Вот уж не думал, не гадал Конфеткин, что госпожа Бебиана окажется такой охотницей до всяческих россказней!

Каждый вечер она ужинала с ним наедине, при романтическом сиянии свечей, наряжаясь при этом в самые дерзкие поволоки.

И всякий раз после ужина она просила его рассказать ей сказку.

Не желая особо напрягаться, Конфеткин принялся за пересказ сочинений Александра Сергеевича Пушкина.

В течении долгих вечеров он потчевал её сказками о Царе Салтане, о мертвой царевне и семи богатырях, о золотом петушке и о Руслане и Людмиле. Госпожа Бебиана была в восторге!

Затем наступил черед Андерсена (Снежная королева, Гадкий утенок, Огниво) после чего в игру вступили братья Гримм: (Красная Шапочка, Бременские музыканты, Двенадцать братьев.) Наконец в ход пошли корейские сказки и сказки народов севера – их Конфеткин тоже знал неплохо.

Одним словом, комиссар Конфеткин стал для госпожи Бебианы чем-то вроде записной Шахерезады. Но ведь он – не ходячая библиотека. Что станет, когда исчерпается весь запас его сказок?

Дни летели за днями, и каждый вечер госпожа Бебиана с нетерпением ожидала «Вакулу», дабы отужинать с ним и выслушать очередную небылицу. И каждый раз она принимала такие обольстительные позы, возлежа на диване, которые могли бы соблазнить даже и мёртвого. И декольте на её платье становилось все смелее и откровеннее, и через полупрозрачные шелка Конфеткин мог созерцать почти все её женские прелести.

Это был неравный бой – бой женских чар с его мальчишеской целомудренностью.

Госпожа Бебиана наступала по всем фронтам во всеоружии своей красы и обаяния. Она сражалась с ним стрелами своих томных взоров, улыбками искусно подкрашенных губ, томными вздохами и вкрадчивыми речами.

Её грудь (оружие потрясающей мощи!) бывала при этом практически обнажена, и от царицы веяло таким теплом, такой притягательной нежностью…

А что мог противопоставить ей комиссар Конфеткин – этот несгибаемый, но совершенно неопытный воин на поле эротических баталий?

Пожалуй, даже такая гремучая змея, как госпожа Кривогорбатова, была бы для него не столь опасна! Ведь та вызывала в нём отвращение.  А эта…

Госпожа Бебиана повадилась являться к нему даже и во снах! И причем, в таких обольстительных видах! Она заползала в его мысли, распаляла его чувства, и комиссар чувствовал, что он балансирует на самом краю. Еще чуть-чуть – и он сорвётся в пропасть…

А царица – та ещё штучка! То предложит ему, с видом святой невинности, приложить ухо к её полной молочно-белой груди, чтобы послушать, как взволнованно бьется её сердце. Или начнет жаловаться ему на то, что у нее, якобы, покалывает шея, или ноет спина, или крутит нога, и попросит его помассировать её тело…

Пожалуй, даже и прекрасному Иосифу не приходилось так туго в его схватке с женой Потифара. Ведь когда на тебя наседает такая красотка, как госпожа Бебиана, а тебе только семнадцать лет…

А тут ещё бес попутал его попросить у этого меланхоличного парня кифару, когда тот исполнял свои страдальческие куплетики. Ведь Конфеткин не дурно играл на гитаре и знал множество дворовых песенок. Так что его желание побренчать на этой рогатой штуковине было вполне понятным. Вот он и запел, на свою бедную головушку, одну из старинных баллад под мелодичный перебор струн:

Звени, бубенчик мой, звени,

Кифара, пой шута напевы.

Я расскажу вам о любви.

Шута с прекрасной королевой.

В одном из замков короля,

И у прекрасной королевы,

Жил шут, любимец короля,

Король любил его напевы.

Раз королева говорит:

«Мой шут, пропой мне серенаду,

И коль затронешь сердце мне

Получишь поцелуй в награду.»

И шут запел, и песнь лилась,

Как с гор сбегающие струи.

И ночь пришла, и шут узнал,

Любви прекрасной поцелуи…

И до того задушевно исполнял Конфеткин эту песенку, что, когда дело дошло до роковой развязки, и отрубленная голова шута упала к ногам прекрасной королевы, госпожа Бебиана прослезилась. А уж после того как неутешная королева родила мальчика, весьма похожего на шута, и стала ходить с ним на могилу его отца…

Одним словом, царица была покорена музыкальными талантами комиссара Конфеткина и стала упрашивать его исполнить что-нибудь еще. И Конфеткин не стал кочевряжиться, затянул звонким молодецким голосом:

Сыпал снег буланому под ноги,

В спину дул попутный ветерок…

Вот тогда-то и нашла свое подтверждение старая народная мудрость: «Кто везет – того и грузят».

Как-то в школе он, по простоте душевной, оформил стенгазету. И до того здорово у него это вышло, что с той поры учительница вменила ему это дело в обязанность. Примерно та же история повторилась и сейчас.

Стоило Конфеткину проявить перед госпожой Бебианой свои музыкальные способности – как он тут же был удостоен высокой чести выступать перед нею не только в роли штатной Шахерезады, но также и в качестве придворного менестреля.

…Как-то вечером сидел Конфеткин в своей светелке и глядел в окошко. Ему не спалось, и тяжелые думы угрюмо ворочались в его голове.

Зачем он сюда попал? Чтобы лопать от пуза всякие разносолы да почивать на пуховых перинах? Шататься день-деньской из угла в угол, одурев от лени, словно персидский падишах и услаждать слух Бебианы разными песенками, бренча на кифаре?

Отведенная ему светлица находилась в башенке, и в её окошко, за частоколом и вершинами деревьев, была видна стальная гладь озера, по которой, словно по рыбьей чешуе, скользила лунная дорожка.

Эх, уйти бы куда подальше по этой дорожке…

Что он потерял здесь, в этой стране эбеновых людей?

В его памяти всплыл острог в Васильках, набитый мальцами, и жалобный плач одного мальчика: «Ма-моч-ка! Не хочу, чтобы меня изжарили на вертеле… Я домой хочу, к маме!»

И вдруг Конфеткина пронзил чей-то укоризненный взгляд, брошенный как бы с небесных высей. И как бы некий голос сказал ему в сердце его: «Что, лежишь на перинах, да позевываешь? Люди ждут от тебя помощи ­– а ты? Почему ты не выбираешься отсюда, и не идешь за живой водой?

Но как? – воззвал он к небесам.

Небеса не ответили.

Территория эбеновых людей была обнесена частоколом, и выходить за его периметр ему не разрешалось. На деревьях день и ночь торчали летающие человекомуравьи, охраняя береговую часть острова – мышь не проскочит… А и проскочишь – что потом?

Сколько уже раз спускался Конфеткин, в потаенных своих мечтаниях, с башенки во двор, затем взбирался на старый ветвистый орех, перескакивал через частокол… а дальше-то что? Его заметят, прежде чем он достигнет берега. Да и вплавь, по такой студеной воде, не уйти… Нужна лодка!

Он прокручивал ситуацию и так, и этак…

В дверь постучали.

– Да? – сказал Конфеткин, отрываясь от дум.

Дверь отворилась и в горницу протиснулся придворный человекомуравей.

– Госпожа Бебиана просит вас прийти в изумрудную комнату, – произнес он, приподнимая локти, словно птица крылья, и шаркая ножкой с изящным поклоном. 

– А что случилось?

– Не могу знать-с.                       

– Ладно. Скажи, сейчас буду.

– Мне велено вас сопровождать.

– С чего бы это?

Человекомуравей развел широкими кружевными рукавами.

Странно, подумал Конфеткин. Ведь он недавно расстался с ней. Что это снова ей вдруг приспичило?

Он поднялся со стула и сказал:

– Хорошо, пошли, дружище.

Слуга привел его в изумрудную комнату и указал диван:

– Госпожа Бебиана велела подождать её здесь.

Конфеткин сдвинул плечами и опустился на мягкое сиденье. Он еще не бывал в изумрудной комнате, и потому принялся осматривать её цепким взглядом детектива.

Стены оклеены зелеными тканями… у окошка – элегантный столик. На нем – зажженная свеча, разные безделки. Сбоку от стола – открытая дверь в какую-то комнату, и в ней виднеется трюмо, освещенное большими толстыми свечами в тяжелых канделябрах.  Рядом с трюмо – малиновая банкетка…

Скорее всего, это будуар царицы, и он находится в её приемной, рассудил комиссар. Но зачем ей понадобилось видеть его в столь поздний час? Спеть колыбельную бесенку? Или рассказать на ночь еще одну сказочку бабушки Арины?

Конфеткин отвел взор от раскрытых дверей. Когда он снова посмотрел туда – госпожа Бебиана была уже там.

Она снимала с себя одежды, повернувшись к нему вполоборота, и складывала их на банкетку. Раздевшись догола, госпожа Бебиана принялась осматривать себя в трюмо. Конфеткин смотрел на неё, как зачарованный, не в силах отвести взора.

Наконец, титаническим усилием воли, он всё же оторвал взгляд от обнаженной царицы, поднялся с дивана и поспешил убраться восвояси, но у двери путь ему преградили два стражника, скрестив перед его грудью бердыши.

– В чем дело, ребята? – спросил комиссар.

– Извольте вернуться обратно.

– Почему?

– Такова воля госпожи Бебианы.

Пришлось подчиниться.

Теперь он уже не рисковал глазеть по сторонам, а ступал по ковру, потупив очи.

Он снова опустился на диван и упер взор в пол. Послышались легкие шаги, но он глаз так и не поднял. Царица подошла к нему.

– О, Вакула, – нежно проворковала она. – Отчего ты так хмур и сердит, что даже не хочешь посмотреть на меня? Что случилось?

Осторожно, очень осторожно он поднял голову и краешком глаза посмотрел на неё.

Слава Богу, она была одета!

На ней был малиновый халат, в котором она выглядела просто бесподобно!

– Ничего, – буркнул Конфеткин и нервно мазанул рукой по своему носу.

Она игриво помахала ему пальчиком:

– Ничего? Признайся, о, Вакула, ведь ты же подглядывал за мной, когда я раздевалась, и это смутило тебя.

Он густо покраснел.

– А ведомо ли тебе, мой милый мальчик, что в нашей стране никто смеет созерцать обнаженную царицу, кроме её мужей? И если кто-то другой дерзнёт сделать это – он лишается головы?

– Вот как… – сказал Конфеткин. – Так, значит, всё это было подстроено… Понятно!

– Подстроено? – прелестные губы Бебианы изогнулись в лукавой улыбке. – А хотя бы и так? Ведь ты же мог отвратить свой взор и не смотреть на меня, не так ли? Но вместо этого ты пожирал меня глазами. Или я не права? Ведь в своих мыслях ты уже обладал мною. Так почему бы тебе не перейти к делу прямо сейчас?

Конфеткин закусил губу.

– Ну, смелее же, Вакула… Не робей! – подбадривала царица. – Уверяю тебя, это не так уж и страшно. Или я недостаточно хороша для тебя? Ведь тебе же и самому хочется этого, я же вижу. Кого ты так страшишься? Буку?

Конфеткин промолчал, и госпожа Бебиана, досадливо нахмурив брови, сказала:

– Ну, ладно, как знаешь. Я навязываться не привыкла… Даю тебе три дня на размышления. И, либо ты, в течение этого срока, познаешь меня – либо лишишься головы.

Продолжение 26. Гости с Затулья

Комиссар Конфеткин сидел в одиночной камере, ожидая очередного допроса. А в том, что его вызовут опять, сомневаться не приходилось – слишком уж далеко зашла игра, и просто так от него теперь не отстанут. И, значит, ему придётся сделать свой ход.

Он всё обдумал и, как казалось ему, рассчитал правильно. Но кто знает, что замышляла эта чёртова кукла? И клюнет ли она на его наживку?

Должна, должна клюнуть, думалось Конфеткину. А если нет?

Воздух в кутузке стоял спертый, заплесневелый, как в погребе. Да он и находился в каком-то полуподвале. Под потолком, впрочем, виднелось небольшое оконце, забранное решетками, и через него скупо сочится бледный утренний свет, но небо в него всё равно не увидишь. Очевидно, камера была в цокольном этаже, и её интерьер был выдержан в стиле минимализма: у каменной стены – лежак, в углу – параша. Вот, собственно, и вся нехитрая обстановка его нынешних апартаментов.

В эту темницу он был переведён из общего барака, и на следующее же утро его повели на допрос. Темничный страж – дядька с опухшим, нездорового цвета лицом и оттопыренными ушами, повёл его куда-то вверх по узким переходам. Они прошли два лестничных марша и попали в просторный коридор, проследовали по нему к огромным дверям с причудливой резьбой, и, наконец, очутились в зале поистине колоссальных размеров.

Впрочем, иначе и быть не могло. Если учесть габариты той лощенной куклы, что царственно восседала на золочёном стуле за столом такой высоты, что Конфеткину на него можно было бы запрыгнуть, лишь вооружившись шестом.

Этот великан был не кем иным, как подголемом Анабелой – тем самым великаном с фарфоровым лицом, что привел в ступор двух ланцепупов – Ланца и Пупа, когда те конвоировали подозрительного отрока (то бишь Конфеткина) к ланцепупоголему Лори. Вблизи это существо выглядело ещё более устрашающе, и не потому вовсе, что своей мощью оно не уступало и слону, или же имело такой уж свирепый вид. Напротив, черты его лица были женственны, уста и очи искусно подведены, а щёки нарумянены. Длинное платье из мягкой ткани, подбитое широкой красно-белой каймой и одетый поверх него синий фартук, усеянный золотистыми крестиками и окаймленный лимонным бордюром – всё это сидело на нём довольно красиво, и это создание, пожалуй, могло бы показаться и приятным, если бы от него не исходило нечто зловещее и не веяло такой гордыней.

Кукла шевельнула пальцем, давая знак темничному стражу, и тот приставил к столу лестницу, лежавшую у стены. Страж кивнул на неё Конфеткину, тот взобрался наверх, сделал несколько шагов вперед и оказался в центре стола. В витражные окна пробивался мутный свет, и кукла пристально смотрела на комиссара своим сверлящим взглядом, как бы пытаясь проникнуть в самую глубину его души. Чуть поодаль сидел на невысоком подиуме обладатель гусиных перьев. Анабела разомкнул уста и произнес шелестящим голосом:

– Кто таков будешь?

– Вакула.

– Где живешь?

– На хуторе.

– На каком хуторе?

– Близ Диканьки.

– Где это?

– Так это… того… я же говорю вам, что близ Диканьки.

Этот допрос, пожалуй, был самым сложным. Он не продумал ещё своей линии поведения, и говорил первое, что ему взбредёт в голову.

– С кем ты живешь?

– С бабушкой Ариной, – сымпровизировал Конфеткин.   

– А почему не с матерью?

– Она утонула.

– А отец?

– Медведь задрал.

Позже, анализируя свои реплики, он пришёл к выводу, что кто-то неведомый как бы вкладывал их ему в уста.

– А что ты делал на реке?

– Рыбу ловил.

– И где же твой улов?

– Так не клевало ж ничего, дядя.

– А где твои уды?

– В лодке остались.

– Врешь! – воскликнула кукла. – В твоей лодке удочек не нашли!

Конфеткин затрепетал, как осиновый лист:

– Так украли же, наверно…

– Допустим. Но при тебе был обнаружен меч! Что скажешь на это? Бунтовать вздумал против могучего и всесильного чародея Гарольда Ланцепупа?

– Ну, что вы, что вы! – запротестовал Конфеткин. – У меня и в мыслях такого не было.

– Тогда зачем же он тебе тогда?

– Защищаться.

– От кого?

– Ну, мало ли…

– А разве тебе неведомо, что соколотам запрещено носить мечи?

Конфеткин понурился – как школьник, разбивший мячом окно в классе и теперь уличенный в этом строгим учителем.

– Ладно, с этим мы ещё разберемся позже, – сказал Анабела. – А сейчас скажи-ка мне вот что: зачем ты приплыл в Васильки?

Конфеткин стал на лету сочинять байку:

– Так тут же мой дядя живет. И бабушка Арина мне и говорит: Вакула, деточка моя милая, нынче ночью мне приснился мой сыночек, Никитка. И такой он печальный, да такой болезный. И говорит мне Никитушка: видно, смерть моя приходит, матушка, и так мне напоследок ушицы отведать хочется. А по щеке-то у него слеза ползет. И бает мне бабушка Арина: бери, мол, Вакулушка, отцову лодку, да плыви прямехонько в Васильки, к своему дяде Никите. Да возьми с собою уды отцовы: может быть, рыбку каку-никаку на реке поймаш, да моему Никитушке ушицы сваришь… коли жив ещё…

Анабеле было ведомо об этой диковинной способности людей видеть различные видения во время сна. Но что это такое он, как и прочие подголемы, не знал, а проявлять свое неведение перед этим мальчишкой ему не хотелось.

Он сказал:

– Хорошо. А почему же она тогда сама не поплыла с тобой? Чай, сын её?

– Так ведь слепая же она, – не моргнув глазом, сочинил Конфеткин. – Куда ей плыть? И так по земле еле ходит.

«Слепая – а сны видит!» – подумал Анабела. Как такое возможно?

Он испытующе посмотрел на заключенного:

– А где живет твой дядя?

Вот тут-то комиссару и пригодились разговоры, подслушанные им в бараке.

– Так на Овражной. Мне бабушка Арина так и говорит: ты там спытай, на Овражной улице, Никиту-кожемяку – тебе его хату всякий покажет.

Он чувствовал, что его байка не вызывает у подголема большого доверия, но лучшей у него не было.

– А почему ты стал убегать от Ланца и Пупа, коли чист?

– Так уж больно забоялся их. Шибко они грозные…

Этот ответ показался Анабеле убедительным.

– А не врешь ли ты все это, а? – тем не менее, спросил он. – Учти, мы всё это проверим.

– Конечно! Проверяйте! – комиссар приложил руку к груди, простодушно округляя глаза. – И вы увидите тогда, что я говорю вам чистую правду!

– Ладно… А сейчас ответь мне на такой вопрос… Но гляди, не виляй. Иначе я отдам тебя истязателям. И, поверь мне, на дыбе ты сознаешься во всём. Так что лучше сразу говори все, как есть. Это понятно?

– Да.

– Замечательно, – сказал Анабела. Он сунул руку за белый с чёрными полосами кушак, схваченный у пояса узлом с длинными концами, и вынул оттуда смартфон. – Что это такое? 

Конфеткин сдвинул плечами:

– Не знаю.

– Вот как? – Анабела не спускал с него лучистых очей. – Но эту вещь нашли в твоём кармане. Разве не так?

– Так.

– И ты не можешь сказать, что это такое?

– Нет.

– Выходит, ты ведаешь даже, что лежит у тебя в кармане, а?

– Так я же эту штуку нашёл, – пояснил комиссар.

– Где нашёл?

– В лесу.

– А где это было, ты показать можешь?

– Конечно! – с готовностью сказал Конфеткин.

Обладатель перьев старательно записывал его показания.

Минуло три недели. За это время его вызывали на допросы множество раз, и он неукоснительно следовал своей легенде. Постепенно она обрастала множеством подробностей, как кость мясом. Дабы оживить сюжет, он вкраплял в свои байки некоторые пикантные подробности, без зазрения совести плагиируя их у Гоголя из его «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Все его показания тщательно проверяли, и в результате этих проверок было установлено:

На улице Овражной действительно проживали Никиты – причем, аж целых три, и среди них – один Кожемяка. Однако побеседовать с последним не удалось, поскольку он недавно скончался после болезни. Это косвенным образом подтверждало слова узника о вещем сне бабушки Арины, однако же саму бабушку Арину найти пока не удавалось, хотя усилий для к этому было приложено немало.

В результате поисков, предпринятых ланцепупами Анабелы, удалось выявить аж целых три Диканьки, расположенных вблизи водных артерий, по которым можно было бы приплыть в Васильки, и в них обнаружено семь бабушек Арин. Две из них были слепы, как кроты, а одна видела плохо. Все бабушки Арины пошли в отказ – ни одна не захотела признавать Вакулу своим внуком.

Повторные допросы Ланца и Пупа тоже не принесли ничего нового, напротив, еще больше запутали дело. Теперь они уже не могли с уверенностью сказать, была ли в лодке удочка, или нет. И, следовательно, не могли ни опровергнуть, ни подтвердить слова заключённого Вакулы о том, что он намеревался поудить на реке рыбу для своего дяди.

Да и был ли этот парень Вакулой? Ведь это имя было известно только из его собственных слов…

А между тем все приметы, данные в ориентировке на преступника, совпадали: и возраст, и меч, и то, что он приплыл по реке с той самой стороны, где (предположительно) могла находиться Чаша Слез.

Раскроешь такое дельце – и грудь в орденах. И, глядишь, тебя заберут из этой дыры в стольный град Киев, ко двору самого Гарольда Ланцепупа! И уж там открываются такие перспективы…

Анабела вертел на допросах Вакулу и так, и эдак, пытаясь сбить его с толку, поймать его на противоречиях и – расколоть. Но тот либо говорил правду, либо был слишком уж умён:

– Так ты продолжаешь утверждать, что внук бабушки Арины?

– Ну, да… А кто же еще?

– И твоя мать – Солоха?

– Солоха, – кивал Конфеткин.

– Врешь! – гремел Анабела, не сводя с него хрустального взгляда. – Ни одна бабушка Арина в радиусе пятидесяти верст – ни слепая, ни косая, ни хромая – не признала тебя своим внуком! И ни о какой Солохе никто и слыхом не слыхал!

Конфеткин лишь сдвигал плечами.

– Так, может быть, вы плохо искали?

Случалось, Анабела говорил:

– Погоди! Скоро мы доставим сюда всех бабушек Арин, которые только существуют на белом свете, и посмотрим тогда, как ты выкрутишься. Так что запираться бессмысленно. Отвечай по-хорошему: кто ты такой, и с какой целью явился в Васильки?

Или же восклицал, злорадно потирая руки:

– Ага! А в прошлый раз ты говорил мне совсем другое!

– Ничего другого я вам не говорил, – упрямо стоял на своём комиссар, – и говорить не мог, поскольку что всё, что я говорю вам – это чистая правда.

Допросы, допросы… но рано или поздно им придёт конец. В последний раз Анабела дал ясно понять ему это.

– Вот что, Вакула, или кто ты там есть, – заявил он, сверля его льдистыми очами. – Мне надоело валандаться с тобой. Погостил – пора и честь знать. Дело твоё ясное – яснее не бывает, хотя ты и пытался тут умничать. Материалы на тебя собраны, и все улики свидетельствуют против тебя. Отправлю я тебя в Киев, к Гарольду Ланцепупу – пусть он там с тобой разбирается. Это ведь я такой добряк, что выслушивал все твои сказки столько времени, а у волшебника с такими молодчиками, как ты, разговор один: сотворит из тебя свинью – и на вертел.

Поздно вечером Конфеткин лежал на топчане в одиночной камере и размышлял о своем положении. Оно было аховым, следовало срочно придумать какой-то ход. Иначе…

Звякнул замок, в узилище вошёл темничный страж и повёл его на допрос. И вот комиссар стоит на столе перед этой лощенной куклой.

– Радуйся, о, Вакула, – произнёс Анабела со злорадной улыбкой на изящно подкрашенных устах. – Скоро твои очи узрят великого и могучего чародея Гарольда Ланцепупа, и ты удостоишься великой чести быть поданным, в качестве хорошо прожаренной свиньи, ему на обед. Не всякому выпадает такая удача! Но я позаботился о том, чтобы ты сподобился попасть в желудок нашему государю и напитать своей плотью его божественное чрево. Итак, сегодня мы видимся с тобой в последний раз. И если у тебя есть что сказать мне, говори, потому что больше тебе такой возможности уже не представится.

– О, Анабела, – сказал Конфеткин с понурым видом. – Не посылай меня в Киев, потому что, как ты и сам сказал, меня зажарят там на вертеле, обратив в свинью, а мне этого вовсе не хочется. Да и какая тебе будет от того польза?  Ведь я – простой отрок из Хутора близ Диканьки, который приплыл в Васильки проведать своего дядю Никиту Кожемяку, а вовсе не тот герой из Чаши Слёз, которого ищет твой повелитель. И все, что ты можешь вменить мне в вину – так это меч, который я взял с собой единственно для того, чтобы отбиваться им от разных бродяг, которых, как ты, конечно, и сам знаешь, немало шляется на дорогах. И, если только ты не пошлешь меня на верную погибель, я открою тебе нечто важное, о чем помалкивал до сих пор.

– И что же это? – спросил Анабела, прищуривая глаза и насмешливо улыбаясь.

– Это касается одной вещицы. Той самой, что я нашёл в лесу…

Глаза Анабелы загорелись интересом и Конфеткин понял: клюнул! Он повел дальше:

– Должен признаться, что я кое-что от тебя скрыл…

– И что же именно?

– Я не рассказал тебе, при каких обстоятельствах эта вещь была найдена мною. И если ты пообещаешь не посылать меня в Киев…

– Говори, не торгуйся! А там поглядим…

По сочинениям на вольную тему у Конфеткина всегда были одни сплошные пятерки, и он начал живописать:

– Так вот, дело было так… – он сделал паузу, нагнетая таинственность. – Неподалеку от нашего хутора растёт малина, а её этим летом уродило – видимо невидимо. Пошёл я, значит, в лес по ягоды. Захожу в малинник, и собираю себе малину в лукошко… Когда чу! Слышу чьи-то шаги… Я затаился в кустах, раздвигаю ветки, и… 

Конфеткин поднял на Анабелу округленные глаза.

– Ну?

– Выходит на поляну какой-то отрок, – не сводя невинных глаз с подголема, сказал комиссар. – Кафтан на нём алый, сапоги сафьяновые, а на голове – шапка из куницы. А на боку меч булатный висит. Явно не из нашенских. Я таких бояр раньше и во сне даже не видывал. Когда слышу, музыка какая-то чудная заиграла, и под эту мелодию кто-то песенку поёт. Тут вынимает этот боярин из кармана ту штукенцию, и вижу я, что она вся светится в его руке, как солнце. Тогда он мазнул этак по ней указательным пальцем, и музыка смолкла, а он смотрит в эту хреновину и говорит кому-то. «Кентавр, мол, слушает…» А потом: «Да, да, приплыл нормально, сейчас нахожусь в квадрате Д… Где конкретно? Так у хутора близ Диканьки… ага… да, пока всё идёт тип-топ, ланцепупы меня не обнаружили. Лады, передавай привет Прометею».

И вдруг медведь из малинника как поднимется, да как заревёт. Отрок увидел его – и бежать. А я сижу в кустах – ни жив ни мертв от страха. А боярин тот эту штуку, в которую он говорил, в карман сунуть хотел, да в спешке промазал, и она выпала на землю. Мишка из малинника побежал за ним. А я посидел чуток в кустах, потом вылез, подобрал эту штукенцию, и айда домой.

– А как он выглядел?

– Кто, отрок?

– Ну, не медведь же.

Конфеткин почесал за ухом:

– Ну, видный такой… Большого роста… Плечистый! Волосы русые, длинные, до самых плеч. Глаза голубые… И, кажется – но только я не вполне уверен в этом – родинка на левой щеке…

– С бородой?

– Нет. – Конфеткин отрицательно покачал головой. – Бороды у него не было. Только пушок на скулах, да чуть-чуть чернеют усики над верхней губой.

– Что ты запомнил еще?

– Голос. Такой, знаете ли, басовитый, уверенный в себе голос. Видно, что этот парень из тех, кто привык повелевать.

– Что ж ты раньше об этом молчал?

Конфеткин понурился.

Ясно, подумал Анабела. Не хотел выдавать мессию. Пока не понял, что его отправят к колдуну на вертел. Что ж, его угроза сработала.

– Место, где он потерял эту вещь, показать можешь?

– А как же! – с готовностью воскликнул Конфеткин. – Ведь я там каждый кустик, каждую травинку знаю!

Он услужливо заулыбался. Анабела долго смотрел на узника проницательным взором.

– Ладно. Проверим… – наконец сказал он и погрозил ему пальцем. – Но смотри, Вакула, если только ты водишь меня за нос…

Продолжение 19 Ветер западных перемен

Комиссар нашел себе свободное место и опустился на пол камеры, набитой заключенными. В ней было сыро и холодно. Двое мальчишек неподалеку от него – лет, наверное, по тринадцати – играли в нехитрую игру. Один из них был круглолицый, весноватый, с коротко стриженными русыми волосами и простодушными фиалковыми глазами, а другой – смуглый, шустрый и с вытянутым, как луна на ущербе, лицом.

– В лесу был? – спрашивал тёмноглазый.

– Был, – с протяжной медлительностью отвечал весноватый.

– Волков видел?

– Видел.

– Боялся?

– Не-а.

Тот, кто задавал вопросы, резко взмахнул рукой перед лицом своего товарища, но последний и глазом не мигнул. Он смотрел перед собой ясными очами и добродушно улыбался – значит, волков не испугался.

– А ты как попал сюда? – спросил черноглазый.

– В облаву угодил… – сказал веснушчатый. – Иду домой с рыбалки – когда глядь: передо мной ланцепупы как из-под земли выросли! Я – шмыг во двор, в другой. Хотел уйти огородами, да поймали, гады.

– А сам-то откель будешь?

– С Причальной я. А ты?

– С Овражной…

Конфеткин запомнил названия этих улиц.

Хорошо, что его поместили не в одиночку, подумал он. В общем бараке повеселее, да и проще освоиться в этом чудном мире.

Неподалеку от них какой-то мужичок с окладистой бородой степенно повествовал:

– А я же тогда ещё вот таким вот шкетом был. И бабушка Лёля – пусть земля ей будет пухом! – нам обо всём том и баяла!

– И о чём же это она вам, интересно знать, баяла, а? – спросила какая-то малявка писклявым голоском.

Похоже, здесь был какой-то пересыльный пункт, куда свозили всех подряд – и кривых и хромых, всех тех, кто мог вызвать хоть какое-то подозрение. Основной контингент – подростки и детвора, взрослых почти не было видно…

Изображая из себя любопытного простака, Конфеткин подсел поближе к дядьке.

– А то и баяла, – вел тот неторопливую речь. ­– Всё, как есть, нам расписала. Бывало, сядет под вечер у своей хаты на завалинке, и сидит, на солнышке старые косточки греет. Ну, а мы-то, ребятня голопузая, вокруг нее и вьемся, словно пчелы вокруг меда. И давай к ней приставать: «Бабушка Леля, а, бабушка Леля, расскажи, мол, да расскажи нам сказку!» Ну, она и поведёт речь про старину. Как купец Данило за семь морей ходил; про бабу Йогу и Кощея бессмертного, да про Змея Горыныча и Илью Муромца. А нам-то, малышне, только того и подавай – сидим, рты разинув, слушаем. Вот как-то раз я ей и говорю:

– Бабушка Лель, а, бабушка Лель, так ведь то всё дела-т стародавние. А вот, кабы знать, что нам Доля сейчас прядет?

Опустила бабушка Лёля руку на мою кудряву головку, погладила её, да и вздыхает печально:

– Эх, деточка ты моя милая! Лучше б тебе того и не ведать.

– Это почему же, не ведать, а, бабушка? – пытаю я у нее.

А она мне и отвечает:

– Да потому, что лихие времена грядут на землю русскую…  Много, много бед доведётся ей испытать.

Рассказчик приумолк, кашлянул в горсть руки, призадумался.

– И что же она потом сказывала? – нетерпеливо подогнал писклявый голосок.

Дядька пошевелился, вздохнул печально…

– Хе-хе! Говорила, наступят недобрые времена, и начнут люди забывать заветы своих отцов, и охладеет в них любовь, и сердца их ожесточатся. И пойдёт тогда войной брат на брата, и вспыхнут между ними разные междоусобицы; и начнут они лить почем зря кровушку русскую. И разгневается за то на древнюю Лебедию Господь Вседержитель. И, дабы вразумить народ свой, пошлет испить чашу таких испытаний, каких ещё доселе не видывала наша Земля. И приплывет в те дни по морю-океяну из далеких северных стран колдун окаянный, Гарольд Меченный! И будет у него на лбу клякса черная, а на плечах-то – пара ядовитых змей стоять. И кого укусят те змеи поганые – тот тотчас замертво и падет. И предрекала мне бабушка Леля, что привезет с собою заморский гад семь чёрных воронов, и будут они летать над городами да весями, да все высматривать и выведывать, и накликивать беды-злосчастья на святую Русь. И станут воины злого волшебника грабить и убивать невинных жён да деточек. И создаст в те дни Гарольд Ланцепуп ланцепупов из лесных муравьев – по образу и подобию своему создаст он их; и будут они такие же злобные, как и он, и обликом с людьми схожими, да только росточком поменьше выйдут. И расплодятся они по всей Земле Русской, и будет их видимо-невидимо – как рыб в океане. И начнут они притеснять русский народ. А чтобы управлять этими тварями, слепит он из красной глины куклу огромную, превыше самой высокой сосны, и обожжет её в печи огненной, и искусно раскрасит красками, и вдохнет в нее свой дух поганый. И оживёт та кукла, и наречет ей волшебник имя – Голем Кимберли…

Рассказчик устремил недвижный взор куда сквозь стену барака – быть может, вспоминал свою покойную бабушку Лёлю… Все ожидали продолжения рассказа, затаив дыхание.

– Ну, и что же потом-то? – не выдержал кто-то их ребятни.

– А потом возгордится его Голем, и вознесет свой нос превыше облаков, и восстанет на своего создателя. И тогда Гарольд Меченный убьет Кимберли, и сотворит других кукол, поменьше ростом – те уже как журавли будут, которыми воду из колодцев качают. И наречет он их подголемами…

– А про зеркало волшебное бабушка Лёля сказывала? – не утерпел писклявый.

– А то. И про зеркало, и про то, как увидит колдун в нём Людмилу, и влюбится в неё, как мальчишка – про всё, про всё как есть, сказывала. И что сын великого князя, Святослав Владимирович, к тому времени будет уже повенчан с Людмилою, и всё будет готово их свадьбе, а его дядя, Толерант Леопольдович, станет завидовать ему и пойдет на него войной с ханом Боняком. А мы-то, дурачье голопузое, тогда ей ещё не верили и потешались над ней: Гы-гы! да Га-га! Думали, бабушка Лёля нам новую сказку сочиняет. А потом как сам-то увидел энтих ланцепупов своими собственными глазами…

– И как же вы их увидели, дядя? Расскажите!

– Ну, мне тогда, считай, уж годков тринадцать было. И жили мы в те времена в Белозерке, у самого Киева. И вот пошел я как-то раз с сестрёнкой в лес по грибы. Она, слышь, волнушки с груздями в лукошко собирает, а я вскарабкался на яблоню, и хотел нарвать лесных яблочек… Когда глядь сквозь ветви: батюшки-светы! выходит на опушку какой-то мерзкий старикан. И череп-то у него лысый и зеленый, ровно у жабы, а на нём – пятно в ладонь, как бы метка бесовская, аж на лоб опускается. А на плечах-то змеи стоят! И вот подходит этот упырь к муравейнику, протягивает над ним руку и лопочет что-то на своём чудном наречии, и прямо у меня на глазах муравьи начинают расти, расти, и превращаться в маленьких людей. Я с перепугу чуть было с яблони не рухнул; уж и сам не знаю, как соскользнул вниз, схватил сестрицу за руку и – айда оттуда!

В бараке нависла тишина – тяжелая, зловещая…

– Да-а! – протянул кто-то.

– А про заходняк бабушка Лёля баяла?

– А то…

– И что же она баяла, а?

– А вот послушайте, детки, да на ус мотайте… Посадит меня, бывало, бабушка Лёля перед собой на стул, палец к моему носу приставит, и молвит: «Запомни, Данила! Запад и Западня – эти слова из одного корня растут. Берегись западных ветров!»

– А вы?

– А что я? Сижу, да глазами клипаю. Мал я ещё тогда был, детки, и её слова были сокрыты от меня.

– А про целовальников говорила?

– И про целовальников, холуев этих поганых, и про летающих человекомуравьёв, и про товарища Кинга, и про бабу-ягу, проклятую – обо всём как есть сказывала. 

– Про какую бабу-ягу?

– Да про Гайтану, вдову чёрную, не к ночи будь сказано, и про все её делишки богомерзкие.

– А про Спасителя?

– И про Спасителя.

– И что же, интересно знать, она вам об нашем Спасителе сообчала?

– А то и сообчала! Сказывала мне бабушка Лёля, что много зол доведется претерпеть народу Русскому за то, что отпал он от Господа Бога нашего, Вседержителя, и стал жить по-своему глупому разумению, да по своей прихоти. И восплачет тогда земля русская от неслыханных бед! И переполнится Чаша Слёз, сокрытая в неведом мире. И умилосердится в те дни Господь, и пошлет нам Спасителя, отрока смелого из грядущих времен. И приплывет он в челноке из Чаши Слёз, и пройдет по земле русской, оберегаемый Богом и его ангелами. И выпьет он яйцо лебединое, и вызволит из неволи князя Святослава Владимировича, и взойдут они по дуге-радуге на священную гору Меру, и зачерпнет Спаситель наш живой воды из священного озера Тили-тили, и напоит ею всю Русь Святую. И сгинет в тот час вся нечисть, как дым, и развеются чары бесовские, и оживут мертвецы, и люди обретут свой прежний облик. И будут они жить в мире и чистосердечии, как и в прежние времена, по заветам своих пращуров. А которые не захотят испить живой воды – так и останутся мертвяками на веки вечные.

– И когда же это произойдёт?

– Скоро, скоро, дети мои! Предсказала мне бабушка Лёля, что будет явлено тогда знамение в небесах, то есть перед самым приходом мессии: вспыхнут, мол, в небе три чудных солнца, и будут плясать они на нём огненные танцы, и их чудный свет узрят все просветленные души. Но злой колдун эти знамения увидеть не сможет, потому как очи его будут погружены во тьму. Однако о Спасителе он будет наслышан, только время его появления будет сокрыто от него. И прикажет он тогда хватать всех мальцов без разбору, и станут отвозить их к нему в Киев, и будет он допрашивать их там и превращать их в поросят.

Воцарилось молчание.

– А вы-то сами эти знамения видели, дядя?

– Видел.

– Значит, скоро уже?

– Скоро, братцы, скоро конец.

– И что ж это выходит? – раздался дрожащий от страха голосок. – Кабы не этот самый Герой из Чаши слёз – сидеть б нам нынче по домам, на тёплых печах, и не томиться в этом остроге?

– Выходит, так…

– И, стало быть, это из-за нашего Спасителя мы попадем к волшебнику на вертел?

– А, мошет, враки вше это!? – прошелестел шепелявый голосок.

– Что – враки?

– Да всё. Все эти рошказни про шпасителя мира. И про то, что жлой волшебник превращает людей в швиней?

– Ага! Враки! Конечно! А зачем же тогда, скажи-ка нам, нас схватили ланцепупы? Что мы такого им сделали? И куда они нас увозят – да так, что всё исчезают бесследно?

В углу захныкал маленький мальчуган:

– Ма-моч-ка! Я не хочу на вертел… Я домой хочу, к маме!

– Цыц! Распустил тут нюни… – строго одёрнул его какой-то подросток.

Внимание узников снова переключилось на рассказчика.

– И когда же этот Спаситель даст нам живой воды? Мочи терпеть нет всю эту нечисть!

Дядька окинул Конфеткина лукавым взглядом и вроде бы даже как подмигнул ему.

– Крепитесь, – сказал он, отводя взгляд от комиссара. – Скоро. Уже скоро.

– А, что, хлопцы, если этот герой уже приплыл из Чаши Слёз? – спросил один паренёк.

– И даже сидит тут, среди нас? – подхватил второй.

– И, как ни в чём ни бывало, слушает нашу говорильню! – присовокупил третий.

Ребята стали переглядываться.

– Может быть, это ты?

– Или ты?

Никто не обращал внимания на комиссара Конфеткина. Всем почему-то казалось: объявись среди них Спаситель Мира – и уж они-то точно бы распознали его.

Продолжение 17. Накануне

И снился Конфеткину сон – будто он идёт лесом, стоит густая полутьма, и из-за дерева выходит тигр. И вдруг видит комиссар, что это вовсе и не тигр, а русский витязь. И этот витязь падает перед ним на колени и, простирая к нему руки, говорит:

– Господом Богом, вседержителем мира, молю тебя: спаси мою дочь, Людмилу!

– Не печалься, отец, – отвечает ему Конфеткин. – Спасена будет дочь твоя.

Он бережно касается руки воина и поднимает его на ноги.

– Негоже храброму воеводе стоять передо мной на коленях, – ласково журит Конфеткин.

Он идёт дальше по лесной тропе, а витязь снова превращается в тигра и следует за ним по пятам. Из-за другого дерева выходит женщина с лицом, исполненным невыразимой скорби, а за ней, весело хрюкая и виляя хвостиками, бегут два розовых поросёночка. Страдалица бухается перед ним на колени:

– Сжалься над моими малыми детками, о, спаситель мира! – молит она. – Пожалей моих детушек, не дай им быть зажаренными на вертеле злого волшебника!

– Вставайте, матушка, – ласково отвечает он. – Негоже стоять Вам предо мной на коленях, словно перед кем-то великим.

– Воля твоя, батюшка, – а не встану, – упрямится женщина, мотая головой. – Не поднимусь, пока ты не дашь слово, что смилуешься над моими детишками.

– Хорошо, матушка. Обещаю вам свое заступничество, – успокаивает её Конфеткин. – А теперь поднимайтесь, прошу вас…

Он протягивает к женщине руку, желая поднять ее с земли, в этот миг замечает, как из-под трухлявого пня выползает змея. Сейчас она кинется на него и укусит его за руку, протянутую к женщине. И тут на змею прыгает тигр и перегрызает ей горло.

Потом Конфеткин выходит на берег реки. У горизонта сияет ослепительно белое солнце, а рядом с ним, словно нарисованный кистью художника, стоит злой великан в короткой тунике и черной юбке с рваными, как у кленового листа, краями. Концы юбки полыхают красным огнём. На тонких ногах великана – чёрные лосины. Великан движется по небу, заслоняя собой солнце, и от его зловещей фигуры на землю падает холодная мертвящая тень.

Внезапно перед колоссом возникает могучий витязь, и злой демон мечет в него трезубец, на концах которого трепещут желтобрюхие змеи, но витязь взмахивает мечом и отсекает змеиные головы. Вторым ударом он пронзает мракобеса, и тот падает на колено, и из его груди начинает хлестать кровь. И кровь заливает весь горизонт, и она багровыми потоками стекает на землю, и всё пылает в кровавом огне, пронизанном лучами солнца. И демон валится с небес и исчезает в бордовой пучине. А солнце величественно всплывает над обновленной Землей, и Конфеткин уже стоит на белом облаке, и плывёт на нём по небу, опираясь на меч. И откуда-то свысока раздается звон колоколов, и льется прекрасная мелодия – торжественная и величавая…

И вдруг в этот стройный хор голосов врываются какие-то скрежещущие звуки, и он слышит грубый лающий голос:

– Эй, русшвайн! Подъем!

Он открывает глаза. Решетчатая дверца его клети поднята, и около неё расхаживают ланцепупы.

– Вставай, грязная, тупая русская свинья! – в бок ему вонзается конец плётки одного из этих типов.

Комиссар Конфеткин протирает глаза и мотает головой, пытаясь разогнать остатки сна. Холодный серый рассвет занимается над неведомой страной. И какой же он блеклый, невыразительный и тусклый по сравнению с его ярким, красочным сном!

Продолжение 16. Кое-что проясняется

Постепенно трещина расширялась.

Вода стала утрачивать свой радужный блеск, и через какое-то время потемнела совершенно.

Пришлось опять включить фонарик телефона, однако его хватило ненадолго, вскоре он погас, и теперь ему пришлось вести челнок вслепую. Конфеткин то и дело касался стен рукой, а когда это стало невозможным, он начал постукивать по ним веслом, пытаясь таким нехитрым способом определить ширину протоки. Но вот подземный рукав раздался настолько, что весло уже оказалось бесполезным. Вскоре появилось и течение – сперва небольшое, но чем дальше он плыл, тем оно становилось сильнее. Не попал ли он из подземной трещины в полноводный поток? Как бы там ни было, постепенно ручей обратился в бурную подземную речушку, и она понесла его хрупкую лодчонку в неведомую даль, словно яичную скорлупу. Оставалось лишь уповать на милость Господа Бога – ведь в любой момент его ладью могло бросить на камень и разнести в щепы.

Видя, что он уже не может повлиять на ход событий, Конфеткин бросился на дно ладьи и отдался на волю волн – по крайней мере, таким образом, он рассчитывал уберечь свою голову от удара о какой-нибудь выступ, свисающий с потолка.

Сколько времени он мчался по течению подземной реки в кромешной темноте? Но вот он приподнял голову, и его острые глаза разглядели вдали неясный сумеречный свет. Через некоторое время начали угадываться смутные очертания стен и низкого потолка подземной реки; в некоторых местах каменный свод нависал так низко, что едва не касался воды. Вот тогда-то Конфеткин и поблагодарил себя за свою предусмотрительность!

Между тем течение становилось все стремительней, и вдалеке послышался зловещий рокот – грозный рев водопада!

Комиссар уселся на корму и, используя весло, как перо руля, стал направлять свое суденышко таким образом, чтобы держаться посредине стремнины. При этом он не забывал следить за потолком, грозившим размозжить ему череп.

Довольно скоро стены подземной реки замелькали мимо него с быстротой грохочущей в метро электрички. Конфеткин вцепился в руль. Кожа на его лице натянулась, мышцы тела затвердели, как сталь – он превратился в один сплошной упругий комок нервов.

Каменный туннель остался за спиной, и он вырвался на открытое пространство. Вода растекалась по широкому плато, тут и там торчали валуны, и вокруг них яростно кипела вода. Грохот стоял такой, что немудрено было и оглохнуть. Каким чудом лодка проскользнула между нескольких острых камней, торчащих на его пути, как зубья дракона? И вот ладья уже на краю водопада… Ещё миг – и река выплюнула шлюпку из своего рокочущего зева.

В лицо комиссару брызнул огненно-красный свет, и все заплясало, заиграло перед ним пламенными бликами в отсветах какого-то гигантского пожарища. Людка летела в бездну, и за ее кормой стенною ниспадал рокочущий поток, и комиссар изо всех сил сжимал весло, готовясь к самому наихудшему.

Если бы шлюпка падала в воду отвесно – шансов на то, чтобы уцелеть у него не осталось бы никаких. Однако же она летела вниз по глиссаде над огромным валуном, и многотонные массы воды, разбиваясь о него, веером взмывали вверх. Лодка перелетела через валун и угодила в гриву беснующейся волны, и затем, подхваченная ею, стрелою помчалась дальше. При этом небо вторично озарилось вспышкой неимоверной силы и красоты, и всё вокруг залилось багровым светом, а беснующаяся река превратилась в кровавый кипящий поток.

Недрогнувшей рукой комиссар Конфеткин направил свое суденышко таким образом, чтобы избежать столкновения с двумя огромными камнями, стоящими на его пути, словно рога самого дьявола. Проскочив это наиопаснейшее место, он вылетел на другие пороги, и его ладью потащило по каменистому дну. Однако его неказистая лодчонка выдержала и это испытание.

Проскочив перекат, комиссар понесся по узкой теснине между отвесных скал. И тут в небесах полыхнуло в третий раз, и каньон снова озарился буйной пляской света и огня.

Что же это было за светопреставление?

Ах, если бы Конфеткин мог в эти мгновения очутиться на одной из вершин скалистых хребтов, между которыми мчалась его лодчонка!

О, тогда бы он увидел величавую картину вселенского масштаба!

Ибо в тот самый миг, когда его шлюпка летела в бездну с края водопада, огромное солнце каким-то немыслимым зигзагом выпрыгнуло из-за горизонта и беззвучно полыхнуло, а его кроваво-красные протуберанцы дотянулись до края земли.

Когда лодка врезалась в пенистую гриву над валуном, выскочило еще одно солнце, совершило совершенно немыслимый прыжок, как бы танцуя некий небесный канкан, и резко увеличилось в размере, а его огненные лучи залили весь мир.

Когда же остался за кормой последний порог, появилось и третье светило; оно сжалось в комок, брызнуло снопами лучей потрясающей красоты, и запульсировало над землей, разбрасывая дивный свет, словно живое человеческое сердце. Затем все три светила соединились в одно, и солнце засияло над Землей своим обыкновенным светом.

Впрочем, комиссар Конфеткин не мог узреть всех этих чудесных картин, поскольку плыл среди скал в глубоком ущелье, и видел только отблески этого дивного света, излившегося на новый мир от этих трех непостижимых солнц.

Продолжение 7. Ссора

Комиссар Конфеткин шёл к морю светящихся огоньков, освещая путь смартфоном. Берег был усеян камнями, и луч его фонарика то и дело натыкался на большие валуны. Он прошел сотню шагов прежде чем достиг края этих загадочных светлячков. Его луч заскользил по поверхности мерцающих огней. Что это? Неужели…

Он наклонился и зачерпнул ладонью искрящуюся субстанцию, затем осторожно понюхал ее, прикоснулся к ней губами и… лизнул языком. Ба! Да это же вода! Правда, солоноватая, но, тем не менее, ничего необычайного в ней не было. Очевидно, она была насыщенна растворенными в ней минералами и светящимися микроорганизмами – вот и решение всей загадки.

Итак, он находился на берегу обширного подземного водоема. Путь назад был отрезан – ибо если после первого обвала в нем еще жила надежда на то, что его откопают, то после второго…

Он поднял голову к темным сводам пещеры и, осенив себя крестным знамением, прошептал:

– Господи, Боже мой! Спаси и помилуй меня!                                      

Он вернулся назад – к тому месту, откуда спустился в эту лагуну и пошел вдоль береговой линии направо (если стоять лицом к водоёму), освещая скалистые стены фонариком и надеясь обнаружить в них какой-нибудь ход. Через сорок минут ходьбы он дошел до края кремнистой косы, так и не найдя никакой бреши в скалистых стенах.

Он повернул назад и возвратился на исходную позицию.

Он чувствовал, что за время всех этих блужданий проголодался, но понимал, что еду следует беречь. Тем не менее он снял рюкзак, присел на один из валунов, достал колбасу, хлеб, отрезал по небольшому кусочку того и другого и слегка подкрепился. Затем опять взвалил рюкзак на плечи и отправился исследовать левую часть береговой стены. На этот раз он шагал почти полтора часа – но его поиски так ни к чему и не привели.

Тогда он решил пойти в обратном направлении вдоль самой кромки воды и шагов через двести увидел у одного из валунов какой-то тёмный продолговатый предмет, часть которого была спущена в воду.

Конфеткин приблизился к нему. Это была лодка, и в ней лежали весла.

Выходит, кто-то приплыл сюда на этой посудине и оставил её здесь? В таком случае, куда же делся этот неизвестный? Хотя, впрочем, лодка могла пролежать здесь уже много лет, а лодочник вполне мог уйти через тот ход, в который недавно пробрался он сам, а затем скрыться в катакомбах.

Как бы там ни было, а это была удача.

Ведь поиски выхода до сих пор не привели ни к чему, и дальнейшее пребывание здесь сулило верную гибель. Как знать, не найдётся ли какой-нибудь проход в скалах, обступающих озеро. Ведь откуда-то приплыл же этот человек?

Конфеткин столкнул лодку в воду и запрыгнул в неё. Он посветил смартфоном у пайолов и увидел, что под скамьей, у левого борта, лежит меч. Он потрогал его, но брать не стал, не до этого сейчас было.

Он оттолкнулся веслом от берега, вставил весла в уключины, выключил смартфон и положил его в карман, поскольку озеро подсвечивало ему не хуже телефона, а аккумулятор разрядился уже до сорока семи процентов.

Комиссар налег на весла.

Постепенно коса удалялась, и он продвигался вдоль скалистого берега, осматривая каждую его складку. При взмахе вёсел с лопастей стекали радужные огоньки света – красные, зеленые, золотистые, а когда он погружал их в воду, по ней разбегались мириады мерцающих точек, и за каждым гребком вздымалась феерическая зыбь. Зрелище это завораживало – казалось, Конфеткин черпал веслами живые потоки струящейся жидкости. Так плыл он по неведомому подземному водоему – неведомо куда. Скалы были изрезаны выступами и углублениями – этими своеобразными подземными фьордами. В них лежали небольшие бухточки, и он тщательно исследовал каждую из них, но всякий раз выяснялось, что они никуда не вели.

Постепенно надежда на спасение угасала… Проверив, быть может, уже сотый фьорд, Конфеткин направил нос своего челнока в очередной затон… Его обступали всё те же унылые скалистые стены… ни единой трещинки, ничего такого, что могло бы вывести его отсюда.

Уныло вздохнув, Конфеткин опустил весла в воду. Плечи его обвисли, и взгляд стал недвижим.

Долго ли он так просидел?

Вдруг ему почудилось, что сбоку от себя он видит какой-то призрачный челнок и тонкий силуэт сидящего в нём человека. В руках у лодочника было правило, и он греб им к складчатой стене подземного грота – в то место, где пролегала густая тень, отбрасываемая одним из нависающих выступов скалы. Лодка вошла в тень и растворилась. Конфеткин развернул свою лодчонку в том же направлении, поспешно выдернул весла из уключин и одно из них положил на дно лодки, а с другим встал на корму и принялся грести к том направлении, где только что скрылся челнок с таинственным незнакомцем. Лодчонка Конфеткина вошла в густую тень и… он обнаружил в ней трещину, скрытую за каменным уступом! Она была очень узка, но ему все-таки удалось протиснуть в неё свою лодку.

Продолжение 4 Колдун у стен Киева

Страна Говинда

Утром они опять искупались в веселом ручейке Фу-Дзин, позавтракали на полянке с радушными обитателями леса, и лесной царь Троян сказал им:

– А теперь пора вам в путь-дороженьку.

– В какую путь-дороженьку? – переспросил его Конфеткин с мягкой, мечтательной полуулыбкой.

– В небесную страну Говинду, – сказал царь Троян. – Там живут художники и поэты, созидающие образы из тонких энергий мира. Они отправят вас домой.

Конфеткин поднял на него свой ясный лучистый взор:

– Но как же мы найдем дорогу в эту небесную страну, о, лесной царь?

– Не беспокойтесь ни о чем, – успокоил гостей хозяин леса. – Ваши мытарства окончились. Лилия проводит Вас. Она знает путь и специально послана за вами.

Внутренне он уже был готов к такому развитию событий. Еще с вечера у него возникло стойкое ощущение того, что их приключения подходят к концу.

Но сейчас его мысли были заняты другим. Рыцарь Света никак не мог разрешить одной загадки, крепко засевшей в его голове: действительно ли Иван Горисвет и господин Мирошко были с ним ночью на лесном пруду? Или же это – его грёза? Но ведь он видел, видел их воочию! И все ощущения от пережитого им в этой сказочной ночи были так живы, так остры!

Спросить бы об этом напрямую у своего друга Горисвета, или господина Мирошко… но он не решался. А вдруг всё это – лишь какие-то его видения, некий яркий, эмоциональный сон? И что тогда? Засмеют!

Нет уж, лучше держать всё это при себе, в своем сердце. Этого чувства, этой тайны нельзя расплескать. Да и как об этом расскажешь словами? Только откроешь рот – и сразу же получится глупо и нелепо. И, главное, не так, совсем не так, как лежало на сердце, а непременно топорнее, грубей.

Со странной, блуждающей улыбкой на устах бросал Конфеткин загадочные взоры то на Ивана, то лесных жителей… Однако никто не выдал себя ни жестом, ни словом. Все вели себя так, словно ничего и не случилось. И лишь один раз господин Мирошко как-то таинственно взглянул на него из-под своей широкополой соломенной шляпы, и тут же отвел глаза. Конфеткин закусил губу и призадумался…

– Что это с тобой сегодня происходит? Ты что, уснул? – Горисвет толкнул его локтем в бок. – Очнись!

Между тем Эльфы приволокли из леса деревянную ладью. Весла у неё отсутствовали, а нос был выгнут, словно у чайки. Они поставили чёлн на опушке.

– Ну, вот и пришел час нашего расставания, – вымолвил лесной царь Троян, глядя на наших друзей с печальной ласковой улыбкой. – Эта ладья доставит вас в страну Говинду. А из неё в ваши миры – уже рукой подать.

Он повернулся к Лилии и ласково потрепал её по холке морщинистой коричневой рукой:

– Проводи их, голубушка.

Корова взглянула на лесного царя умными кроткими глазами и ступила на борт Чайки. Она заняла место на корме. Воины Света устроились на скамье впереди нее. Лиурны украсили «шею» ладьи красивой гирляндой цветов, и обитатели леса замахали отбывающим гостям:

– Счастливого пути!

– Удачи!

Лилия вильнула хвостом – и чайка стала медленно возноситься в небеса. Оставшиеся на лужайке существа размахивали руками. Они смотрели, как воздушное судно поднимается всё выше и выше над лесом, уменьшаясь в размерах. Вот оно уже превратилось в едва различимую точку. Точка поползла по небу, к линии горизонта и вошла в одно из облаков, похожее на шапку взбитых сливок.

Видимость была нулевой. И вдруг, нежданно-негаданно, они вынырнули в струящийся поток красноватого цвета.

– О, боже! – ахнул Иван Горисвет, и у него перехватило дух от неописуемого восторга. Он вытянул палец и воскликнул с лучезарной, по-детски открытой и радостной улыбкой:

– Конфета! Ты только глянь, какая красота!

Но Конфеткин уже и сам смотрел во все глаза на этот прекрасный мир.

Чайка скользила над тихой речушкой, почти у самой воды, и багряные лучи живого закатного солнца купались в её чистых волнах. Краснели мирно облака, всё вокруг дышало неизъяснимым покоем и негой.

Постепенно река расширялась, и за её излучиной отважные воины увидели город на семи холмах. Воздушная ладья опустилась у церквушки с витыми многоцветными куполами. Рядом с нею росли деревья, а на их ветвях, подобно райским яблокам, висели птичьи яйца.

По двору шла процессия священнослужителей, торжественно неся перед собой иконы Христа Спасителя и святой Божьей Матери. Слышалось стройное пение певчих, и от всего этого великолепия на душе у Воинов Света сразу стало как-то по-особенному празднично и светло.

Святые отцы приблизились к ладье. Их лица сияли лучезарным светом. Казалось, что над божьим домом и его обитателями витают духи самой жизни – все, все тут струилось звонкой, светлой радостью и покоем.

Воинов Света встречали как героев, как своих братьев, исполнивших свой долг в чёрных провалах мрака.

Священники пели хвалу господу Богу, батюшка в золотом облачении окропил Конфеткина и Горисвета святой водой, и те сошли с чайки на землю нового мира. Зазвонили колокола, и их чистый звон вызвал ответные вибрации в сердцах белогривой проводницы и её спутников.

Не от этих ли тонких вибраций и раскололось несколько яиц, отягощавших собою ветви деревьев, что росли вокруг божьего храма? Из их скорлуп выпорхнули птички с красочным оперением. Одна из них прилетела к Конфете и уселась ему на правое плечо.

Под колокольный перезвон, процессия двинулась дальше.

Из тени храмовых деревьев выступили два добрых существа, два ангела-хранителя наших отважных героев – Олина мама и благообразный старец, которого Конфеткин уже видел раньше на облаке вместе с тетей Лидой, попав из заколдованной амфоры в страну великанов, на уровень Зет.

Олину маму мы уже описывали, когда она являлась Конфете в застенках госпожи Кривогорбатовой, а затем выводила его сквозь каменные стены узилища тайной полиции. Мы знаем также о ней и по рассказу Ивана Горисвета (ведь именно эта прекрасная дама принесла ему утешение в тяжкую годину его скорби, когда он томился в плену у красных мутантов, и она помогла ему совершить побег). Позже эта небесная посланница являлась солдату в его мыслях, чувствах, стремлениях – и в особенности ярко, как мы помним, это проявилось во время пиршества у солнечного царя Отона.

Теперь настало время сказать несколько слов и об её благородном спутнике.

Несмотря на преклонные годы, выправка у божьего старца была, что у юноши – спина как струна, плечи расправлены. Покрытая длинными волосами голова, обвязанная вокруг лба синей лентой с геометрическим орнаментом, была высоко поднята – так обыкновенно держат её те, кому нечего стыдиться и скрывать. Поступь – уверенная, бодрая. Черты лица – правильные и прямодушные, и в них ощущается нерушимое спокойствие, гармония и сила; лицо это дышало детским простодушием и добротой. Глаза – больше, красивые, словно светочи небесные – сияли любовью и мудростью превеликой. Ростом сей дивный старец был на полголовы выше Олиной мамы, а одет в какую-то чудную одежду – она воскрешала в памяти Конфеты одеяния святых мужей на некоторых иконах. Но, в отличие от них, на боку у божьего старца висел меч.

По мере приближения этих небесных существ к нашим героям, на устах у тех и других расцветали широкие дружелюбные улыбки – так радуемся мы своим самым задушевным друзьям. И даже Лилия, казалось, разделяла всеобщее настроение и тоже счастливо улыбалась – хотя, как может улыбаться корова, скажете Вы? Но в том-то и дело, что в волшебной стране Говинде и это было тоже возможно!

– Ну что, явились, не запылились? – произнес дивный старец бархатистым благозвучным голосом, подойдя к чайке, возле которой стояли наши друзья. – И слава Богу!

Белая корова приблизилась к Олиной маме и махнула хвостом, как бы говоря: вот, привела. Прекрасная дама с нежностью обвила руками ее шею и, что-то шепнув на ушко, погладила по гладкой шерстке. Птичка на плече у Воина Света встряхнула яркими перышками, защелкала, запела. И Конфеткин с удивлением осознал, что он, подобно древнему царю Соломону, понимает птичий язык.

О чем же пела пташка?

О небесной стране Говинде, о храбрых витязях Конфеткине и Горисвете, о крылатом коне с древнегреческим именем Пегас, который уже скачет к ним по облакам, искря их золотом копыт, и несет на себе звездного всадника с переметной сумой через плечо.

От этого сладкого щебетанья, от присутствия тети Лиды и божьего старца, от волн света и добра, исходящих от божьего храма, на сердцах у отважных воителей было так хорошо, словно они обрели здесь свою родину.

Легкий взгляд, брошенный старцем на авоську с игрушками, заставил Конфеткина отвязать ее от пояса.

– Вот, принес, – произнес Светлый Рыцарь, протягивая свою добычу старцу. – Но только тут, кроме медвежонка, есть еще и другие игрушки. А я и не знаю, чьих они детей.

– Ну, это не беда, – молвил старец. – Их владельцев будет не трудно найти.

– А как? – осведомился Конфеткин.

Старец улыбнулся в ответ:

– А разве ты сам не знаешь? Ведь каждый ребенок связан со своей игрушкой нитями любви. Играя с нею, он вкладывает в нее и частичку своей души.

– Но ведь эти нити невидимы?

– А это как сказать… Ведь каждая ниточка имеет свой неповторимый оттенок. Их можно почувствовать, настроиться на их волну… Так что доставим по назначению, не сомневайся.

Старец вынул из авоськи плюшевого медвежонка и протянул его своей прекрасной спутнице:

– Твой?

Он, впрочем, и сам отлично знал, что игрушка её, а спросил так, к слову.

– Мой, – сказала Олина мама, взяв медвежонка в руки и бережно прижав его к груди. – Спасибо вам, мальчики.

Она отвесила Воином Света поясной поклон. Иван Горисвет покраснел до корней волос:

– Это вам спасибо, – и он, в свою очередь, низко поклонился Олиной маме. – Ослобонили меня от этих лиходеев. Кабы да не вы – чахнуть мне в их проклятых норах и по сей день.

Он хотел поблагодарить её и за то, что она так ловко приструнила его у царя Отона, но промолчал. И, тем не менее, все великолепно поняли, что он хотел сказать.

– И от меня спасибо, – вставил Конфеткин.

Он тоже поклонился тете Лиде.

– Это за что ещё? – удивленно воскликнула Олина мама. – Нет, нет! Это я должна тебя благодарить! Ведь это ты, с риском для жизни, пришел на помощь к моей бедной дочери! Не всякий бы отважился на это.

– А вы? – заспорил Конфеткин. – Разве не вы вывели меня из каземата этой ядовитой змеи? А потом – еще и вызволили из волшебной амфоры!

– Ну, из амфоры-то ты, положим, сам себя вызволил, – заметил старец. – Ведь ты же не пошел в услужение к этой гремучей змее? И потому остался свободен.

– Но с вашей помощью, – возразил ему на это Конфеткин и даже помахал пальцем для пущей убедительности. – И не пытайтесь уверить меня в обратном! Я видел вас на облаке!

– Ладно, ладно, пусть будет по-твоему… – примирительно сказал старец.

– И я прекрасно знаю, кто вы такой, – продолжал Конфеткин с наивным простодушием. – Ведь вы – художник, не так ли? Это вы нарисовали Лолиту, которая привела меня к Долине Видений! Она мне всё о вас рассказала!

– Ишь ты, какой смекалистый, – добродушно усмехнулся творец лошадки с девичьим лицом. – Раскусил меня, а?

Он был очень прост в обращении. Но это вовсе не означало, что он был простак.

Раздался цокот копыт. Художник вскинул голову и, щурясь, посмотрел в небеса.

– Ого! И наш Яросвет уже тут как тут на своем ретивом Пегасе!

По пушистой туче, сверкая золотыми копытами, скакал крылатый конь. На его спине, вдев ноги в алмазные стремена, восседал всадник в пурпурной королевской мантии и звёздном колпаке. На боку у него висела сума. Вот конь соскочил с облака, и под его копытами образовался нежный эфирный мост, похожий на радугу, один конец которого оканчивался у подножия божьего храма. Взмахивая крылами, конь стал спускаться на землю по радужной воздушной струе.

– Значит, и там тоже есть жизнь! – воскликнул Конфеткин, глядя в небо восхищенными глазами.

– А то, как же, – отозвался художник. – Там живет наше вдохновение. Там – обитель наших прообразов, мыслей, устремлений. Здесь же мы лишь преобразуем свои ощущения в образы. И благодарим Создателя за то, что они приходят к нам свыше.

– А что, могут приходить еще и «снисше?»

– А то как же! Всё зависит от того, на какие волны настроен человек. Доброе сердце связано с добрыми мирами. Разве нет? А злое – с обителями мрака.

Тут спросить не приходилось.       

Прикрыв ладонями глаза от солнца, они наблюдали за приближением звездного всадника.

– А что находится там, за миром чистых вдохновений? – нарушил тишину Конфеткин.

– Там обитают боги и пророки.

– А они-то что делают?

– Ну, дел хватает… – протянул художник. – Одни следят за движением звезд и планет, другие заботятся о среде обитания живых существ. Есть и такие, что спускаются на неблагополучные планеты и оказывают помощь их жителям. В общем, хлопот полон рот…

По неискоренимой мальчишеской привычке, Конфете захотелось спросить, а что находится ещё выше, за обителью пророков и богов, но в это время крылатый конь коснулся своими копытами земли Говинды.

Звездный всадник легко соскочил с Пегаса, и Конфеткин сразу узнал в нем того самого почтальона, который вручал ему небесную телеграмму на лестничной площадке его квартиры.

– Ну что, явился, не запылился? – спросил художник.

Похоже, это было одним из его любимых выражений.

– А чего тянуть-то? – сдвинул плечами Яросвет. – Дети ждут, не дождутся своих любимых игрушек. Надо поспешать.

– Что верно – то верно, – молвил старец. – Дай-ка нам, Лидушка, своего медвежонка.

С этими словами он взял у Олиной мамы Михаила Потапыча и сунул в авоську.

– На-к, держи, – сказал художник, протягивая игрушки звездному мальчику. Тот уложил авоську с драгоценным грузом в свою суму и, подняв ясный взор на Воинов Света, произнес:

– Спасибо вам, ребятушки. Потрудились на славу! Благое дело сотворили.

Он приложил руку к сердцу и поклонился Воинам Света с таким выражением на лице, как будто они сотворили это благое дело для него лично. Друзья нисколько не обиделись на его уменьшительно-ласкательное «ребятушки». Они прекрасно поняли, что это шло от сердца.

– А кто мне дал зацепку? – сказал Конфеткин, хитро прищуривая глаз. – Кто принес мне телеграмму, а потом – фьють! – и растворился в воздухе? Должен заметить, это произвело большое впечатление на мою сестрёнку. Так что «наводку» мне дал ты. И причем именно тогда, когда я и понятия не имел, с какого конца ухватиться за дело.

– Ну, я-то тут, как раз, и ни при чем, – сдвинул плечами звездный посланец. – Я всего лишь выполнял поручение.

– Чье поручение?

– Своего Создателя. Ведь это он послал меня к тебе.

– И кто же этот твой Создатель?

– А ты еще не догадался?

Конфеткин обернулся к художнику:

– Ага! Так, значит, это вы? – и, увидев немного смущенную улыбку на лице художника, подтверждающую его догадку, покивал головой: – Понятно… Но вы-то как вышли на меня?

– А это всё Олина мама. Это всё она. Увидела с небес, что ты хочешь помочь её дочери, и обратилась ко мне. Ну и, естественно…

– Вы нарисовали этого крылатого конька! – завершил его мысль Светлый Рыцарь. – И этого чудного всадника? Я прав?

– Я вижу, от тебя ничего не укроется, – с улыбкой сказал художник.

– Ну, счастливо оставаться! – сказал Яросвет, вскинув ладонь вверх и, без лишних церемоний, вскочил на коня. По всему было видно, что он не был любителем долгих разговоров. Звездный мальчик прижался к шее Пегаса, звонко воскликнул «Поехали!», и взмыл в небеса.

Друзья стояли у церквушки с витыми куполами и созерцали, как над ними мчится по эфирной лазури крылатый конь Пегас, неся на своей спине всадника в пурпурной королевской мантии и в звёздном колпаке. И Конфеткин вдруг ясно осознал, что он является свидетелем редкого чуда, узреть которое дано не многим. И пусть, пусть теперь какие-нибудь серьезные, солидные и умные дяди втолковывают ему, что крылатых коней не существует, что все это выдумки, мифы, метафора – что из того?

– Тэк-с… вот и отправились наши игрушки по своему назначению, – услышал он теплый, сердечный голос художника, после того, как звездный мальчик скрылся за легкой тучкой. – Пора и вам по домам…

Он обратился к солдату:

– Тебя, небось, уж заждались, а?

– Конешно, – сказал Иван. – Да только как попасть отсюда на родину?

– Ну, это как раз дело не хитрое. Есть тут у нас одно дерево, по нему ты и спустишься в свой мир.

Под водительством художника, друзья вошли в храмовый сад и увидели там нечто, напоминающее обширную воронку, из глубины которой выходили наружу толстенные разлапистые корни. Почва там – если только такое название здесь будет уместно – имела голубоватый цвет. Ближе к краю голубизна была более насыщенной, темной, а к центру она постепенно растворялась, пока, наконец, не становилась совершенно прозрачной.

Они подошли к воронке.

– Ну, вот мы и пришли, – сказал художник.

– А где же дерево? – поинтересовался Конфеткин.

– Да вот же оно, – сказал старец, указывая рукой на корни.

Конфеткин заморгал глазами:

– Как? И это – дерево?

– Ну да. Это та самая чудо-яблоня, о которой тебе рассказывал Иван. Она доросла до самого неба, и ее вершина пустила корни в наш мир. Там, внизу, и лежат его Ясные Зори. За эту-то яблоню твой друг и сражался с лютым ворогом в стране Бастардов. И теперь, по ней же, возвратится домой.

– Здорово! – сказал Конфеткин. – Значит, есть все-таки на свете справедливость!

– А ты что, сомневался в этом?

Конфеткин сдвинул плечами – даже в заколдованной амфоре вера в высшую справедливость не покидала его. Она горела в его сердце и в стране Титанов, и на блуждающем острове Морро. В ней он черпал силы, находясь в застенках госпожи Кривогорбатовой. Без нее, без этой веры в нечто светлое, чистое, справедливое он попросту не смог бы жить.

– Ну что, будем прощаться? – сказал художник.

Нависла какая-то неловкая пауза.

Лилия приблизилась к Ивану и ласково уткнулась ему носом в руку. Солдат погладил её, поцеловал в лоб.

– Спасибо тебе, голубушка…

Он поклонился художнику и Олиной маме:

– И вам тоже огромное-преогромное спасибо.

Солдат повернулся к Конфете, крепко потряс ему руку:

– Счастливо добраться, Карамелька!

И вдруг, не удержавшись, прижал его к своей груди. У отважных витязей выступили на глазах слезы.

– А, может быть, спустишься ко мне в гости, а? – дрогнувшим голосом предложил Иван Горисвет.

– Рад бы, – сказал Конфеткин. – Но сам понимаешь, это невозможно.

– Да, конечно…

Он, считай, был уже почти у себя дома. А его другу ещё предстоял не близкий путь.

Горисвет уже собрался, было, двинуться к яблоне, когда его окликнул художник:

– Погодь-ка, Ваня! Негоже воину возвращаться домой безоружным. Вот, возьми на добрую память этот меч.

С этими словами старец отстегнул свой меч и протянул его солдату. Иван принял его, как величайшую драгоценность, приоткрыл ножны, поцеловал клинок.

– Этот подарок для меня – великая честь, – произнес он. – Будьте уверены, я не посрамлю этого оружия.

– Знаю, – сказал художник.

Иван Горисвет в последний раз обвел взглядом своих друзей, прикрепил меч к поясу и помахал им рукой:

– Ну, не поминайте лихом!

Он осторожно двинулся к воронке, которая соединяла этот мир с его родиной.

Продолжение 38 Возвращение Конфеты

Лесные жители

На лесной опушке собрались сказочные существа: лесной царь Троян, хозяин серебряного ручья Фу-Дзин, повелитель пруда Мирошко, а также Эльфы, Лиурны, Фальторы и прочие покровители цветущих лугов, прохладных целебных ключей, ласковых ветров и зелёных трав. Иными словами, тут сошлись могучие властелины природы, друзья всему живому – зверям и бабочкам, мельчайшим травинкам и былинкам и, конечно же, всем добрым людям.

Пригревало солнышко. На поляне царило радостное оживление. Лиурны и Фальторы, похожие на невинных нагих деточек, собирали цветы, сплетали их в венки и украшали ими свои прелестные ясноглазые головки. При этом они и шалили, совершенно как дети, и на поляне звенел их весёлый беззаботный смех. Эльфы по большей части походили на прекрасных юношей и девушек. Юноши носили красивые изумрудные наряды, напоминающие стародавние кафтаны с неброскими багряными кушаками, а девушки – просторные сарафаны до пят. Некоторые из парней играли на свирелях, извлекая из них сладчайшие, приятные для слуха, звуки. Что же касается до Трояна, то он восседал на пеньке. Это был невысокий дедушка в лаптях и в крестьянской домотканой рубахе навыпуск, подпоясанной бечевой. Белая борода доходила Трояну до живота. На коричневом, как кора старого дуба, лице, покрытом добрыми морщинками, светились юные задорные глаза. Рядом с лесным царем, на зеленой траве-мураве, сидели хозяин серебряного ручья, господин Фу-Дзин и повелитель лесного пруда господин Мирошко.

– Ну, скоро ль они уже придут? – нетерпеливо произнес господин Фу-Дзин. – Давно пора бы!

Голос его журчал, как бегущий по камешкам ручеёк. Сам он имел облик резвого ребенка, и был весь какой-то переливчатый, светлый, воздушный. Из одежды на нем были лишь легкие синие шаровары, и его нежную грудь украшала гирлянда водяных лилий.

– Придут, – степенно отозвался господин Мирошко. – Куда им деться?

Он был в широкополой соломенной шляпе – спокойный, созерцательный и безмятежный. Одет – как оно и подобает такому почтенному существу – в замшевый костюм цвета темно-зелёной стоячей воды.

– И куда это они запропастились? – не унимался господин Фу-Дзин, недоуменно сдвигая плечами. – Тут и ходу-то всего ничего! Треньк-треньк – и уже на месте.

В этот миг в воздухе повеяло чем-то легким, струящимся, нежным.

– Чу! – Троян вскинул палец, прислушиваясь. – Идут!

– Идут! Идут! Идут! – отозвались по поляне мелодичные ликующие голоса.

Все радостно засуетились. Лесной царь поднялся с пенька и молвил с сияющей улыбкой на устах:

– Пора! Пора нам уже встречать дорогих гостей наших!

Между тем наши путешественники вышли из тумана, словно из листа белой бумаги – и оказались в лиственном лесу. Солнце уже перевалило за полдень и весело светило сквозь кроны деревьев; воздух был свежий, приятный; дышалось легко и радостно.

Белогривая красавица шагала впереди, и воины следовали за нею с двух боков от неё. Под ногами у них потрескивал сухой валежник. Солнечный свет трепетал на нежно-зеленой листве, и сквозь просветы в кронах деревьев было видно синее небо.

Не прошли они и сотни шагов, как впереди показалась полянка. На ней виднелись какие-то необычные существа. Когда друзья подступили ближе, навстречу им устремились дивные создания – ни дать, ни взять, маленькие очаровательные дети. То были Лиурны и Фальторы.

Корова махнула хвостом и, вместе со своими спутниками, неспешно вышла на лужайку. Заиграла чудесная музыка. Розовощекие, кудрявые Лиурны и Фальторы стали бросать под ноги своим гостям зеленые веточки с цветами, радостно восклицая: «Да здравствует божественная Лилия!», «Слава могучим воинам, Конфеткину и Горисвету!», «Слава смелым защитникам волшебной яблони!» «Мир и благодать неустрашимым заступникам детей!»

Всё вокруг резвилось, ликовало, сияло, и сам воздух был пропитан неизъяснимым блаженством. И деревья у поляны, казалось, разделяли всеобщее ликование, весело покачивая своими зелеными ветвями. И свежий ветерок празднично струился, и шелестел в листве, как малый шаловливый ребенок. И цветы, разбросанные там и сям живописными группами, радостно кивали своими нарядными бутонами. И золотое солнце ласково целовало всех детей матери Земли.

О, великая радость! Слава, слава побеждающим тьму, не дрогнувшим в самых глубоких провалах мрака! Слава верным рыцарям, могучим богатырям света! Да пребудет дух Ваш добр и ясен! Да будете вы верными бессмертному Богу Любви!

Вот один из Лиурнов приблизился к священной корове и надел ей на шею гирлянду цветов. Другой бросил в лицо Конфете горсть душистых семян. Сопровождаемая всеобщим ликованием, великолепная троица достигла середины поляны. Тогда к ним приблизился лесной царь Троян, держа в руках поднос с гроздьями крупного золотистого винограда. И священная корова Лилия сказала своим спутникам, не размыкая розовых губ: «А теперь выйдите вперед». И светлые воины, услышав её голос в сердце своем, вышли навстречу лесному царю.

– Мир Вам и благодать, Дети Солнца, защитники Правды и Любви, – произнес Троян, глядя на доблестных воинов ясными зеленоватыми глазами. – Примите этот лесной виноград, как дань уважения к вашим славным подвигам в царствах мрака.

Он склонился в почтительном поклоне и протянул поднос светлым воителям. Конфеткин принял виноград из рук лесного царя и сказал:

– Благодарим тебя, дедушка, за твое угощение.

Он дал кисть винограда Ивану. Ягоды оказались очень вкусными – их нежная мякоть так и таяла во рту.

Заиграла музыка. Лесной царь отступил и – исчез. Вокруг прекрасной Лилии и светлых воинов образовалось двойное кольцо – из стройных девушек, а за ними из удалых молодцев. Эльфы стали водить хороводы. Девушки чинно поплыли по ходу солнца, напевая:

Славные витязи вышли из тьмы, вышли из тьмы, вышли из тьмы.

С радостью витязей встретили мы, встретили мы, встретили мы.

Юноши вторили им стройными слаженными голосами, двигаясь в противоположном направлении:

Слава героям, блюстителям света,

Ясные дни им и долгие лета.

Четыре свирельщика стояли по углам поляны и выдували сладкие соловьиные трели, от которых таяло сердце. Но вот музыка смолкла, и хороводы рассыпались, как цветные стеклышки калейдоскопа. К рыцарям приблизился господин Фу-Дзин и произнес серебристым голосом, подобным журчанию вешних вод:

– О, могучие воины, дети Света! Омойте свои тела в весёлом лесном ручейке.

Один из эльфов принял у Конфеты уже опустевший поднос, и витязи последовали в лес за господином Фу-Дзином.

Ручеек оказался совсем рядышком с лесной опушкой. Он весело струился среди мшистых берегов, на которых стояли могучие широколиственные деревья. Вода в нём была столь прозрачна, что можно было увидеть каждый камешек на его дне.

Владыка Фу-Дзин приблизился к ручейку с нескрываемым восторгом.

– Ну, вот мы и пришли! – произнес он своим звонко журчащим голосом. – Снимите ваши одежды, о, славные витязи, и отдайтесь светлым струям моих вод.

Воины переглянулись. Конфета сдвинул плечами и начал отвязывать авоську от пояса.

– Не волнуйтесь за игрушки, – сказал повелитель ручья, бережно принимая из рук Конфеты его военный трофей. – Никто их здесь не тронет.

Он положил авоську на траву. Не дожидаясь, пока его гости разденутся, господин Фу-Дзин прыгнул в поток, вздымая фонтан жемчужных брызг. Затем нырнули и светлые воины. Они стали плескаться в нежно журчащем ручейке, как малые дети, и им казалось, что его прохладные струи льются прямо сквозь их сердца, вымывая из них всю тоску-печаль мрачных демонических миров.

– Ну, как водичка, а? – Иван подмигнул Конфеткину с сияющей улыбкой на мокром добродушном лице.

Его друг отогнул вверх большой палец:

– Класс!

Господин Фу-Дзин разнырялся как утка. Несколько раз друзья с изумлением наблюдали, как он скрывался под водой и речной поток уносил его так далеко, что они уже начинали проявлять о нём беспокойство. И вдруг этот очаровательный малыш с веселым смехом выныривал у них за спиной – вверх по течению ручья! Как он проделывал это? Непостижимо!

На берег друзья вышли обновленными.

– Хорошо-то как, батюшки-светы! – воскликнул Иван Горисвет, разбрасывая руки в стороны и потягиваясь всем телом. – Благодать! Как будто заново на белый свет родился!

Обратный путь воины проделали с легкостью птиц – казалось, у них за спинами выросли крылья.

После купанья они сидели на лесной опушке, в кругу милых общительных существ, которые потчевали их своим лесным угощением – медом, орехами, малиной, райскими яблочками и прочими яствами. Завязалась дружеская беседа. Лесные властители вежливо расспрашивали своих гостей, из каких миров они прибыли и об их мытарствах в обителях мрака. Хотя, похоже, они и без того были неплохо осведомлены об их приключениях. Конфету с Иваном, разумеется, больше интересовал тот мир, в который их забросила судьба.

– А что это за туман такой, сквозь который нас провела Лилия? – осторожно приступил к расспросам Конфета, в какой-то мере утолив любопытство этих гостеприимных созданий. – И как она там, кстати, очутилась?

– О! Лилия сердцем чует добрых людей! – с ласковой улыбкой отозвался лесной царь Троян. – И когда такие герои, как вы, поднимаются в наши миры – она спускается с облаков и спешит им навстречу.

– В ваши миры? Значит, есть еще и другие миры, кроме этого? – уточнил Конфета с присущей ему дотошностью.

– А то, как же! Наш мир наполнен столь разнообразными обителями – что всех и не сочтешь. Их больше, чем листьев на деревьях нашего леса. А туман – это, мил человек, границы между разными державами. Но без проводников в него не суйся – можно и заблукать.

– А каковы они, эти державы? – спросил Иван.

– Да как тебе сказать, паря? Вон в той стороне, к примеру, – Троян взмахнул ладошкой в восточном направлении, – стоит высокий терем на берегу реки, а в нем живет король и королева. У них там дочь растет, принцесса. А у принцессы той есть говорящий кот. И вот, как наступает месяц май, кот превращается в чудесного юношу и поет ей серенады, и тогда его песни долетают в иные страны. И влюбленные, услышав его пение, бродят по лугам и паркам, взявшись за руки, в лучах круглой луны. И сказывают, будто счастливее их в ту пору не бывает никого на свете.

Услышав о влюбленных, Конфета наморщил нос и потешно фыркнул (скверная привычка, от которой он так и не отучился, несмотря на все наставления мамы и папы) – эти телячьи нежности ничуть не интересовали его. Почему-то в его воображении сразу всплыл драматический актер Пьеро из кукольного театра синьора Карабаса Барабаса. Конфеткину припомнилась безответная любовь этого меланхоличного парня к девочке с синими волосами по имени Мальвина. И то, как он стоял в его кабинете с белым напудренным лицом и, заламывая руки, голосил:

Пропала, пропала невеста моя!

Она убежала в чужие края!

Конфеткин хмыкнул в ответ этим непрошенным мыслям, и на его губах расцвела саркастическая улыбка.

– А за замком живут бременские музыканты – кот, осел и петух, – вёл далее Троян.

Иван счел необходимым уточнить:

– Что значит – бременские?

– А то и значит, что они – из города Бремена, – пояснил ему Конфеткин.

Лесной царь бросил на него странный взгляд:

– А где этот город находится? Тебе ведомо?

– А то, как же. В Германии, где ж еще.

Конфеткин, хотя и был не в ладах с химией и математикой, географию знал неплохо.

– А там что? – махнул в другую сторону Горисвет.

– О! Там стоит священная гора Меру, а на её вершине дремлет древнее озеро Тили-тили. Вода в нем прохладна и приятна на вкус, да только мало кому довелось её отведать.

– Это почему же?

– А потому, мил человек, что подъем на эту гору труден и опасен. Его может совершить лишь человек с чистым и бесстрашным сердцем. Но и награда за то ему велика!

– Ха-ха! Так ведь и тут можно воды напиться, – удивленно повел плечами Горисвет. – Хотя бы даже и в вашем лесном ручейке. Вода в нем – что надо, холодненькая, чистая, я пробовал! Зачем же на гору-то лезть?

– Так-то оно так, – сказал лесной царь. – Но только вода наша, не в обиду владыке Фу-Дзину будь сказано, все же обычная, речная. А то – чудесная. Улавливаешь разницу?

– Нет.

– А в чем она, разница эта? – спросил Конфеткин.

– А в том, мил человек, что вода из озера Тили-Тили является источником самой жизни! И она способна воскресить из мертвых всякое существо, разогнать злые чары и наваждения, возвратить утраченную память. И тот, кто ту водицу пьет – счастливейший из всех существ!

– Класс! – воскликнул Иван, отгибая большой палец. – Вот бы и нам с тобой испить той водички, а! – он толкнул Конфеткина локтем в бок.

– Как знать… как знать…– произнес лесной царь Троян, с загадочным видом переводя взгляд на Конфеткина. – Пути господни неисповедимы… Но только не всякий решится на ту гору полезть…

– А почему? – спросил Иван.

– Так ведь на ней надо будет предстать пред грозным царем озера Тили-Тили! И пусть ты будешь хоть самый храбрый вояка, а коли у тебя на душе имеется даже малейшее пятнышко…

– Какое, к примеру?

Троян поднял на Горисвета задумчивый, с хитрым прищуром, взгляд:

– Ну, коли ты, допустим, выпивоха какой…

– А за горой той что? – поспешил сменить тему Иван.

– А-а! Ну, там живут люди с крыльями, как у бабочек. Они порхают среди огромных цветов, и не ведают никаких забот.

И опять Конфете в бок вонзился острый локоть его друга:

– Вот здорово, а! Нам бы так! Не жизнь – а ай-люли, малина красная! – солдат помахал руками. – Порхали бы себе среди ромашек и одуванчиков, а?

Конфеткин указал себе за спину отогнутым пальцем:

– А чо на той стороне?

– А в том краю, сказывают, живут путешественники, философы и другие любознательные люди. Они постоянно стремятся узнать что-нибудь новенькое, странствуют по разным мирам, познают мудрость других жителей и записывают все это в свои тетради. Страсть как любят обучаться!

– Ага! Был у нас в классе один такой, – вставил Конфеткин, и в его голосе прозвучало безотчетное пренебрежение закоренелого троечника к отпетому зубриле. – Ему бы не пятерки, а десятки в дневник ставить – все равно было бы мало.

– А что с ним случилось? – участливо спросил господин Фу-Дзин.

– Сошел с ума, – пошутил Конфеткин.

– Свят-свят-свят, – лесные жители перекрестились.

Конфеткин уже совершенно освоился – он чувствовал себя на этой полянке так, как будто находится на пикнике в кругу своих школьных приятелей.

– А, поди, предложи такому умнику в сыщики-разбойники сыграть, – проворчал он, – или хотя бы в тот же самый крячик – куда там!

– В крячик? – переспросил один из Эльфов. – А что это за крячик такой?

Конфета пустился в объяснения. В нескольких словах он растолковал почтенному собранию, что означит крячик, и «с чем его едят». Лесные жители слушали его наставления с превеликим вниманием. Когда Светлый Рыцарь дал все необходимые пояснения об этой замечательной игре его детства, несколько эльфов с таинственным видом переглянулись и куда-то исчезли.

– Да, – протянул лесной царь. – Век живи – век учись. Сколько игр всяких знаю – а о такой даже и не слыхивал…

– Как-то мне довелось видеть нечто похожее в Придуманных Странах, – задумчиво молвил один из милых очаровательных лиурнов. – Но только там вместо крячика игроки использовали надувной шар.

– Мяч, что ли? – проронил Конфета.

– Точно. Мяч, – сказал лиурн. – Они пинали его на зеленом газоне, бегали за ним гурьбой и били по нему ногами и головой.

– Стремясь забить в чужие ворота?

– Да.

– Ну, так это же футбол, – Конфеткин небрежно махнул ладошкой. – У нас на Земле это самая популярная игра…

– Так вот, значит, где её выдумали! – воскликнул Троян. – На вашей Земле! А мы-то тут головы ломаем!

– Что-то я не совсем догнал, – Конфеткин и сам не заметил, как перешел на школьный сленг. – К чему это вы клоните, братцы? Выдумали, значит, на нашей Земле, а играют – тут, в другой галактике?

– Ну, да. Теперь все прояснилось, – Троян довольно улыбался.

– А что это еще за придуманные страны такие?

– Сами диву даемся, – сказал лесной царь. – Загадка! Даже философы – и те не в силах ее разрешить. Куда уж нам!

– Погодите. А кто еще живет в этих придуманных странах? – спросил Конфеткин. – Ну, кроме футболистов?

– Да многие живут… Взять хотя бы того же Мойдодыра. Такой колченогий, сердитый – ужасть! Как заметит какого-нибудь грязнулю, да как топнет на него ногою, да как зыкнет: я, понимаешь, тут всех умывальников начальник и мочалок командир – и давай ему голову с мылом мыть!

– А-а! – Конфеткин потер пальцем нос. – Ну, этого я знаю, кто придумал…

Лесные жители посмотрели на него с уважением.

– А еще у нас тут в лесу печка живет, – сообщил Троян. – И ежели ты, положим, проходишь мимо нее – она давай тебя просить, чтобы ты ей, значит, дровишек нарубил, да ее распалил, да тесто замесил, да пирожков налепил и в духовку поставил. И, коли сделаешь всё, как надо, то угостит тебя такими отменными пирожками – пальчики оближешь!

Светлый Рыцарь кивнул:

– И про эту знаю!

Троян, с сомнением в голосе, спросил:

– Так, может быть, ты и про Ивана, крестьянского сына, который из проруби ведром волшебную щуку зачерпнул, тоже знаешь?

Конфеткин фыркнул:

– А то, как же! У нас про него все знают с самых малых лет!

– Так вот оно что… – задумчиво молвил Троян. – Выходит, жителей всех этих придуманных стран понапридумывали на вашей планете? И они отразились тут, у нас?

– Возможно, и так, – сказал Конфеткин. – А, может, и нет – на других планетах тоже ведь могли что-нибудь присочинить… И даже…

Он почесал свой курносый нос, и на его девственно чистом лбу обозначились две тонких складки.

– Что? Что даже? – раздались нетерпеливые голоса.

– Я даже не удивлюсь, – провозгласил Конфеткин, – если Вас самих тоже придумали!

– Во как! – ахнули на полянке.

Запала глубокая тишина.

– Да. И, может быть, даже эту лужайку, и этот лес – всё это тоже кто-то придумал!

– А ты знаешь, паря, – произнес Троян, покачивая седобородой головой, – мне эта мысль уже давно в башку залетала. Вот так вот лежишь, иной раз ночью на траве-мураве, смотришь на звезды, и думаешь: и откуда же все это взялось? А? Кто же все это так ловко понапридумывал? Да и не только звезды, но и облака, и лес, и ручеек? Не могло же всё это взяться само собой, из ничего? Кто-то всё это здорово сочинил. А? Как думаешь?

– Похоже на то, – сказал Конфеткин. – Как не крути – а все эти миры кто-то сотворил.

– А творца кто сотворил? – ввязался в полемику Иван. – Другой творец, что ли?

– А что? Может быть, и другой, – согласился с ним Троян.

– А этого другого кто? Третий?

– Ага. Третий.

– А третьего кто? – Иван разгорячился не на шутку. – Кто сочинил третьего, я вас спрашиваю? Может быть, скажете, четвертый?

– Верно мыслишь, солдат, – лесной царь покивал головой. – Наверняка, был и четвертый.

– Во всяком случае, некоторые творцы мне известны, – заявил Конфета. – Бременских музыкантов, к примеру, сочинили братья Гримм, я это точно знаю. А Мойдодыра – Корней Чуковский.

– Ладно! Пусть так, – пытался дойти до самой сути Иван Горисвет. – Допустим! А вот этих-то, как их, бишь…

– Братьев Гримм с Чуковским?

– Ну да. Их кто сочинил?!

– Мама с папой, – брякнул Конфета.

– А маму с папой кто?

– Другие мамы с папами, – подсказал лесной царь с самым добродушным видом.

– А тех кто? Их-то, какие родители присочинили? Что, так и будем сидеть на опушке и пересчитывать их до самого утра? – Иван простер руку вдаль и покачал ей, сложив ладонь лодочкой. – Кто сочинил самого первого папу, и самую первую маму – вот о чём я спрашиваю!

– Еще один творец, – сказал Троян. – Самый изначальный. А без него – никак.

– Ну вот! Приплыли! – Иван рассмеялся. – А этого-то, самого изначального творца, кто сотворил?! Откуда он появился?!

– Да. Тут загадка… – Троян недоуменно сдвинул плечами. – Даже философы – уж на что башковитые парни! – и те никак не допрут.

– Ладно, – внёс конструктивное предложение Конфета. – Давайте замнем эту тему для ясности.

Эта идея показалось всем очень мудрой. Конфеткин вновь стал расспрашивать о других странах. Их оказалось очень много. Вскоре рыцарь узнал, что обитатели всех этих стран жили отдельными сообществами. Были тут и совсем маленькие поселения, и большие города и даже целые государства. Все они были разделены между собой ничейными зонами – белым туманом, зеленоватой субстанцией, похожей на кисель, или иными образованиями. Жители всех этих стран могли сообщаться между собой, проницая границы, однако делали это не слишком охотно, ибо им было приятнее жить среди своих. И даже вверху, в заоблачных высях, кипела жизнь, но туда мог подняться далеко не каждый.

Пока протекала эта мирная беседа, вернулись отлучавшиеся эльфы. Дождавшись, пока в разговоре возникнет пауза, один из них сказал:

– Взгляни-ка, о светлый рыцарь, на этот снаряд. Похож ли он на описанный тобою крячик?

С этими словами он протянул Конфете маленький мешочек, свободно умещавшийся в ладони и набитый чем-то сыпучим. Рыцарь взял изготовленный эльфами крячик, ощупал его с видом глубокого знатока… взвесил в руке… И вынес вердикт:

– Годится!

Лица эльфов радостно оживились, и Конфета понял, что все они горят желанием поиграть в новую для них игру. Тогда он попросил их принести из леса две палки. Он воткнул одну из них в землю на краю поляны, приставил к ней пятку правой ноги, а к ее носку – пятку левой ноги и, двигаясь таким манером, отмерил ровно десять шагов длиною в одну ступню. Здесь он установил вторую «штангу».

– Становись на ворота, – предложил Конфета одному из эльфов, указывая пальцем его место. – Я буду бить, а ты – держи.

Эльф встал в ворота. Рыцарь снял с пояса меч, авоську с игрушками, сложил все это на полянке и отмерил от ворот ровно одиннадцать широченных шагов.

– Готов?

– Да, – сказал эльф, принимая стойку вратаря.

Светлый рыцарь слегка подбросил крячик. Когда тот стал опускаться, он ловко вывернул пятку правой ноги и очень расчетливо ударил по нему щечкой ступни. Тихонько крякнув на его сапоге, крячик взмыл вверх. Не упуская его из вида, Конфета быстро преступил с ноги на ногу, и поддал его щечкой ступни себе на ход. Двигаясь, таким образом, к воротам и сноровисто жонглируя крячиком, он, наконец, подбил крячик повыше и с лету смачно приложился к нему внешней стороной ступни. Рассыпчато крякнув о сапог, рукодельный снаряд полетел в угол ворот. Вратарь метнулся к нему в отчаянном броске, но не достал. Конфета вскинул кулак над головой и звонко выкрикнул:

– Го-ол!

Глаза его сияли.

– Теперь бей ты, – предложил он поднявшемуся с земли вратарю.

Они поменялись местами.

Поначалу у эльфа дело не слишком-то клеилось, но очень скоро он освоился и даже так поднаторел, что забил Конфете несколько голов. Теперь уже вся поляна кипела спортивными страстями. Светлый рыцарь показал лесным жителям еще несколько элементов игры – перепасовку, пронос крячика на голове с последующим сбрасыванием на ногу и так далее. Словно по мановению волшебной палочки, откуда-то стали возникать все новые крячики, появилось еще несколько импровизированных ворот, и вскоре на полянке уже стало тесно от игроков. Теперь всё это выглядело так, как будто Конфета вдруг перенесся на Землю и очутился на школьном дворе среди своих одноклассников. Он даже услышал столь привычные для его уха выкрики, как: «Бей!» и «Ну, что ты там телишься, мазила?!» Уже стало смеркаться, а эльфы все никак не могли угомониться, словно малые дети, которым для их светлых игр не достает и белого дня. Во время этой азартной суматохи, к Конфете подошел Иван. Вид у него был задумчивый.

– А кто придумал эту игру? – спросил он.

Его приятель сдвинул плечами:

– Понятия не имею.

Продолжение 36 Мирошко

Остров Морро

Он вынырнул из небытия, словно из черного омута и услышал, как баржа ударилась о что-то твердое. Судно резко качнуло: по всей видимости, оно пришвартовывалось к пирсу. Откуда-то извне зазвучали жалобные звуки скрипки, печально ухнул барабан. Трюм наполнился скрипом и скрежетом. Поначалу Конфеткин решил, было, что эти звуки издают какие-то механизмы – лебедки или несмазанные шарниры неких устройств, – но потом понял, что это скрипят суставы великанов, поднимающихся со своих мест.

Палубный люк был ещё задраен, а они уже начали толпиться в проходе, подтягиваясь к трапу. Задние напирали на передних, стремясь продвинуться поближе к выходу, и все это происходило в полном безмолвии – похоже, пассажиры этого загадочного судна потеряли дар речи.

Некоторые, впрочем, оставались на местах, выжидая, когда впереди рассосется. Светлые воины тоже не спешили вставать – безопаснее было очутиться в стаде носорогов, чем угодить под ноги плотно сбившихся титанов.

Великан Петя уже стоял в толпе своих собратьев по несчастью, и на его губах блуждала безмятежная улыбка. Отдавал ли он себе отчет в происходящем? Не ожидал ли он, что на неведомом острове Морро его встретит мама, оденет в матросский костюмчик, и поведет в парк кататься на качелях? А вокруг него будут цвести розочки, и щебетать птички?

Впереди, на наклонном трапе, возвышалась исполинская фигура Дубовича. Трап примыкал верхним концом к краю четырехугольного люка, подобно ступенчатой диагонали треугольника, по краям которой шли леера, и Дубович стоял приблизительно на его середине. Конфеткину была хорошо видна спина этого титана в грубом плаще бутылочного цвета, и его тяжелый литой затылок, обтянутый дряблой желтой кожей, с сальными складками на грязной шее. Затылочная часть его головы щетинилась короткими седыми волосками, а за нею, на темени безраздельно царствовала обширная плешь, часть которой можно было увидеть и со спины. От его жесткой, вязкой и топорной фигуры веяло чем-то неживым, себялюбивым.

Ожидал ли этот краснобай, витийствуя с Матвеевной о смысле бытия, что труба призовет его на остров Морро уже в эту ночь? И что ничего, из содеянного им там, здесь уже не поправишь? Или же он полагал, что у него в запасе есть какое-то время?

Но вот крышка люка заскрежетала, подалась в сторону и откинулась набок. В четырехугольном проеме забрезжил мутный свет. Титаны зашевелились, заскрипели костями и двинулись на выход.

Они тянулись нескончаемой вереницей из тёмного затхлого трюма под новые небеса.

Что ожидало их в этом краю, на новой родине?

Там, на уровне Зет, где они обитали прежде, многие из них полагали, что остров Морро – это некая мифическая страна, которой не существует вовсе. Другие строили самые фантастические гипотезы на этот счет, но все это были лишь абстрактные построения досужих умов, не имеющих под собой никакой реальной почвы.

И вот настало время попасть в этот загадочный мир.

Титаны выбирались из баржи с превеликим трудом – казалось, они волочили на своих плечах тонны груза. Многих из них даже покачивало, как самых настоящих грузчиков. При этом суставы их ног, рук, шейных позвонков скрежетали так, как будто они принадлежали не живым людям, а заржавелым роботам.

Выйдя из баржи, Титаны сбились в толпу на каменистом пяточке, как стадо овец, брошенных на произвол судьбы своим пастырем. Остров Морро встречал вновь прибывших поселенцев хмуро и неприветливо.

Небо было исполосовано широкими размашистыми мазками всевозможных оттенков серого цвета – казалось, то рука неведомого художника вытерла грязные кисти о замызганную палитру. Эти хаотичные росчерки угрюмо светились холодным светом, в котором не ощущалось ни радости, ни чистоты.

Струйки копоти, подобные мохнатым черным нитям, поднимались с унылой поверхности этого острова отравляя собой и без того тусклое поднебесье. За темными нитями прорисовывалась голая приземистая гора с почти отвесными стенами и плоской вершиной. Нигде не было видно ни единой живой души.

Скрипка умолкла, едва пассажиры сошли на скалистый берег. Никто не знал, куда теперь идти и что делать дальше. Баржа стала отчаливать, и титанов охватило такое глубокое уныние, какого им не доводилось испытывать никогда в жизни.

Одинокие и беспомощные, стояли они под хмурыми враждебными небесами на блуждающем в океанских волнах острове Морро…

Чего же они ждали? На что надеялись?    

Вдруг из проема в горе выплыл огненный шар. Он завис над землей на уроне груди среднего Титана, излучая жгучее кровавое свечение.

Увидев этот шар, Титаны стали оттаивать сердцем. Они почувствовали, что в этом сгустке плазмы пылают такие же дикие и необузданные страсти, что некогда пылали и в их потухших сердцах. А шар, словно поняв это, простер навстречу им свои рваные края, подобные неким лоскуткам протуберанцев или же рукам дивного, доселе никем невиданного существа. Титаны, как зачарованные дети, шагнули к этому чудному солнцу их жаркой эгоистической любви.

Шар затрепетал, всколыхнулся и стал медленно уплывать в утробу горы.

* * *

Они шагали за солнцем.

Солнце уплывало от них в мрачное подземелье, и титаны спешили его догнать.

Никто не заметил, что, когда последний из них скрылся в пещере, гора затворила за ними свою каменную дверь, и теперь они, в полном безмолвии, двигались по подземным лабиринтам за кровавым пламенем ускользающего светила. Да и что им оставалось делать? Без этого ярого шара, без этого солнца их жгучей, все подчиняющей себе любви, для них была немыслима и самая жизнь.

Обширная полость уводила их все дальше, растекаясь на множество рукавов, слоясь бесчисленными галереями и переходами, в которых было очень просто затеряться. Но Титаны следовали за огненным шаром, словно пришитые к нему невидимыми нитями. Казалось, впереди них плывет их сердце – живое, пламенеющее сердце падших богов. Оно согревало их жаром своего огня, давало им возможность дышать, двигаться. Но только ли? Не вбирало ли оно, в свою очередь, еще теплившийся огонек этих несчастных душ? Не требовало ли оно себе все новых жертв, все новых и новых полчищ Великанов?

Огненный шар свернул в одно из ответвлений каменной горы, и Титаны покорно потянулись за ним, как овцы за пастухом.

Странная, поражающая воображение картина предстала их взорам. Огромный зал, примыкающий к подземному гроту с обширным водоемом, был заполнен их окаменевшими сородичами. Они находились в самых разнообразных позах, словно кто-то крикнул им: «замри!» Один присел на обломок камня, другой, с открытым ртом, вытянул руку вперед, намереваясь что-то произнести, третий наклонился завязать некстати развязавшийся шнурок на ботинке – и все так и застыли, как фигуры на какой-то дивной фреске.

Попав в зал, Великаны стали с любопытством сновать среди окаменевших соплеменников. Между тем огненный шар заскользил над поверхностью водоема, уплывая к противоположному берегу, на котором возвышался огромный яйцевидный валун. Неподалеку от него виднелась лодка, наполовину спущенная на воду. Завершая свой путь, светило достигло вершины валуна и, когда оно кануло за его каменную спину, с Титанами стали происходить загадочные метаморфозы.

Движения их со скрежетом замерли, а в потухших глазах появилось выражение беспредельной тоски и боли.

Косматая баба, намеревавшаяся высадить семечки у себя на даче квадратно-гнездовым способом, в изнеможении присела на пол. Она сдавила пожелтевшими ладонями виски, да так и осталась сидеть в этой позе.

Великан Петя приблизился к одной из окаменевших женщин, протянул к ней руки, и с его губ в тишине этого подземного склепа слетели сдавленные слова:

– Мамочка! Мама!

Из очей статуи выкатились слезы. Они поползли по её каменным щекам. Губы великана Пети дрогнули. Он всхлипнул, сделал движение, чтобы прильнуть к материнской груди и… замер.

Титан, пересчитывавший деньги на барже, на всякий случай похлопал себя по груди, проверяя, на месте ли его кошелек – да так и стался стоять с рукой, лежащей поверх портмоне.

Дубовича миг «замри!» застал к берегу подземного озера – он провожал прощальным взором заходящее солнце, любуясь кроваво-красным заревом над валуном.

Иными словами, как только огненный шар скрылся за камнем, Великаны оцепенели.

Светлые воины (а они тоже проникли в пещеру вместе с Титанами) удивленно наблюдали за всеми этими превращениями.

Конфеткин взобрался на колени к бабе-дачнице и прильнул ухом к ее каменной груди. Через какое-то время он услышал, как под камнем гулко стукнуло ее сердце.

– Ваня! Она живая! – возбужденно крикнул он солдату.

Они исследовали еще несколько статуй. Сомнений не оставалось – титаны были живы. Но могли ли они чувствовать, слышать, видеть – или же их внешние чувства были притуплены, как у людей, которых сковал глубокий сон?

Пока друзья обозревали статуи, над ровной гладью подземного озера соткался бледный силуэт светящегося облака. Иван вышел на берег, встал рядом с Дубовичем, и стал созерцать дивный пейзаж. Над его головой, на очень большой высоте, смыкались каменные своды подземной пещеры. У ног отважного воина лежала гладкая, как стекло, поверхность водоема, объятая скалистыми берегами. Облако сеяло холодный матовый свет, дыша чем-то неживым и тоскливым.

Конфеткин как раз рассматривал Титана Петю (пожалуй, из всех потомков древних богов этот юродивый Великан оказался единственным, кто вызывал у него симпатию) когда раздался крик Ивана:

– Конфета! Гляди!

Рыцарь обернулся и увидел, что Иван указывает пальцем куда-то вдаль. Посмотрев в этом направлении, он заметил, как с противоположного берега отчаливает лодка, а на её корме восседает какая-то фигура с веслом.

Конфеткин подошел к солдату. Лодка двигалась в их сторону.

– Кто бы это мог быть? – спросил Иван.

Рыцарь сдвинул плечами. Он был готов поклясться, что ещё пять минут назад на том берегу не было никого.

– Ну, что делать будем? Он плывет к нам, – заметил Иван.

– Да, вижу.

– Ну, и?

– Не знаю. А ты как считаешь?

Иван почесал за ухом.

От неизвестного обитателя этой пещеры можно было ожидать любых сюрпризов. И, самым благоразумным, наверное, было бы где-то затаиться. Но, с другой стороны, хоронясь по каменным норам – далеко ли продвинешься в поисках медвежонка?

– А давай дождемся его, – сказал Иван. – Там видно будет. Авось пронесет.

Ну вот, с некоторой долей иронии подумал Конфеткин, даже здесь, в созвездии Медузы, его приятель не придумал ничего лучшего, чем положиться на наше русское авось.

Между тем челн приближался, и вскоре уже можно было различить в нем какого-то старца. На нем был роскошный пурпурный плащ, под которым пламенел кафтан, а на голове сидела митра. Через некоторое время стали видны и черты его сухого, властного лица.

Друзья в молчании ожидали его прибытия.

– Вот так-так! – воскликнул старец, подплывая к берегу. – А это ещё что за молодцы разгуливают в моих владениях?

Голос у него был грозный и, в то же время, ироничный.

Сильным толчком весла старик послал челн к берегу, поднялся с кормы и, перейдя на нос, с ловкостью юноши соскочил на берег. Он ухватил лодку за нос.

– Ну, что стоите? Подсобите-ка вытащить.

Светлые воины взялись за борта лодки с двух сторон, и, все вместе, одним махом, выволокли её на каменистый берег. Совместный труд, как будто бы, настраивал на мирный лад…

– И кто ж это вы такие будете? – спросил старец.

– А вы кто, дядя? – спросил, в свою очередь, и Конфета.

– Кто я?! Хо-хо! – старик хлопнул себя ладонями по бокам и рассмеялся так, словно ему сказали что-то очень забавное. – Вот это чудненько! Кто я! А вы что ж, и не знаете?

– Не-а.

– Ну да, ну да, конечно. Откуда же вам знать! Знай, вы, кто я такой – разве б вы сунулись сюда по доброй воле? А так-то, сдуру, чего не сделаешь?

От его фигуры исходила грозная сила. В профиль старик напоминал Конфеткину древних властителей, отчеканенных на старинных монетах.

– Вы царь?

– Угадал, – улыбнулся старик. – Будем знакомы – солнечный царь Отон!

Он топнул ногой, и из-под камней выскочили два гнома. Один из них держал в руках царский жезл, а другой – скипетр. Гномы склонились перед Отоном в почтительном поклоне и протянули ему символы его царской власти.

– И что ж мне прикажете теперь с вами делать, ребятки? – проворчал Отон, принимая скипетр и жезл. – Оборотить вас в камень, что ль?

Гномы, обойдя своего повелителя, замерли позади него с двух боков. Их фигуры украшали синие камзолы, расшитые золотым нитями. На груди у каждого было изображение солнечного диска. Волосы у гномов были огненно-рыжими, а лица казались отлитыми из меди.

– Ну, да ладно, так уж и быть, пошли со мной! – решил Отон. – Там поглядим.

Он двинулся вглубь пещеры. Свита, состоящая из двух гномов, следовала за ним чуть поодаль. Светлые рыцари шагали сбоку от царя, приотстав на полкорпуса. Солнечный царь некоторое время расхаживал меж окаменевших Титанов, любуясь ими. Вид у него был довольный.

– А? Каковы? Хороши, бродяги!

Окончив осмотр, царь двинулся к одной из ниш в каменном своде пещеры. В ней чернело тёмное зеркало высотой в полтора человеческих роста, заключенное в пышную каменную оправу. Солнечный царь шагнул в чёрное стекло и скрылся за ним, пройдя его насквозь. Гномы жестами дали понять гостям Отона, чтобы те следовали за ним. Друзья ступили в зеркало и очутились в роскошной зале.

Никогда ранее не доводилось им видеть ничего подобного. 

Каменные гребешки самых разнообразных форм свисали с потолков, подобно неким шторам. Тут и там стояли витые сталактитовые колоны. Известняковые раковины, канделябры, купы причудливых каменных деревьев и восхитительных цветов поражали воображение и вызывали восторг. Словно на дне морском, здесь громоздились композиции из камней, подобных коралловым рифам, и в них, под различными углами наклона, были впаяны большие и малые зеркала из меди и чёрного стекла. Посреди зала находился мраморный стол с округлыми краями и по его бокам стояли две скамьи. Во главе стола возвышался трон. Это великолепие было освещено мягким, рассеянным светом, выявлявшим всю глубину и прелесть камней, многие из которых, вне всякого сомнения, относились к классу драгоценных или же полудрагоценных.

Вслед за светлыми воинами в царский чертог ступили и гномы. Когда Конфеткин обернулся, он обнаружил, что за его спиной входа уже нет – там шла сплошная стена.

Царь приблизился к трону и воссел на него. Воины застыли неподалёку в почтительных позах, не смея сесть за стол без приглашения.

– Скучно мне тут одному, – посетовал солнечный царь, прислоняя к трону скипетр и жезл. – Не с кем и словом перемолвиться. Разве что с этими вот охламонами, – он кивнул на своих пажей. – Да уж надоели они мне, хуже горькой редьки… а тут – свеженькие! С иных миров, а? – он потер руки. – Вот славно! Будет мне забава на старости лет.

Воины обменялись быстрыми взглядами, в которых читалось: «Вот те раз!»

– Ну, чего стоите? Присаживайтесь. Рассказывайте, кто вы, откель, и что вам понабилось в моем царстве. Только, чур, не врать! А то я вас живо в камень превращу.

Друзья сели за стол.

– Ну? – поторопил Отон. – Я жду!

Конфеткин насупил брови. Старик был не прост, и темнить перед ним не имело смысла. Да и как получить информацию о том, где находится медвежонок, если ничего не говорить? Он решил пойти ва-банк:

– Кто мы – это слишком долгая история. А явились мы сюда по делу. Нам необходимо попасть к Странницам Ночи.

– Ух, ты! – вскликнул царь. – И всего-то?!

Он расхохотался.

Светлые воины молча ожидали, когда уляжется его веселье.

– И что же вам понадобилось у этих милых очаровательных дам?

Рыцарь поджал губы, обдумывая ответ. Старик хитро прищурился:

– Небось, эти пролазы опять сперли какую-нибудь вещицу, а вы решили её отыскать, а?

Он впился взглядом в лицо светлого рыцаря, огорошенного его проницательностью.

– О-хо-хо! Молодо-зелено! И какая милая наивность! – воскликнул старик, сияя радостью. – А хотите, ребятки, я открою вам одну великую-превеликую тайну?

Он вскинул над головой палец:

– Слушайте! Внимайте! Во всей вселенной не существует такой вещи, ради которой стоило бы сюда являться!

– Но она позарез нужна одному человеку!

– Нужна? Вот это мило! А зачем, позвольте вас спросить? Чтобы привязать к ней своей сердце? И в итоге стать таким же истуканом, как те несчастные жертвы материальной цивилизации?

Он небрежно махнул рукой на стену, за которой находились каменные исполины. На его губах играла снисходительная улыбка мудреца, беседующего с несмышлеными детьми.

– Но у этой вещи есть душа, – сказал Конфеткин.

От удивления старец даже приоткрыл рот:

– У вещи? Душа?

– Да.

– И что же это за вещь такая?

– Игрушка.

– Ха-ха-ха! А я-то думал, какой-нибудь магический кристалл, или волшебное кольцо. А откуда же, позвольте полюбопытствовать, у игрушки могла появиться душа.

– Ее вдохнула в неё мать одной девочки.

– Ого! Так вот оно что… – старик покачал головой в совершенном восторге. – Вот, вот она, человеческая сентиментальность! А и то: будь у вас хоть капля здравого смысла – сунулись бы вы сюда? Так, значит, вы всерьез полагаете, что у творения рук человеческих может быть живая душа? И что её, как господь Бог, может вдохнуть простая смертная женщина? Ну что ж, молодой человек, пожалуй, я укажу тебе путь к этим воровкам. А что? Это даже забавно будет… Даже забавно… Ха-ха!

Он потер руки, предвкушая удовольствие от этой затеи.

– А ты, – обратился он к Ивану, – будешь тем временем сидеть тут и развлекать меня.

– Ну, уж, нет, – отрезал солдат. – Я должен идти вместе с ним.

– Что? Перечить? – старец грозно сдвинул брови. – Гляди-ка, еще одно слово – и ты пополнишь коллекцию моих истуканов.

– Ладно, Ваня, – сказал Конфеткин. – Побудь пока тут.

Царь взял жезл и сердито стукнул им по столу, прекращая разговоры:

– Сон-ра!

– Чего изволите, ваше величество? – отозвался один из пажей, склоняясь в низком поклоне.

– Ты знаешь, где эти чертовы клептоманки прячут свое барахло?

– К сожалению, нет. Могу только догадываться.

– Вот и ладненько. Возьмешь этого юного искателя приключений… как, бишь, тебя кличут?

– Витя.

– Так вот, возьмешь этого юношу, Витю, и отведешь его, куда сам ведаешь. Лон-са! Наполни-ка нам кубки марокканским!

– Слушаю и повинуюсь, Ваше сиятельство, – отозвался второй паж. Он приложил руку к груди и поклонился. Второй рукой Лон-са провел над столом, как бы расстилая невидимую скатерть, и на нем появились кувшин, три кубка, и блюдо с дымящимся вареным мясом. Лон-са наполнил кубки тёмным, как янтарь, вином.

– За удачу! – провозгласил Отон, поднимая кубок.

Конфеткин удрученно молчал. Он ни разу в жизни не пил ничего, крепче клюквенного сока.

– Ну? – произнес царь требовательным тоном, заметив колебания своего юного гостя.

Ситуация была щекотливая. Рыцарю не хотелось наносить обиду солнечному царю своим отказом. И, вместе с тем, он не желал поступаться принципами, ибо считал, что алкоголь – это источник всяческих бед.

– Ты что же, боишься, что тебя тут отравят? – покосился на воина Отон. – Или тебе не по вкусу мой тост?

– Не в этом дело.

– А в чем?

– Я непьющий.

– О-хо-хо! – Отон рассмеялся. – Пречистая дева! Да ты у нас, как я погляжу, святой! Пожалуй, тебя и в камень не оборотишь – до того ты чист и светел! Уж не дал ли ты обет не брать в рот ни капли вина, пока не найдешь своей игрушки?

– Нет.

– В таком случае, выпей. Как знать, что ожидает тебя впереди?

– Вот именно, – сказал Конфеткин. – И потому я должен быть трезв.

– Ну, как знаешь, – Отон нахмурился. – Сон-ра! Проводи-ка этого святошу в обитель мрака. Пусть катится со своими светлыми идеями в тартарары.

На медном лице Сон-ра заблестела вежливая улыбка:

– Прошу следовать за мной!

Конфеткин поднялся со скамьи и протянул руку Ивану:

– Прощай, дружище! Как знать, свидимся ль еще?

Иван встал. На его скулах играли желваки, выдавая волнение.

– Бог с тобой, – тихо произнес солдат, пожимая руку товарищу.

Конфета обратился к хозяину горы:

– Благодарю тебя, о, великий солнечный царь Отон, за то, что ты открываешь мне путь к странницам мрака.

– Что за дичь несет этот парень? – проворчал царь. – Да он просто спятил. Знал бы он, за что благодарит…

Иван с печалью смотрел на своего друга, как бы пытаясь остановить миг разлуки.

Перед ним стоял смелый юноша в блестящей кольчуге, поверх которой был наброшен алый плащ. Из-под остроконечного шелома на его плечи ниспадали шелковистые пряди волос цвета спелой пшеницы. На чистом, по-детски бесхитростном лице, сияли глаза, подобные утренним звездам. Его фигура, осанка, каждый жест дышали благородством и отвагой.

Неужели на далекой планете Земля, с которой явился этот прекрасный юноша, и все такие, подумал Иван. Что ожидает этого бесстрашного мальчика в обители мрака? Сумеет ли он выйти оттуда целым и невредимым?

Грудь старого солдата стеснило так, как если бы он отправлял на смертный бой своего родного сына.

– Веди меня, о Сон-ра, – произнес Конфеткин твёрдым голосом, опуская ладонь на эфес своего меча. – Я готов следовать за тобой.

Сон-ра двинулся к нагромождению камней, похожих на морские рифы. В одном из них было вкраплено чёрное зеркало, подобное круглому иллюминатору. Паж ступил ногой в зеркало, и его поглотила пучина неведомого мира.

Конфеткин последовал за ним.

Продолжение 32 В гостях у Отона

Звуки неведомой трубы

– Ну-ка, ну-ка. Расскажи-ка мне об этом, – сказал Иван.

«А почему бы и нет?» – подумалось Конфеткину. – Время есть, титаны проснуться еще не скоро. А Иван, судя по всему – человек стоящий, надежный. И, решив, что вреда от этого не будет, Конфеткин поведал солдату о своих приключениях.

– Да-а… – протянул Иван, когда Конфеткин окончил свой рассказ. – Вот уж никогда бы не подумал…

– О чем это ты?

– Да что доведется встретить живого инопланетянина, – усмехнулся Иван. – И сидеть с ним под землей – вот так вот, нос к носу! Рассказать своим – так не поверят. А у вас там что – и все такие?

– Какие?

– А такие, что из-за плюшевого медвежонка – к чёрту на рога полезут.

– Так я ж не ради медвежонка, – потупился Конфеткин.

– Понятно! Ты делаешь это ради той несчастной девочки со своей голубой планеты. Да только знала бы она, как тебе тут достается!

– Ничего, – сказал Конфеткин. – Зато теперь мне ясно, в каком направлении вести поиск. Я должен попасть на остров Морро!

– Ой-ей! Он должен! – поддел его солдат. – Смотрите-ка, какие мы орлы инопланетные выискались!

– А что?

– Мы! Мы должны! – вскинул палец Иван. – Или ты забыл уже, что царица небесная поручила это дело и мне? Да и хорош бы я был, коли отпустил бы тебя одного на такое опасное дело. И это – после того, как ты, с риском для жизни, перерубил поводок, на котором меня водили, словно паршивую собачонку!

Конфеткин невольно улыбнулся горячности друга. Он попытался охладить его пыл:

– А тебя не смущает, что поиски медвежонка могут и затянуться? И что мы удалимся еще дальше от твоей родины?

– Эге! Кабы знать, куда ведут наши пути-дороженьки! – философски заметил Иван. – И на каких путях мы ближе всего к отчему дому!

Было уже за полночь, когда тишину сонного города прорезал громкий гудок и раздались ритмичные удары – казалось, кто-то неведомый бил колотушками в огромные барабаны. От этих звуков Конфеткина пробрала дрожь. Он невольно схватил солдата за руку:

– Что это?

– Демоны Ночи. Они призывают Титанов на остров Морро.

Это наш шанс, подумал Конфеткин и, как бы читая его мысли, Иван произнес:

– По-моему, у нас появилась реальная возможность попасть на этот загадочный остров, не так ли?

Как по команде, отважные друзья поднялись на ноги.

– Ну что, двинули, что ль, братишка по разуму?

Похоже, Иван не терял чувства юмора и в самых пиковых обстоятельствах. Друзья на цыпочках прокрались к двери. Солдат приоткрыл её и выглянул наружу.

– Ну, что там, – шепнул Конфеткин.

– Т-сс…

В небе висел серебристый диск луны, струя на землю призрачные лучи. В ее сонном свете двор выглядел пустынным. Не утерпев, рыцарь выглянул из-за плеча Ивана.

– Ну? Что мы тут топчемся?

– Погодь. Давай выждем чуток.

– А смысл?

– Ты знаешь, куда идти? Я – нет.

– Ну, и?

– Значит, нам следует дождаться, пока из дому выйдет кто-нибудь из Великанов и сесть ему на хвост.

Конфеткин понял его мысль.        

– И он приведет нас к острову Морро?

Солдат кивнул.

Что ж, задумка недурна, подумал рыцарь. Стоит попытаться…

Они выжидали еще минут десять, прежде чем дверь одного из подъездов скрипнула, и из нее вышел Титан, в котором друзья, несмотря на слабый свет луны, узнали Дубовича. Он сошел со ступенек, вытянув перед собой руки, словно в каком-то сомнамбулическом сне.

Выйдя на дорожку, Дубович свернул налево от себя и медленными шагами побрел вдоль здания, мимо затаившихся в темноте воинов. Дойдя до конца дома, он скрылся за его углом. Друзья уже хотели, было, выйти из своего укрытия, как вдруг хлопнула дверь ещё одного подъезда, и появился другой Великан. Он проследовал по двору в том же направлении, что и Дубович. Шаги у него были странные, неуверенные. Окна домов по-прежнему оставались темными – нигде не блеснуло ни единого огонька. Когда и этот исполин скрылся из виду, Иван тихонько сказал:

– Айда!

Стараясь держаться в тени, отбрасываемой деревьями и стенами домов, друзья прокрались на улицу. Ритмичные звуки барабанов не умолкали, и труба трубила так, что от её звуков стыла в жилах кровь. На её зов из окрестных домов стекались Титаны и сбивались в небольшие отряды по 10-15 человек. Они уходили в западном направлении, облитые мертвенными лучами ночного светила. Их тела ритмично покачивались из стороны в сторону в такт барабанным ударам, и от этого титаны казалось некими механическими существами.

Вскоре друзья убедились, что Великаны находятся в глубоком трансе и не замечают вокруг себя ничего. Тогда воины света вышли из тени домов и присоединились к одной из колонн.

Исполины двигались по улицам, между высокими коробами домов, тонущих вершинами в ночных небесах, точно по дну мрачного лабиринта. Тяжелые шаги их размеренно ухали в унисон ударам колотушек, грузно впечатывая свои шлепки в серый монолит мостовых.

Куда они шли? Чья неведомая воля направляла их тяжёлую поступь?

Не так ли двигались по этим мостовым и многие поколения Великанов до них – и сто, и двести, и тысячи лет тому назад? И никому, никому из них не удалось избежать этой участи!

Позже, когда комиссар Конфеткин станет воскрешать в своей памяти события этой удивительной ночи на далекой планете Тэц, перед его мысленным взором всплывет и этот желтый обод луны, струящий серебристый свет над тёмными громадами домов, и эти монотонно шлепающие перед ним ноги в грубых ботинках. Он вспомнит и себя – бегущего вслед за ними трусцой – маленького, как котенок, человечка. Ему припомнится, как они с Иваном проходили по мосту через широкую реку, и как она сияла золотистой чешуей в лучах дисковидной луны. И в его ушах будут стоять жуткие, пронзительные завывания неведомой трубы, сопровождаемые глухими ударами барабанов. А они пройдут по ровным, словно расчерченным под линейку, улицам подземного города, и великанов будет становиться всё больше и больше. И никто из них не увидит ни Конфеткина, ни его друга, как будто на них будут накинуты шапки-невидимки. А с первыми лучами бледного солнца они выйдут за околицу и пойдут по отполированной тысячами ног дороге из тесаного камня. И с правой руки от них протянется канал и, немного погодя они увидят на нём работающих великанов. Они будут издали следить за передвижениями колон. Некоторые из них, повинуясь зову трубы, отбросят свои лопаты и тачки, и странными, неуклюжими шагами, как бы против своей воли, потянутся к идущим по дороге. Вновь прибывшие станут вливаться в ряды Титанов, а их товарищи-строители будут глядеть им вслед с окаменевшими лицами, не предпринимая никаких попыток остановить. Позже Конфеткин спросит у Ивана о причине их столь странного поведения, и Иван ответит ему, что труба призывает на остров Морро далеко не каждого, но лишь тех, кому пришёл срок.

А потом солнце начнет тускнеть, и на него набежит тёмное облако, и колоны Титанов будут двигаться в густом полумраке, как во время затмения. И Конфеткин уже утратит чувство реальности происходящего, и они, наконец, достигнут берега Лилового Моря. Там, у пирса, будет пришвартована огромных размеров самоходная баржа, и у её трапа будут стоять черные Демоны Ночи в кумачовых шароварах. Глаза великанов будут гореть мутным жёлтым светом, а тела обнажены по пояс. Один из них будет трубить в трубу, касаясь ею тёмных облаков, а другой размеренно бить колотушками в громадные барабаны. И Титаны будут подниматься на палубу баржи, под звуки этой трубы и этих барабанов, и покорно спускаться в её глубокие тёмные трюмы. И Конфеткин с Иваном тоже взойдут на баржу в хвосте одной из колонн, и скроются в её огромном чреве. И когда баржа поглотит всех Титанов, люки над трюмами задраят невидимые духи.

* * *

– А потом будет лето, – сказал дебелый Великан, устремив взор в одну точку. – А за летом наступит осень. А потом придет зима. А после зимы настанет весна, и зацветут цветочки. А после весны опять будет лето. А за летом…

Он сидел на скамье, неподалеку от комингса, на котором примостились светлые воины, и на его пухлых губах блуждала безмятежная улыбка.

– Дураки! – сдавив голову руками, словно обручем, горячо восклицал другой титан с тонким, нервическим лицом сангвиника. – Ай, какие же мы всё-таки дураки! И зачем, зачем нам понадобилось рыть этот чёртов канал? На кой ляд он нам вообще сдался? Башню, строить надо было, башню! И выгнать её аж до самой луны, и схватить за бороду того типа, что сидит на ней в своём звездном колпаке. А канал – что? Канал – тьфу! – чепуха. Его засыпать надо.

Баржу вздымало на высоких волнах и швыряло в пучину с небывалой яростью. При этом её борта скрежетали под ударами волн с такой угрожающей силой, что Конфеткину казалось – сейчас обшивка не выдержит, треснет, и вода хлынет в трюм.

– А зимой выпадет снег, – мечтательно рассказывал дебелый Великан, не обращая ни малейшего внимания на качку, – и тогда Петя сядет на саночки, и будет кататься с горки. И мама купит Пете конфетку. Потому что Петя – хороший мальчик. Петя слушает маму. А за зимой придет весна…

– Всё! Всё не так! – взволнованно провозгласил сангвиник. – Нам надо начинать жить по-новому! А тех мерзавцев, что будут много вякать – передавить как клопов!

Вокруг был разлит красноватый свет – словно от кварцевой лампы в какой-то фотолаборатории. Титаны сидели на скамьях, подобно изваяниям. Густые тени скрадывали очертания тех, что находились поодаль от наших друзей, и от этого силуэты исполинов напоминали огромные расплывшиеся кляксы. Многие из них что-то бубнили, и поэтому в трюме стоял невнятный гул, но Титаны не слышали друг друга. Они озвучивали свои собственные мысли, мелькавшие в их головах, подобно переменчивым клочкам облаков.

Один из пассажиров этого мрачного судна сунул руку в боковой карман куртки, вынул портмоне, раскрыл его и с таинственным видом принялся пересчитывать бумажные деньги. При этом он старался держать купюры таким образом, чтобы никто не застукал его за этим занятием.

– А потом я делаю так, – скрипучим голосом повествовала косматая баба. – Ставлю семечки под картонный колпак и читаю над ним молитвы, а мой муж стучит по столу ложками, чтоб они скорее просыпались. И высаживаю их на грядке, когда луна войдет в третью фазу…

Пересчитав деньги, таинственный пассажир сложил их в портмоне и сунул в карман. Он поерзал на скамье, укореняя на ней свой огромный зад.

– А потом настанет лето, – мечтательно рассказывал Великан Петя. – А за летом будет осень. А потом придет зима…

– Потому что должно быть верховенство закона! – разгорячено брякнули в другом углу. – А иначе – всем нам хана! А то ведь что ж это такое получается? Одним, значит, позволено все, а другим – кукиш с маслом?

– Вот приеду на дачу, – покачивая головой, мечтала косматая великанша, – и рассажу их квадратно-гнездовым способом…

Сангвиник язвительно ухмыльнулся:

– Все негодяи! Всех, всех долой! Нужны новые лица, новые идеи!

– Вот потому и шарахаемся из стороны в сторону, словно пьяные матросы, – монотонно бубнили на другом краю. – Сегодня одно делаем, а завтра – сморозим что-нибудь такое, что потом и сами диву даемся: и как такая дурь могла влететь кому-то в башку?

– …а летом вырастут розочки! – воскликнул великан Петя с блаженной улыбочкой идиота. – И мама поведет Петю в парк. И Петя будет кататься на качелях в новенькой матроске…

Казалось, все это происходило в некоем фантасмагорическом сне. Откуда-то возникло ощущение, что в трюме этой баржи собраны не отдельные исполины, но едет какой-то один единственный душевнобольной Исполин. А все остальные – как бы его проекции, его многообразные аспекты. И Конфеткин, совершенно непостижимым образом, слышал, как бьется сердце этого огромного исполина, и чувствовал его дыхание и видел, как в его бедовой головушке бродят хаотичные обрывки мыслей. И он, Конфеткин, теперь уже и сам неотделим от этого сумасшедшего исполина! И, в то же самое время, он – это нечто иное, отдельное… Он…

– Деньги не пахнут, – ворвался в его сознание резкий, убежденный в своей правоте, голос. – Деньги делают все. А без денег ты – фуфло.

Кто-то, неуверенный в самом себе, возразил:

– Но, позвольте-с! Должны же быть и какие-то принципы?

– Какие принципы? Га-га-га!

Смех наглый, самодовольный…

– А для чего они роют каналы? – спросил светлый рыцарь, плавая в своем сознании уже как бы за гранью реальности.

– А чтоб при деле быть, – пояснил Иван из глубины этой тягучей, обволакивающей грезы.

– То есть, как это?

– А так. Силища-то в них заключена, знаешь какая? Ой-ей! А куда её девать? Вот их Господь Бог и рассудил – пускай лучше лопатами машут, чем друг друга за чубы таскать…

Конфеткину подумалось, что он сходит с ума, и тут баржа застыла, и всё отступило куда-то на задний план, и стало рушиться, мелькать и ломаться, словно в каком-то калейдоскопе. Баржу качнуло, и всё опять наполнилось гулом путаных фраз. Судно двинулось по спирали – казалось, его стало засасывать в какую-то гигантскую воронку на дно океана. Конфеткин смежил веки: его несло куда-то вбок и вниз, но сопротивляться тяжелым объятиям сна он уже не мог.

Продолжение 31 Остров Морро