой на стену, за которой находились каменные исполины. На его губах играла снисходительная улыбка мудреца, беседующего с несмышлеными детьми.

– Но у этой вещи есть душа, – сказал Конфеткин.

От удивления старец даже приоткрыл рот:

– У вещи? Душа?

– Да.

– И что же это за вещь такая?

– Игрушка.

– Ха-ха-ха! А я-то думал, какой-нибудь магический кристалл, или волшебное кольцо. А откуда же, позвольте полюбопытствовать, у игрушки могла появиться душа.

– Ее вдохнула в неё мать одной девочки.

– Ого! Так вот оно что… – старик покачал головой в совершенном восторге. – Вот, вот она, человеческая сентиментальность! А и то: будь у вас хоть капля здравого смысла – сунулись бы вы сюда? Так, значит, вы всерьез полагаете, что у творения рук человеческих может быть живая душа? И что её, как господь Бог, может вдохнуть простая смертная женщина? Ну что ж, молодой человек, пожалуй, я укажу тебе путь к этим воровкам. А что? Это даже забавно будет… Даже забавно… Ха-ха!

Он потер руки, предвкушая удовольствие от этой затеи.

– А ты, – обратился он к Ивану, – будешь тем временем сидеть тут и развлекать меня.

– Ну, уж, нет, – отрезал солдат. – Я должен идти вместе с ним.

– Что? Перечить? – старец грозно сдвинул брови. – Гляди-ка, еще одно слово – и ты пополнишь коллекцию моих истуканов.

– Ладно, Ваня, – сказал Конфеткин. – Побудь пока тут.

Царь взял жезл и сердито стукнул им по столу, прекращая разговоры:

– Сон-ра!

– Чего изволите, ваше величество? – отозвался один из пажей, склоняясь в низком поклоне.

– Ты знаешь, где эти чертовы клептоманки прячут свое барахло?

– К сожалению, нет. Могу только догадываться.

– Вот и ладненько. Возьмешь этого юного искателя приключений… как, бишь, тебя кличут?

– Витя.

– Так вот, возьмешь этого юношу, Витю, и отведешь его, куда сам ведаешь. Лон-са! Наполни-ка нам кубки марокканским!

– Слушаю и повинуюсь, Ваше сиятельство, – отозвался второй паж. Он приложил руку к груди и поклонился. Второй рукой Лон-са провел над столом, как бы расстилая невидимую скатерть, и на нем появились кувшин, три кубка, и блюдо с дымящимся вареным мясом. Лон-са наполнил кубки тёмным, как янтарь, вином.

– За удачу! – провозгласил Отон, поднимая кубок.

Конфеткин удрученно молчал. Он ни разу в жизни не пил ничего, крепче клюквенного сока.

– Ну? – произнес царь требовательным тоном, заметив колебания своего юного гостя.

Ситуация была щекотливая. Рыцарю не хотелось наносить обиду солнечному царю своим отказом. И, вместе с тем, он не желал поступаться принципами, ибо считал, что алкоголь – это источник всяческих бед.

– Ты что же, боишься, что тебя тут отравят? – покосился на воина Отон. – Или тебе не по вкусу мой тост?

– Не в этом дело.

– А в чем?

– Я непьющий.

– О-хо-хо! – Отон рассмеялся. – Пречистая дева! Да ты у нас, как я погляжу, святой! Пожалуй, тебя и в камень не оборотишь – до того ты чист и светел! Уж не дал ли ты обет не брать в рот ни капли вина, пока не найдешь своей игрушки?

– Нет.

– В таком случае, выпей. Как знать, что ожидает тебя впереди?

– Вот именно, – сказал Конфеткин. – И потому я должен быть трезв.

– Ну, как знаешь, – Отон нахмурился. – Сон-ра! Проводи-ка этого святошу в обитель мрака. Пусть катится со своими светлыми идеями в тартарары.

На медном лице Сон-ра заблестела вежливая улыбка:

– Прошу следовать за мной!

Конфеткин поднялся со скамьи и протянул руку Ивану:

– Прощай, дружище! Как знать, свидимся ль еще?

Иван встал. На его скулах играли желваки, выдавая волнение.

– Бог с тобой, – тихо произнес солдат, пожимая руку товарищу.

Конфета обратился к хозяину горы:

– Благодарю тебя, о, великий солнечный царь Отон, за то, что ты открываешь мне путь к странницам мрака.

– Что за дичь несет этот парень? – проворчал царь. – Да он просто спятил. Знал бы он, за что благодарит…

Иван с печалью смотрел на своего друга, как бы пытаясь остановить миг разлуки.

Перед ним стоял смелый юноша в блестящей кольчуге, поверх которой был наброшен алый плащ. Из-под остроконечного шелома на его плечи ниспадали шелковистые пряди волос цвета спелой пшеницы. На чистом, по-детски бесхитростном лице, сияли глаза, подобные утренним звездам. Его фигура, осанка, каждый жест дышали благородством и отвагой.

Неужели на далекой планете Земля, с которой явился этот прекрасный юноша, и все такие, подумал Иван. Что ожидает этого бесстрашного мальчика в обители мрака? Сумеет ли он выйти оттуда целым и невредимым?

Грудь старого солдата стеснило так, как если бы он отправлял на смертный бой своего родного сына.

– Веди меня, о Сон-ра, – произнес Конфеткин твёрдым голосом, опуская ладонь на эфес своего меча. – Я готов следовать за тобой.

Сон-ра двинулся к нагромождению камней, похожих на морские рифы. В одном из них было вкраплено чёрное зеркало, подобное круглому иллюминатору. Паж ступил ногой в зеркало, и его поглотила пучина неведомого мира.

Конфеткин последовал за ним.

Продолжение 32 В гостях у Отона

Горелик

Железный Змий уползал на северо-запад, и длинное брюхо чудища, плавно покачиваясь на гремящих колесах, волочилось средь полей и лесов. Подобно гигантскому питону, Змий взбирался на косогоры, сползал в низины, извивался меж древних курганов и озер. По ночам глаза его вспыхивали белым светом, и длинные лучи выхватывали из мрака блестящие, словно надраенные ваксой полозья, сужающиеся вдали. Луна безмолвно скользила вслед за этим грохочущим фантомом. Она появлялась то с левого, то с правого бока от его железного тела, заглядывала в длинные ряды окошек и обливала его внутренности мертвенно-серебристым светом. На деревянных полках, как мумии в гробах, покоились пассажиры. Служители этого Дива подрёмывали в своих клетушках у жарко натопленных печурок. В городах смешанного мира стальное чудище делало остановки, поглощая в своё чрево все новых и новых пассажиров. И чем дальше уползал Змий – тем меньше встречалось на его пути населенных пунктов, и тем более дикой и унылой становилась местность. На тридцать девятый день своего пути Змий приполз к огромной лысой горе. Он издал пронзительный свист, и стал втягиваться в чёрную нору. Целые сутки Змий находился в каменной утробе и, наконец, на исходе сорокового дня его голова появилась в стране мрака и лжи.

Всходила полная луна, освещая жутким оранжевым светом черные пики скал. Змий опять засвистел, и с его пассажирами начали происходить удивительные метаморфозы.

Лежащие на полках мумии зашевелились и стали восставать со своих лож. Они превращались в пауков, шакалов, змей и каких-то доселе не виданных уродцев. Были тут дивные существа без крыльев, напоминающие черепах с перламутровыми панцирями, возносящихся к потолкам и бьющихся о них в тщетных попытках вырваться наружу. Иные становились уродливыми карликами, другие – мужиками со свирепыми волчьими мордами; некоторые пробуждались в виде щеголей, прожигателей жизни в облезлых засаленных фраках, и на месте их голов были свиные рыла. Компанию этим дамским угодникам составляли жеманные похотливые старухи, выставляющие на всеобщее обозрение свои мерзкие «прелести». За столики спешно усаживались наглые рогатые черти с крючковатыми хвостиками. Невесть откуда, возникала водка, искусно припрятанная их родственниками в каких-то потаённых местах. Чертяки шумно чокались стаканами, пили, орали, дымили вонючими сигаретами и отчаянно резались в карты, наполняя брюхо гремучего монстра смрадом и сквернословием. В клубах сизого дыма реяли белесые существа, похожие на ленточных глистов; по полу перекатывались твари, смахивающие на каракатиц; все это шумело, лаяло, рычало и кусалось. В иных клетушках уже вспыхивали и ссоры, перерастающие в кровавые драки. На поднятый шум являлись грозные служители Железного Змия – в черных цилиндрах, кумачовых шароварах, заправленных в хромовые сапоги, и в барашковых безрукавках. Головы сих жрецов тьмы походили на обугленные головешки, а узкие щелочки глаз блестели жутким желтоватым огнём. В руках Черноголовые демоны держали символы своей власти – кривые железные посохи с тяжелыми набалдашниками. Служители жестоко избивали скандалистов, водворяя порядок.

А луна лила свои колдовские лучи на угрюмые вершины скал, черные валуны, обломки гранита, среди которых полз зловещий Змий. Горные пейзажи сменили кремнистые пустыни с красным песком, за ними потянулись чахлые перелески; меж деревьев блеснули мелкие речушки с мертвой водой, тут и там дремали заводи и озера, а дальше… дальше уже простирались мшистые болотца – дикий и суровый край!

По пути следования, «Питон» делал небольшие остановки, и черноголовые жрецы, войдя в какую-либо из клетушек, направляли жезл на нужного им пассажира и объявляли: «На выход!»

Никто из находившихся в этом скрипучем ковчеге не знал, куда он едет и зачем. Судьба темна… Э! Наливай!

Бренчат гитары, гремят похабные песенки. За окнами проплывают бескрайние просторы нового мира. Под оранжевой луной то тут, то там вспыхивают какие-то красные огоньки.

Что это? Непонятные атмосферные явления? Или же сполохи ночных костров?

Среди нечисти, кишевший в брюхе Железного Змия подобно гигантским болезнетворным бациллам, ехала и госпожа Кривогорбатова, принявшая облик отвратительной старухи с волчьей головой. Она сидела у окна, угрюмо привалившись к стене. Огромная, в три объема луна, струила жутковатый свет на болотистую низину с чашами чёрной воды, поросшими высокой травой; за окнами проплывали силуэты низкорослых деревьев; вот Змий прополз по мосту через сонную речушку, за ее излучиной открылся широкий рукав, посеребренный лучами холодного ночного светила. Снова потянулась топкая низина; «Питон» замедлил ход, и на покосившемся указателе старая ведьма прочла название станции: «Чёртовня». Змий вздрогнул, громыхнув своими железными суставами, и замер. На тропе, против окошка Кривогорбатовой, маячили какие-то нелепые фигуры, словно отразившиеся в кривых зеркалах. На тонких, искривленных ножках, в бежевых колготках, стоял гермафродит огромного роста, с ярко размалеванными губами и нарумяненными щеками, обряженный в цветастое бабское платье. У него была несуразная, бутафорских размеров грудь, а на голове красовалась высокая митра, увитая желтыми болотными цветами. Уши этой «матроны» оттягивали клипсы величиной с чайное блюдечко. В руке она держала ридикюль из зеленой лягушачьей кожи. Второе диво, с плоской скособоченной фигурой, скорее походило на мужика, хотя на самом деле являло собой женщину. Сие чудо эмансипации – в куцых клетчатых штанах, истрепанном смокинге, с лицом рябым и костлявым, косившем к тому же на один глаз и украшенном заплывшим синяком – имело вид холодный и чванливый. Третий член компании, по-видимому, был отражен от зеркала смеха, которое приплюснуло его и раздуло. Был он в коротких, с широкими лямками, детских штанишках, доходивших ему до груди и скрывавших под собой большой круглый живот. Лицо он имел пухлое, проказливое; уши – оттопыренные, а руки – короткие, словно у младенца.

Что же понадобилось этой шутовской троице на глухом, затерянном в диких краях полустанке среди ночи? Встречала ли она кого-либо из пассажиров Железного Змия? Или же просто заявилась сюда скуки ради, дабы поглазеть на гремящее чудо-юдо?

Вдруг ряженный в бабский наряд фигляр пронзительно свистнул, заложив пальцы в рот и замахал кому-то рукой:

– Сюда! Вали сюда, милок! Мы туточки!

Старая ведьма прижалась волчьей мордой к стеклу, пытаясь рассмотреть, кого окликнула баба. Милок двигался по тропе, в мертвящих лучах лунного света, трусливой шакальей поступью. Кривогорбатова присмотрелась к его хлипкой фигуре… Ад и дьявол! Да это же Горелик!

Бывший цирик подошел к странной компашке. Пузатый шут, подобно конферансье в манеже цирка, дурашливо вскинул руку над головой:

– Мы рады приветствовать вас в нашей Чёртовне!

И тут же, с размаха, нанес ему удар в солнечное сплетение. Горелик ухнул, согнулся пополам, хватая ртом воздух. Паяц добродушно расхохотался, похлопывая новоприбывшего по плечу:

– Милости просим в наши края! Мамочка, принимай пополнение.

Он пнул Горелика коленом под зад.

– Ну, шо ты склонился перед этим мудаком, как архиерей перед иконой? – басовито загудела мамочка. – Возьми, и дай ему по роже! Кто победит – поощрительный приз! Бутылка гамулы!

Горелик выпрямился, с трудом переводя дух. Пузатый бес хитро щурился, осматривая его с головы до пят:

– А лапсердачок-то у него, вроде бы, ничего, а! Ну-к, сымай, я примерю.

– Чего?

– Сымай прикид, зелень салатная, тебе говорят. Ну, живо!

Горелик снял пиджак, протянул его коротышке. Теперь бывший цирик стоял перед местным шутом в грязной майке, покорно ожидая своей участи. Коротышка примерил пиджак.

– Великоват немножко, – проворчал он. – Ну, да ладно уж, так и быть… Сойдет…

– Ну, шо, милок, давай знакомиться? – сказала баба в цветастом платье. – Меня кличут Клеопатра. Я – ваша мамка, царица здешних мест. А это – моя свита: пан Белиберда (при этих словах пузатый отвесил Горелику шутовской поклон) и наша несравненная, блистательная Белла.

Блистательная Белла, с косой ухмылкой на рябом лице, сделала Горелику реверанс. Белиберда подкрался к ней сзади и шаловливо ущипнул её за зад. Белла взвизгнула, двинула пятерней в ухо проказника и осыпала его матерной бранью очень сложной конструкции.

– Мамочка! Она меня забижает, – захныкал Белиберда, утирая кулачками глаза. – Поставь её в угол, мамочка, она противная и злая!

– Цыц, губошлепы хреновы! Ну, а тебя-то как звать-величать, голубь ты наш сизокрылый?

– Горелик.

– А рожа-то у него шакалья, – заметила Белла.

– Зато у тебя задница – как стиральная доска, – парировал Белиберда. – Чуть пальцы об твою жопу не сломал.

– Ша, придурки! Дайте мне с этим хлопчиськом культурно пообчаться.

– О чем будем вести речь? – озабоченно вскинулся пан Белиберда. – О поэзии? Живописи? Архитектуре каменного века?

Он с дурашливой миной нахмурил брови. Затем приподнял локоть, как курица крыло, сунул ладонь под подмышку и, резко хлюпнув предплечьем, издал двусмысленный звук.

– Фу! Воняет! Воняет! – брезгливо зажимая пальцами нос и помахивая перед ним другой рукой, воскликнул пан Белиберда. – Опять эта Белка нам всю атмосферу культурного общения испортила!

Он захихикал, очень довольный своей гадкой выходкой.

– Уймись, гадюка, – сказала Белла.

– Ай-яй! Какие вульгарные выражения! – продолжал паясничать Белиберда. – И когда ты уже обогатишь свой словарный запас?

– Не обращай внимания на этих охламонов, сынку, – сказала Клеопатра. – Они бесы безвредные, миролюбивые… Но с юмором. А станешь выступать – утопим в болоте. Усек?

Горелик кивнул.

– Но только имей в виду, что юмор у нас здесь очень тонкий и деликатный, – влез с разъяснениями Белиберда. – Да вот, посуди сам: топили мы не так давно в болоте одного салабона, вроде тебя – и все так смеялись, так смеялись! Аж животики надорвали!

Он запрокинул голову и радостно захрюкал…

– Ну, шо загрустил, голубь ты мой сизокрылый? – загудела Клеопатра. – Держись мамки – и все будет нормалёк! Хочешь, дам сиську пососать?

Она прижала руку к груди.

– Во, блин! А куда ж я её подевала? Забыла дома на рояле?

– Это Белка её у тебя сперла, – наябедничал Белиберда. – Своих-то, ни жопы, ни сисек нет. Вот она на твою и позарилась!

– Ну, ты меня уже достал, шут гороховый! – огрызнулась Белла. – Смени репертуар, придурок!

– А подарки привез? – спросила Клеопатра. – Давай их скорее сюда! Шо? Неужели не привез? Вот это да! Как же это ты приперся к нам без подарков, голубок ты наш сизопузый? А хоть чекушеку-то прихватил?

Бесы с надеждой посмотрели на вновь прибывшего.

– Ну и дела! – сокрушенно покачала головой Клеопатра. – Даже и чекушки не притаранил в презент! Вот она, нонешняя молодежь! Никакого уважения к старшим!

– Да! – сказал Белиберда. – Совсем распустился молодняк. Придется всерьез заняться воспитанием этого козладона.

– А вот мамка тебе и подарки, и бутылочку приготовила, – сказала Клеопатра и полезла рукой за бюстгальтер. Она вытянула оттуда подарки – красный галстук и дурацкий колпак. Клеопатра повязала Горелику галстук на шею и напялила на голову колпак. Она сложила руки на груди, любуясь новоприбывшим.

– Во! Теперь ты будешь как пионэр!

Белла не удержалась от комментария:

– Ну и рожа! И где ж это тебя так прикоптили?

– Ладно, детки, – сказала Клеопатра. – Не задавайте вьюноше дурных вопросов. Это же нетактично. Давайте лучше спрыснем приезд нового члена нашего дружного коллектива!

– Это всенепременно! – потирая руки, вскричал Белиберда. – Без этого никак нельзя! А то удачи не будет.

Мамка открыла ридикюль и достала оттуда бутылку, заткнутую пробкой. Она вытянула пробку зубами, сплюнула на землю, отпила из бутылки несколько глотков и протянула ее Горелику.

– Теперь ты.

Горелик взял бутылку и поднес её ко рту. В нос ему шибанул смрадный дух. Его рожа брезгливо перекосилась.

– Давай, пей, пей, интеллигент сраный! – прикрикнула Клеопатра. – Или ты нас не уважаешь?

В эту минуту Железный Змий вздрогнул, лязгнул суставами и тронулся с места.

Продолжение 22 Чёртовня

Кен хлопнул дверцей, и она мягко чавкнула в вечерней тишине. Машина покатила по дороге, а он остался стоять на её обочине, с жёлтым портфелем в руке. В голове было пусто.

Он и понятия не имел, как оказался в этой легковушке. Что было с ним, когда он ехал в ней, он тоже не помнил – не мог даже воскресить в памяти облик шофера, который его вёз. Зачем он вышел из автомобиля, он тоже не знал.

Когда машина скрылась из виду, Кен зашагал по дороге. Вокруг него тянулись поля с редкими перелесками. Уже вечерело, и низкие грозовые тучи обложили все небо. Сырой сизый воздух был неподвижен, как вода в стакане.

Он двинулся по желтой грунтовке… Потом свернул на боковой шлях.

Долго ли он шел по нему? Час, полтора? Время исчезло, оно сжалось в некую упругую точку. И, вместе с тем, эта точка вмещала в себя очень многое: и этот путь по проселочной дороге, и какие-то события, происходящие в иных сферах бытия – события, которые (он интуитивно угадывал это!) оказывали влияние и на его судьбу.

Сердце влекло его в родной город – в те места, где прошли его детство и юность, где оставалась семья, и где был его дом. В какой-то мере, его сейчас можно было бы сравнить с беззащитным котенком, брошенным хозяевами за многие километры от своего жилища.

Как это животное находит дорогу домой? Чем оно руководствуется? Каким образом настраивается на волны тепла и домашнего уюта, входит в сферу привязанности к своим хозяевам? Где тот загадочный компас, что указывает ему верное направление?

И вот этот четвероногий странник, обдирая лапы, тощий, голодный, покрывает огромные расстояния, преодолевает реки и, неведомым никому образом, возвращается домой.

Не таким ли инстинктом руководствовался и Кен, сворачивая на эту тропу? Что было там, в конце этой разбитой грунтовки?

Кен вышел из небольшой рощицы, и его взору открылся полустанок.

У одноколейки стояли люди – человек так двенадцать, или, может быть, пятнадцать. Кен подошел к ним и спросил у какой-то женщины, скоро ли прибудет поезд. Она сказала, что он уже вот-вот подойдет. А куда он идет? Женщина посмотрела на него так, точно он свалился с Луны. «В Благовещенск, куда же еще?»

Отлично, подумалось ему. От Благовещенска до его родного Славянска – всего полтора часа езды наФантомасе. Но у него не было денег на билет, и это беспокоило его, однако он постарался задвинуть эту мысль куда подальше, на задворки своего сознания. В конце концов, Фантомас был обычным пригородным дизель-поездом, а не каким-то международным экспрессом, так что он попробует проехать и без билета…

Засветились белые лучи прожекторов, и через минуту-другую грохочущий состав с матово светящимися рамами окон, затормозил у низкой бетонной платформы. Пассажиры устремились к вагонам. Несмотря на свою малочисленность, они устроили страшную давку – словно при штурме Очакова. Кен вломился в поезд одним из первых, проскакал по проходу и плюхнулся на свободное место у окна.

Он вытянул ноги, вынул из портфеля газету, развернул её и сделал вид, что читает. В вагон врывались все новые пассажиры. Они рыскали по узкому проходу, громко перекликаясь и рассаживаясь тут и там. Скрипнули тормоза… За окном поплыли темные силуэты строений, потянулись черные, почти неразличимые в густых сумерках ландшафты полей. Поезд слегка покачивало, слышался мерный перестук колес. В рубиновом свете потолочных софитов появилась проводница. Она шла по истертой ковровой дорожке, обилечивая вновь вошедших пассажиров. Кен заметил её, как только она показалась в коридоре, и еще глубже зарылся носом в газету.

Он притаился, чувствуя себя изгоем, человеком второго сорта. В ушах звенел бесстрастный голос, смахивающий на голос робота-автомата:

– Вошедшие, приобретаем билетики! Кто еще не оплатил проезд?

Она приближалась. Неотвратимо, как сама судьба. Судьба в образе уже пожилой женщины в синей железнодорожной униформе, с лицом усталым и лишенным всяких эмоций.

– Вошедшие, приобретаем билетики!

Сидящая напротив Кена тетка раскрыла свой кошелек и ковырялась в нем толстыми пальцами. Во время посадки, она взобрала́сь на подножку первой, словно суворовский солдат, загородив своей необъятной тушей весь проход. Тяжело дыша, она ухватилась за поручни руками-окороками и все никак не могла вскарабкаться в тамбур вагона, и Кен поневоле вынужден был созерцать ее упитанный зад…

– Кто еще не оплатил проезд?

Толстозадая, наконец, выковыряла из своего кошелька деньги и протянула их проводнице.

– Мне до Буденовска.

Получив билет, тетка сунула его в кармашек вязаной кофточки. Кен вдавился в угол. Он загородился газетой, точно желая сделаться человеком-невидимкой. До его слуха донеслись скрипучие слова:

– Мужчина! А вы что расселись, словно в избе-читальне?

Непонятно, на что он надеялся?

– Та вы шо, оглохли, чи шо? Я к вам обращаюсь!

Он высунул нос из газеты:

– Га?

– Оплачиваем проезд!

Теперь в её голосе ему почудились нотки лениво рычащей тигрицы. Кен отложил газету, и его губы дрогнули в некоем подобии улыбки; он похлопал себя по карманам пиджака. Потом полез в один карман, в другой… Его не покидало ощущение того, что все это происходит в каком-то фантасмагорическом мире.

Однако же вагон был материальным, а не сотканным из его сновидений, и он ехал в нём под мерный перестук колес – в этом не могло быть никаких сомнений. И за проезд – он отдавал себе в этом отчет – надо было заплатить. Так почему же весь этот диалог с проводницей казался ему таким нелепым? Отчего ему чудилось, что тут что-то не так?

– Ну, шо вы там копаетесь, как жук в навозе?

Она могла позволить себе быть грубой. Он выдавил из себя вымученную улыбку и развёл руки:

– А я, кажется, потерял кошелек.

– Так, значит, заяц?

Всё. Слово было произнесено, и теперь все открылось. Он – заяц, человек без билета, ему не место среди добропорядочных людей.

Кен почувствовал, что взоры пассажиров обратились к нему. Он взмок, и его лоб покрылся испариной. Толстозадая надменно искривила свои сальные губы-лепешки и трубно высморкалась в носовой платок. Похоже, его отчаянное положение ни у кого не вызывало сочувствия.

Кен приложил ладонь к груди:

– Обождите. Сейчас я вам все объясню. У меня, наверное, сперли кошелек, понимаете? А мне необходимо попасть в Славянск. Там мой дом, моя семья! Понимаете?

Он поднял на нее глаза, светящиеся мольбой. Такой взор мог бы растопить и каменное сердце. И услышал в ответ:

– Это ваши проблемы.

Он понурился.

О чём можно было говорить с человеком, который заявляет тебе: «Это ваши проблемы?»

– Оплачивайте проезд. Или вставайте – и идем к бригадиру.

Кен поднялся со скамьи.

Странно, странно устроен человек. Он наперед знал, что его высадят. И, вместе с тем, в душе его те́плилась надежда, что проводница сжалится над ним и позволит ему доехать до Благовещенска. Но – чуда не случилось.

Он встал со скамьи и покорно поплелся за ней по истоптанной ковровой дорожке. Позади него раздались голоса:

– А куда это его повели?

– К бригадиру.

– И што же он натворил?

– А, безбилетник! Говорит, что у него украли кошелек.

– Ага! Такой сам у кого хош чемодан сопрет!

В задрипанной купешке, за проржавевшим бачком для питьевой воды, сидел на скамье невзрачный мужичок в форменном пиджаке с расстёгнутым сальным воротом, под которым виднелось несвежее нижнее белье. Откидной столик у окна был заставлен немытыми стаканами в подстаканниках.

– Ну, шо, Тамара? – спросил мужичок. – Порядок?

– Мугу…

– А это шо ещё за голубь мира?

– Та заяц. Брешет, шо у него сперли кошелек.

– А-а… – бригадир потянулся. – Старая песня о главном…

Вагонному боссу было, наверное, лет под сорок. Физиономия какая-то безликая, словно потрёпанная тряпка. Такого не выделишь взглядом из толпы. Кен почему-то был уверен, что под его железнодорожной фуражкой скрывается плешь.

– Так шо, гражданин? Не желаем покупать билет? – спросил бригадир начальственным тоном. – Желаем проехать на шару, за казенный счет?

– Так я же уже объяснял вашей проводнице, что у меня куда-то подевался кошелек, – сказал Кен. – Не знаю, то ли я потерял его где-то, то ли у меня его украли… Понимаете?

– Понимам, – сказал бригадир с ухмылкой. – Отчего же не понимать? А вот, допустим, вы пришли в магазин, и говорите там, к примеру сказать, что, так мол, и так, мне необходимо приобрести пальто и ботинки. И заявляете при этом, что у вас украли кошелек. И как вы считаете, отпустят вам продавцы товар задаром?

– Но мы же не в магазине! – возразил Кен.

– О! Вот, значит, как вы рассуждаете! Значит, вы, полагаете, что в магазине на халяву взять товар нельзя – а в поезде на халяву проехать можно? Так?

– Нет, – сказал Кен. – Я этого не говорил. Я просто прошу вас войти в моё положение и помочь мне найти какой-нибудь выход!

– Что ж, выход мы найдем, – сказал бригадир. – И очень скоро. Тамара, сколько там еще осталось до Баштановки?

– Минут сорок.

– Ну, вот, на Баштановке и будет ваш коронный выход. С песней и с плясками. Если, конечно, вы не оплатите проезд.

– Но я же прошу вас, понимаете, очень, очень прошу войти в мое положение! – Кен приложил руку к сердцу. – Ведь мы же все – люди, и должны помогать друг другу, не так ли?

Войти в купе ему не предложили, и он торчал в коридоре у открытой двери. Да и, после того, как в него вошла проводница, места там оставалось не больше, чем в мышеловке. Бригадир придал своей физиономии величественный вид, взялся за козырек и поправил фуражку.

– Я вижу, гражданин, что вы так ничего и не поняли. Так вот, я вам сейчас всё объясню популярно. Вы знаете, что такое подвижной железнодорожный состав? И вообще, что такое железная дорога? Ну, так послушайте. Для того чтобы мы сейчас с вами могли ехать в этом вагоне, трудятся тысячи людей! Ведь железнодорожную колею надо было кому-то проложить, не так ли? Поезда же по воздуху не летают? Нужно было изготовить шпалы, рельсы… Понимаете, нет? А потом надо было еще построить станции, горки, железнодорожные вокзалы. А поезда? А вагоны? Вы что же, полагаете, что все это прилетело к нам с Марса? Нет, многоуважаемый гражданин заяц. За всем этим стоит труд многих, и очень многих людей. А теперь прибавьте сюда еще машинистов, обходчиков, ремонтников, стрелочников, кассиров… Это что же, по-вашему – все шухры-мухры? И, наконец, – он потряс пальцем перед своим носом. – Проводники! Эта же целая армия железнодорожных работников! И, причем, работников очень и очень высокой квалификации! Которых надо ещё обучить, обуть-одеть, и которым – вы только представьте себе это! – надо ещё  и платить за их труд! А вы как думали? Что вагоны бегают по рельсам по мановению волшебной палочки? Нет, многоуважаемый гражданин заяц, подвижной железнодорожный состав двигается по рельсам благодаря усилиям огромного коллектива! И все это, вместе взятое, знаете, как называется? Ин-фра-структура!

Он произнес это словцо по слогам – гляди, мол, какие мудреные словечки мы знаем!

– И в этой инфраструктуре, – продолжал витийствовать бригадир с весьма довольной рожей, – предусмотрены также и контролеры, чтобы вылавливать всяких зайцев, не желающих покупать билеты. Разных там любителей проехать на шару. Фармазонов, которые рассказывают нам байки об украденных кошельках.

– Но я…

– Цыц! – властным движением руки осадило его вагонное начальство. – Только не надо нам тут ля-ля! Ты знаешь, сколько я перевидал на своем веку всяких шаровиков? Да если их всех привести сюда – то и вагона этого не хватит! И все они поют мне одни и те же песни. А мы, – бригадир постучал себя заскорузлыми пальцами по впалой груди, – действуем строго по инструкции! И инструкция не велит нам провозить зайцев. Понятно? Но если бы мы даже сделали бы для тебя исключение и пошли на такое вопиющее нарушение инструкции – то в нашей системе ещё предусмотрены и такие люди, как ревизоры, в чьи функции входит контроль за нашей служебной деятельностью. И если они обнаружат, что мы укрываем зайца – ты знаешь, чем это нам грозит?

А ничем, подумалось Кену. Одна шайка-лейка. Но вслух он, подыгрывая этому краснобаю, спросил:

– И чем же?

– А тем, что нас могут лишить премии! Или вообще вытурить с работы к едрене-фене. А нам это надо? У нас, кстати, тоже – и семьи и дети есть. Вот и объясни мне теперь, многоуважаемый гражданин заяц, с какой это стати я должен из-за тебя подставлять свою голову под топор?

– Хорошо, – сказал Кен. – Я отдам вам свои часы.

Он ощупал рукой запястье, но часов на нём не оказалось.

– Вот черт…

Бригадир усмехнулся:

– Что? И часы украли тоже?

– Не знаю. Может быть, сломался браслет, и я их где-то обронил.

– Так, значит, ни часов, ни денег нет? – строго прокомментировал вагонный царь и бог. – Так зачем же вы тогда садились на поезд? Чтобы спереть у кого-нибудь чемодан?

– Да что вы такое говорите? – возмутился Кен. – Как вам не стыдно?

– Вот што, гражданин, – произнес бригадир суровым тоном, – или оплачивайте проезд – и ехайте до своего Благовещенска в свое полное удовольствие, как все нормальные люди. Или я сейчас вызову по телефону наряд милиции – и они живо определят вас в обезьянник. Хы! Будет он мне тут ещё права качать!

Царь и бог снял фуражку и вытер с темечка капли пота несвежим носовым платком. Как и предвидел Кен, череп у него оказался совершенно голым, как школьный глобус – хоть бери указку и изучай по нему географию. Бригадир сунул платок в карман пиджака и опять надел фуражку.

– Ну, шо там, Тамара? Сколько еще до Баштановки?

– Та минут двадцать.

В подстаканниках тихонько тренькали стаканы. На верхних полках лежали свернутые в рулоны матрацы, нависая над головами проводников, как гробы. В мутном мареве рубиновых софитов физиономии проводников казались похожими на рожи мертвецов. Очумевший от скуки бригадир вновь принялся витийствовать. Мысли его текли по уже проторенному руслу. Только теперь вместо магазина, в котором Кен решил взять «на шару» пальто и ботинки, выступал универсальный магазин, где он хотел приобрести «на халяву» телевизор и холодильник. Развивая эту благодатную тему, бригадир добрался, наконец, и до фешенебельного ресторана, в котором Кен норовил заказать себе шикарный ужин, кося при этом под дурачка и не имея в своем кармане ни шиша. Наконец этот Спиноза опустился на ступеньку ниже, и принялся поразмышлять о том, что могло бы произойти, если бы да кабы Кен вознамерился выпить на шару чашечку кофе каком-нибудь кафе?

Вагон плавно покачивало на пологих поворотах. Матрацы-гробы на верхних полках отбрасывали мрачные тени. Бригадир продолжал без устали молоть языком, словно он подрядился развлекать своей болтовней безбилетного пассажира. Ему бы министром путей сообщения быть, думалось Кену. Никак не меньше.

– Баштоновка! – возвестила Тамара.

На этой станции его повели на выход. И как не протестовал Кен, как ни упрашивал оставить его в вагоне – ему всё-таки пришлось спрыгнуть с подножки на перрон в полосу какого-то странного белесого дыма.

2

Ведущий программы «Паранормальные миры» Андрей Цветков произнес:

– В поселке Новые Кулички убит гражданин Халилов Арсен Махмудович, 1958 года рождения.

На экране телевизора Цветков выглядел внушительно – крепкий, подтянутый, уверенный в себе мужчина лет тридцати, или чуть более того. С цепким взором стальных проницательных глаз и обветренной ветрами дальних странствий медовой кожей скуластого лица. У него был уверенный голос доброго сказочника, уводящего за собой телезрителя в неведомые, таинственные дали…

Это был бывалый путешественник, тертый журналист, пытливый собиратель фольклора и очень тонкий аналитик, одетый в грубые потрепанные джинсы, бордовую водолазку и серую штормовку, в которой было так удобно сиживать у ночного костра, в какой-нибудь таежной глухомани. Или карабкаться по хребту зловредной Шайтан-горы в поисках захоронения Чингиз-хана, спускаться в разломы глубоких ущелий с неимоверной концентрацией антител и всяческой отрицательной энергетики, от которой зашкаливают, а порой и вообще перегорают приборы. И там, в чернильном зеве подземных галерей, у какого-нибудь безмолвного мёртвого озера, окутанного упругими торсионными полями, прислушиваться к леденящей кровь поступи некоего духа – хозяина подземных недр. А также различать жуткие стоны несчастных существ, поднимающиеся из центра Земли. И с дрожью в коленях, со вздыбленными от ужаса волосами наблюдать странные свечения, обладающие всеми признаками разумных существ, которые затем каким-то мистическим образом исчезают с пленок кинокамер и фотоаппаратов. В таком прикиде удобно закатиться и в кабак, и пить там водку со старинным приятелем, толкуя «за жисть». И достичь с ним консенсуса по одному из ключевых вопросов бытия: «Все женщины – стервы. А уж их жёны – и подавно». А потом пожать друг другу потные руки и нетвердой походкой разойтись по своим углам. А на следующий день, в тех же самых джинсах, и в той же неизменной штормовке, нанести визит самородку-ученому с двойной птичьей фамилией, к какому-нибудь Гусеву-Лебеву, еще пока не признанному в снобистских академических кругах, триста лет не выходящих из заезженного круга старых парадигм. И взять у него интервью, до основ опровергающее не только теорию относительности Альберта Эйнштейна, но и старые заплесневелые законы Исаака Ньютона, на которых зиждется вся школьная физика. Очень хорош этот «прикид» и тут, на телевидении канала НТВ, когда на экране вдруг появляется кровоточащий кварцевым свечением логотип передачи на глухой черной подложке, начертанный вертикально, в два столбца, подобно китайским иероглифам, и который сменяет свои очертания под заунывно-скрежещущие звуки бог весть каких музыкальных инструментов. А затем расползается по сторонам, как створки двери или театрального занавеса, за которыми обнажается длинный пустынный коридор бесконечного лабиринта, набегающий на телезрителя во всевозможных ракурсах, и в который прямо из стены выходит Андрей Цветков своей собственной персоной. Он бесстрастно топает по длинному изломанному лабиринту в своем простецком «прикиде». И его ноги в кроссовках фирмы Адидас, взятые крупным планом, наконец, утверждаются в центре черного квадрата – увеличенной копии знаменитого шедевра Казимира Малевича. И Андрей Цветков стоит в профиль к телезрителю на этом гениальном квадрате, который, по мнению знатоков, таит в себе бездну сакрального смысла. После чего, подобно некой статуе на вращающейся платформе, разворачивается недвижимым корпусом вокруг своей оси, и становится к зрителю анфас.

«В эфире программа «Паранормальные миры и я, ее ведущий, Андрей Цветков» – вещает Андрей Цветков своим сочным убедительным баритоном, и тут же берет быка за рога: «В поселке Новые Кулички был убит гражданин Халилов Арсен Махмудович, 1958 года рождения…»

3

Ирина Красовская направила пульт управления к экрану, чтобы увеличить громкость звука, поскольку все таинственное, мистическое, потустороннее вызывало у нее жгучий интерес. Летающие тарелки, параллельные миры, магия, колдовство – все это так будоражит ее воображение! И ведущий программы, Андрей Цветков – такая лапочка, такая прелесть!

И она сидит перед телевизором, словно прикованная к нему тайными сладострастными цепями. Отчего же так печально её сердце, а голова плавает, словно в тумане?

С таким парнем, как он, она могла бы спуститься на плоту по какой-нибудь бурной горной реке и к чертям на кулички. И погрузиться с ним в батискафе на дно Байкала в поисках баз инопланетных цивилизаций, и отправиться на раскопки Алтайских дольменов, и прыгать с ним, в льняной рубахе, расшитой славянскими рунами, через дымящиеся костры под звон бубенцов и глухие уханья бубнов старых шаманов. И заночевать с ним после длинного, трудного перехода в каком-нибудь заброшенном охотничьем домике, в забытом Богом медвежьем углу. И…

Бог ты мой! Как красиво двигаются его губы, как точны, скупы и, в то же время, выразительны его жесты… Как лаконично, сухо и беспристрастно выстреливает он свои фразы – и они бьют ей прямо в сердце.

Но… увы!  Всё это только пустые мечтания, которыми искушает её враг рода человеческого. Ведь Ирина Красовская – верная жена, она посещает церковь, причащается святых Таин, внимает пламенным проповедям Отца Иннокентия и прекрасно осознает, что прелюбодеяние – пусть даже и мысленное – это великий грех, за который потом придется держать ответ на страшном суде!

Продолжение 2