Черный вестник

Особняк госпожи Кривогорбатовой известен всему городу. Он построен из серого тесаного камня и стоит за красивой кованой оградой на улице Уиц-Рабле.

На первом этаже располагается обширная гостиная, где Аида Иудовна закатывает балы на триста персон. Здесь же находится множество горниц для гостей, магический зал, библиотека, рабочий кабинет, бильярдная, опочивальня и некоторые помещения, назначение которых трудно определить. Комнаты украшены лепниной и бархатом. Мебель – изящная и удобная. На стенах висят картины именитых художников, в доме полно безделушек, которые стоят баснословных денег, но в глубине души Аида Иудовна равнодушна к произведениям искусства. Все эти шедевры собраны ею с единственной целью: пустить пыль в глаза окружающим, щегольнуть своим аристократическим вкусом.

Второй этаж отведен под хозяйственные помещения и комнаты для многочисленной челяди. Под домом вырыт подвал. На тяжелой дубовой двери, что ведет в подземелье, висит замок, и ключ от него хранится лично у Аиды Иудовны. Глухими темными ночами из подвала доносится зловещий скрежет, визг, цокот копыт. Лет 20 тому назад Аида Иудовна случайно оставила дверь в подполье незапертой, и тогдашний дворецкий в нее вошел – больше его никто никогда не видел. О том, что творится в подвале, толкуют всякое. Людская молва утверждает, что он является средоточием нечистой силы, повелительницей которой является сама хозяйка дома. Поговаривают также, что из подполья через весь город прорыт подземный ход, который выходит на поверхность в дремучем лесу у Ведьминой Балки. Через этот-то подземный ход госпожа Кривогорбатова глухими темными ночами выбирается из подземелья и, обернувшись волчицей, рыскает в округах близлежащих селений, нападая на одиноких путников. Некоторые очевидцы уверяли, что видели, как во мраке ночей из открытых окон особняка вылетал тонкий трепещущий круг живой плоти и безмолвно скользил над сонным городом или же взмывал к облакам и исчезал в небесах. Но что в этих россказнях было правдой, а что нет, не знал никто.

Вместе с Аидой Иудовной в особняке проживает и ее внучка, Сатанина, унаследовавшая от своей грозной бабушки все основные черты своего характера: необузданную злобу, сварливость и непомерную гордыню. Лицо у нее отливает мертвенной желтизной; нос длинный, глазки подслеповатые, с плутоватым прищуром; брови напоминают две жирные изогнутые пиявки; редкие, смахивающие на болотную тину волосы взбиты на макушке в куцый хохолок. Речь у этой мегеры торопливая, сбивчивая и шепелявая, так что понять ее не так-то легко.

Между Сатаниной и ее великосветской бабушкой нередко вспыхивают перебранки, способные шокировать и базарных торговок. Но, как бы то ни было, Сатанина является единственной живой душой во всей вселенной, к которой Аида Иудовна еще питает некоторое подобие тёплых чувств.

Около 7 часов вечера, приехав со службы на огненных рысаках, Аида Иудовна Кривогорбатова сидела в кабинете своего особняка по улице Уиц-Рабле, обхватив голову руками, и размышляла над тем, как же заманить комиссара Конфеткина в волшебную амфору. Эти мысли не давали ведьме покоя. Она вспоминала невинное лицо Конфеты, дышавшее благородством и отвагой; словно наяву видела она перед собой спокойный, чуть ироничный взгляд его лучистых глаз, чуждый какого-либо страха перед нею, и ее охватывало бешенство. Слишком, слишком чувствовала она разницу между собою и этим смелым юношей! Слишком понимала его полное и безусловное превосходство! И это-то и бесило ее больше всего! Госпожой Кривогорбатовой владело безумное желание унизить Конфеткина, швырнуть его в грязь, растоптать его волю и превратить в свою послушную марионетку!

Растлить, растлить эту светлую чистую душу и безраздельно властвовать над нею! Вот сверхзадача! Вот архицель!

Мысль эта была так сладостна, так упоительна…

Но как это сделать? Как выманить комиссара из-за реки? Ведь он – совсем не тот простак, каким она пыталась представить его своим цирикам. Что, если он так и не поверил ей и уже никогда не явится за подложным медвежонком?

Аида Иудовна сдавила крючковатыми пальцами голову и с силой ухватила пучки редких волос. Медленно, очень медленно провела она ладонями по лбу, по глазам, по щекам… нервно, до хруста в костях, переплетала пальцы рук и, стиснув кулаки, перекривила губы. Ее узкий лоб прорезали глубокие морщины, глаза смотрели с угрюмым бешенством.

Видя, что госпожа Кривогорбатова находится в дурном настроении, прислуга бродила по дому, не издавая ни звука, подобно кладбищенским приведениям. К восьми часам одна из девушек все же отважилась тихонько приоткрыть дверь и робко просунула в щель голову:

– Аида Иудовна, не соизволите ли откушать?

В ответ раздалось свирепое рычание. Разгневанная гарпия схватила с пола сапог и что есть мочи запустила его в голову бедной служанки. После этого никто уже не осмеливался потревожить хозяйку.

Однако и пребывать в одиночестве долгое время Аида Иудовна тоже не могла. В голове, подобно черным тараканам, ползали всякие неприятные мысли. На сердце было невыносимо мерзко. Мрак сгущался, давил, окутывал её душу, подобно плотному удушливому одеялу, а под ним шевелился, свербел, наполняя все её существо невыносимым зудом, какой-то маленький паршивый червячок.

Червячок этот зудел так гнусно, так противно, что ей хотелось разодрать ногтями грудь и выковырнуть его.

В четверть девятого старая фурия объявилась в столовой, наводя ужас на челядь. Она мрачно опустилась на услужливо подставленный ей стул и стала брезгливо ковыряться вилкой в расставленных на столе блюдах.

Ничто, ничто не радовало её – ни роскошный особняк, ни вышколенная прислуга, ни огромная власть в городе, ни тот мистический трепет, который она внушала всем одним лишь только своим видом.

Ради чего она жила в этом мире? Зачем суетилась, подличала, плела интриги? И – что в остатке? Есть ли хотя бы одно существо во всей вселенной, которое хотя бы симпатизировало ей?

Госпожа Кривогорбатова наколола на вилку маринованный грибок.

…Все подлецы, предатели и негодяи! Нет ни единой по-настоящему близкой души!

Старая ведьма поднесла к губам вилку с маринованным грибком и… обомлела: прямо из стены выступил плоский господин в черном одеянии. Лицо у него было неживое, мертвенное, и как бы испепеленное языками адского огня.

Увидев чёрного ангела, Аида Иудовна привстала со стула, держа вилку у рта. Сердце ее стиснулось и пугливо заныло. Между тем плоский человек подплыл к старой ведьме и, властно протянув руку к ее лицу, произнес:

– Твой час пробил!

Ноги у госпожи Кривогорбатовой подкосились, и она, выпучив глаза, свалилась в кресло. Вилка с маринованным грибком упала на пол. Черный вестник повернулся к Аиде Иудовне спиной и ушёл обратно в стену. Никто, кроме старой ведьмы, не видел его.

После первых секунд замешательства, прислуга бросилась к хозяйке. Стали суетиться, хлопотать. Кто-то ставил на лоб ведьме уксусные примочки, кто-то подносил к носу нашатырь и давал ей воды – но ничто уже не помогало.

Побежали за Сатаниной. Та прискакала с возбужденно сияющими глазенками, засюсюкала, зашепелявила: «Бабушка, бабушка, что с тобой? Что с тобой? Тебе плохо?» и, к явному облегчению всех, тут же стала отдавать распоряжения – хотя и бестолковые, но энергичные. В мгновение ока Аиде Иудовне были поставлены: градусник – под мышку, банки – на спину, пиявки – на затылок; все оказались при деле, каждый знал свой маневр, и это придавало некий смысл тому, в чем никакого смысла уже не было.

Разумеется, был срочно вызван по телефону и врач. Он явился спустя полчаса после того, как госпожу Кривогорбатову хватил удар, осмотрел пациентку, хмуро поцокал языком, важно покачал головой и вынес вердикт: «тут медицина бессильна». После чего выписал справку для отправки сановной пациентки в иные края.

Госпожа Кривогорбатова, находясь в полном сознании, все это прекрасно видела и слышала. Ей страстно хотелось вмешаться в происходящее, ибо всё делалось совершенно не так, как того желала она. Но что она могла поделать? С определенного момента с ней стали обращаться не как с живым существом, а как с неким поленом. И, наблюдая за всем происходящим, ей оставалось лишь злобно скрежетать зубами да хлопать глазами.

После ухода врача стали судить-рядить о всяких ритуальных мелочах, уже не обращая на всесильную хозяйку дома решительно никакого внимания. Под громкие выкрики домочадцев, ее потащили, точно бревно, в другую комнату, раздели там догола на глазах у целой оравы слуг, уложили на стол, обмыли, расчесали, нарядили в темное платье с рюшечками и красные туфли и поместили в красивый резной ковчег. По углам ковчега зажгли черные свечи из свиного сала. Руки старой ведьмы сложили на груди, их кисти перевязали черными ленточками. Тут же, при ней, звонили по телефону на станцию, долго и громко кричали в трубку, выясняя расписание Железного Змия и стоимость билета… Словом, все как-то разом вдруг распоясались, обнаглели… и даже та девчонка, в которую она давеча запустила сапогом, улучшив момент, приблизилась к старой ведьме и с наглой ухмылкой надавила ей пальцем на нос!

Вне себя от ярости, госпожа Кривогорбатова хотела подняться из своей шкатулки, и всыпать всем этим олухам по первое число – но не могла пошевелить даже и пальцем.

Продолжение 17 Проводы

Он лежал на боку, уперев локоть в подушку, и все никак не мог сосредоточиться на чтении детектива. Да и как можно было читать, когда прямо перед твоим носом снует туда-сюда очаровательная женщина в белых просвечивающихся трусиках и в тонком ажурном бюстгальтере?

Словно желая доконать его окончательно, она повернулась к нему спиной, склонилась над капроновой сумкой и принялась укладывать в нее покрывало.

Видит Бог, он крепился! Как мог, крепился! Однако же все на свете должно иметь и свои разумные границы!

Мягко, словно кот на охоте, он снялся с кровати, бесшумно скользнул к ней, просунул ей под мышки свои жаркие ладони, ухватил её за груди и нежно привлек к себе. Он поцеловал её в плечо. Она недовольно вздохнула:

– О-ссподи! 

– Что – оссподи! – нахмурился он.

– Ничего, – сказала она, выпрямляясь и отталкивая его локтем. – Пусти!

– Не пущу! Не пущу! – он попробовал перейти на игривый тон. – Поймал! Поймал! Всё, всё, я поймал тебя! Теперь ты – моя синичка!

– Да пусти же! Ты что, рехнулся?

– А что тут такого военного? – произнес он с обидою в голосе. – Или мы с тобой не муж и жена?

– Ну, так и что? Ты посмотри в окно, белый же день на дворе!

– А какая разница?

– Здрасьте!

– Ну, пошли! – он потянул ее к постели. – Раз, два – и в дамках.

– Да ты что, Саша? – она выдернула руку. – В своем ли уме? Сейчас же Оксанка придет.

– Не придет, – он улыбнулся, хитро прищуривая глаз. – Она же катается на качелях.

– А если вернётся?

– Ну, давай тогда закроемся на ключ.

Она посмотрела на него, словно на умалишённого.

– И какой же ты все-таки невыдержанный, а, Саша?  Лучше помог бы мне сумку собрать.

– А чем это, собственно говоря, лучше? – спросил он.

Она укоризненно качнула головой:

– И почему ты всегда думаешь только лишь о себе?

– Неправда, – сказал он. – Сейчас я думаю как раз о тебе.

– Нет, – сказала она. – Ты, прежде всего, думаешь о себе. Если бы ты думал обо мне – то ты бы вел себя иначе.

– И как же это, например?

Она снова склонилась над сумкой, проигнорировав его вопрос.

– Сперва помог бы уложить тебе тряпки, а? – сказал он, не сводя с неё блестящих глаз. – Или простирнул бы тебе трусишки, верно? Ведь должен же я ЭТО чем-то заслужить, так – или нет?!

Она выпрямилась – гибкая и стройная. Глаза её горели.

– Тебе что, опять захотелось поссориться?

Она была красива, очень даже красива, и прекрасно понимала это.

– Ну, давай, давай! – подзадорила жена. – Что же ты замолчал?

Надув губки, она уселась на кровать с видом обиженной девочки и сложила ладони топориком между колен. Он подошел к ней и мягко опустил руку на ее плечо:

– Ну, ладно… – сказал он. – Давай, замнем для ясности…

– Нет, отчего же, – воскликнула она со звонкими дрожащими переливами в голосе. – Давай, давай! Продолжай!

– Ну, все, все. Успокойся.

– Нет, это же надо, а? – вскочила супруга, всплеснув руками, и закружила по номеру. – Раз в кои веки вырвались на отдых – и нате!

– Ну, ну… – примирительно промурлыкал он. – Ну, ну… Не кипятись.

– И стоило ехать за тридевять земель для того только, чтобы опять выяснять отношения? По-моему, с таким же успехом мы могли бы проделывать всё это и дома!

– Ну, всё, всё! – он поднял руки вверх в знак капитуляции. – Всё! Я осознал и раскаялся! Сдаюсь!

– И что же ты осознал?

– То, какой я законченный негодяй. Довольна?

– Вот видишь, Саша, видишь? – уколола она. – Опять ты начинаешь!

– А что я начинаю? Я просто констатирую факт: перед тобой находится человек, исполненный самых гнусных пороков. Он отравляет тебе жизнь и не дает спокойно жить. Я прав?

Она не возразила.

– Ну, вот… Молчание – знак согласия. А хочешь, я скажу тебе, какой мой самый страшный недостаток? Сказать?

– Нет.

– Почему?

– Не надо.

– А я скажу. Я всё равно тебе скажу. Мой самый страшный, самый главный недостаток – это то, что я мужчина, а не тряпичная кукла. И что в моих жилах течет кровь, а не томатный сок. Конечно, во мне есть еще и куча всяких других недостатков. Но этот – главный.

– Нет, – возразила жена. – Главный – не этот.

– А какой?

– Главный – это то, что ты слишком любишь себя. А на жену тебе начхать!

– Согласен! – он нервно улыбнулся. – Я – эгоист! И как только ты маялась со мною столько лет – ума не приложу!

Он подошел к шкафчику, сердито распахнул дверцу и достал из кармана висевших там брюк сигареты и спички. Избегая смотреть на жену, угрюмо проронил:

– Ну, ничего… Скоро твоим мучениям придет конец.

Он направился в тесную клеть душевой.

– О, Боже! – зашелестел за его спиной страдальческий голос. – О, Боже мой!

…Курение – это еще один из его недостатков! Она боролась с этой его пагубной привычкой уже много лет, но искоренить её так и не смогла. Со многими другими его пороками ей удавалось справиться намного легче.

Когда она выходила за него замуж, он был весёлым компанейским парнем. Любил пошутить, побренчать на гитаре и петь своим медвежьим голосом всякие несуразные песенки. Носки разбрасывал по комнатам, где попало, а уж о том, чтоб перемыть посуду, или помочь ей постирать белье – и мысли не допускал! Случалось, вырвался из дома на волю, закатывался с дружками в какую-нибудь забегаловку и потом заявлялся домой на бровях.

Ну, да она быстро отвадила его дружков и загрузила домашней работой: приучила ходить по магазинам, мыть посуду, делать уборку в доме, стирать белье, и постепенно, шаг за шагом, вылепила из него образцово-показательного мужа. Хотя, конечно, до полного совершенства ему было еще далеко…

У Кати, например, муж чудесно готовил борщ, в то время как ОНА, сколько ни билась со СВОИМ, так и не сумела научить его лепить пельмени!  

А у Вики муж сделал в доме такой роскошный ремонт, что все вокруг только обалдели, ахнули и попадали в обморок!

А у Наташи… одним словом, было, было куда расти и к чему стремиться.

Сейчас Александру Князеву 32 года. Он стоит в тесной клетушке душевой, облицованной белым кафелем, и курит. С белёного потолка свисает ржавая чаша распылителя. Пол выложен коричневой плиткой, с небольшой воронкой для стока воды. 

Кроме жены, у него есть ещё дочь Оксана, в которой он души не чает. Девочке еще только 11 лет, а ведет она себя уже как самая настоящая леди. Своими повадками Оксана напоминает мать – та же ленивая грациозность движений, то же обостренное чувство собственного достоинства. И даже те же командные нотки в голосе при разговоре с ним.

Ясно, как божий день, что, выйдя замуж, она начнет верховодить в семье, и её муж станет ходить у нее по одной струнке. А пока, за неимением оного, дочь оттачивала свои навыки на нём.

Как мило округляла она свои большие, небесной синевы глаза, как очаровательно выпячивала пухлые губки на нежном белоснежном личике, обрамленном густыми пшеничными волосами, делая ему замечание:

– Папа! Ты что, опять курил? Ты же ведь знаешь, что тебе курить вредно! Смотри, найду твои сигареты – и выброшу их на помойку!

При этом она топала ножкой, и это вызывало у него умиление. В другой раз она грозила ему пальчиком с оранжевым маникюром:

– Папа! Ты что, снова лежишь на кровати в верхней одежде?! Вставай сейчас же, или я пойду и расскажу об этом маме!

И даже по праздникам, когда все веселились и позволяли себе выпить по рюмочке-другой, он находился под неусыпным двойным контролем.

– Саша, тебе уже довольно, – говорила жена строгим тоном, накрывая ладонью его рюмку. – Сейчас выпьешь – а потом тебе будет плохо.

И если жена каким-то чудом не успевала уследить за ним, дочь была на подстраховке:

– Папа! – копируя повелительные интонации матери, восклицала она. – Ты уже выпил две рюмки! Тебе довольно!

Гости добродушно посмеивались, а он с улыбкой разводил руки:

– Ну, что поделаешь… Двойной контроль!

Он сделал ещё одну затяжку и зашёлся нехорошим кашлем – это было дурным знаком.  К тому же в последнее время у него начало пошаливать сердце и стали проявляться симптомы язвы желудка…

Да, правы, правы были его неусыпные контролеры! Следует ограничить себя во многом: не есть жирного, соленого, сладкого, острого, не пить, не нервничать, не курить, и, наконец, увенчать себя на путях всевозможных добродетелей последним аскетическим подвигом – стать кастратом. Но, к сожалению, этому мешал ещё один его очень крупный недостаток – слабоволие, о чем беспрестанно напоминала ему жена.

Она, словно опытный гроссмейстер, просчитывала все ходы наперед. Неважно, что служило поводом для их размолвок – жена всегда оставалась непреклонной, как скала, и он первым приходил виниться перед нею. И вот тут-то, когда он «склонялся» у её стоп, пытаясь загладить свою провинность – неважно, мнимую или нет – и наступал самый благоприятный момент для его дрессировки.

…Около четырех часов дня из коттеджа вышла красивая молодая женщина в легком халате, под которым угадывались очертания стройной фигуры. Рядом с ней шагал подтянутый мужчина – из числа тех, что вызывают повышенный интерес у женщин. Мужчина был в плавках и нес в руке капроновую сумку. Женщина говорила, а мужчина внимал. Пока они были в номере, она уже объяснила ему, как он мало любит и ценит её и теперь развивала эту тему.

Муж Виктории купил ей дорогую шубу и очень красивые итальянские сапожки, в то время как ОНА ходит голая и босая, словно нищенка, и Александр никак не мог уразуметь, зачем его супруге понадобились шуба и сапоги, в то время как столбик термометра показывал плюс тридцать два градуса в тени?

А у Кати муж смастерил около дома очень красивый палисадник, выкрасил его в зелёный цвет, разбил за ним клумбу и посадил на ней розочки…

Розочки напомнили жене об одном чрезвычайно внимательном и галантном супруге одной её знакомой. Этот волшебный муж едва ли не каждую неделю дарил своей жене цветы. А ОН? Сунет ей, словно веник, букет на Восьмое Марта, и в день её рождения – и всё, отбоярился!

Молодые люди обогнули бетонный забор и вышли на пляж. Дул свежий бриз, и впереди синело море. Они прошли по песку метров тридцать к пенной кромке воды, и вдруг Александр выронил сумку, издал пронзительный крик, бросился наземь, ударился грудью о землю и, обернувшись чайкой, взмыл к небесам.

Ночью разыгрался шторм, и буря свирепствовала до утра. А поутру, на скалистом берегу в двух километрах от пляжа, мальчишки нашли мертвую чайку с перебитыми крыльями.

20.09.2009 г.

В субботу вечером супруги Свечкины ссорились.

Вениамин Свечкин – мужчина положительный, непьющий, некурящий, одаренный несомненным музыкальным талантом – метался по комнате, как барс, пугая своим свирепым видом трехлетнего сына и кричал жене, что она – змея, мегера, что это из-за нее он так ничего и не достиг в жизни, и что, если бы не она – он был бы счастливейшим из людей.

Екатерина Свечкина в долгу не оставалась и отвечала мужу, что он прекрасно видел, на ком женился и, коль она ему не пара – пускай пойдет, поищет себе партию получше. Да только вряд ли, не без сарказма присовокупляла жена, на всем белом свете найдется еще одна такая же безропотная страдалица, как она.

Взбешённый этой дерзкой эскападой, Вениамин подлетел к жене, оглашая родные пенаты протяжным рыком и с ненавистью потряс кулаками у ее лица. Сиреною завыл ребенок. Нимало не смутившись, Екатерина Свечкина окатила мужа холодным презрительным взглядом. Точно наткнувшись на невидимую стену, Свечкин кинулся прочь от супруги, в горячке схватил стул и шмякнул им об пол с таким остервенением, что тот разломался. Вопль, который издал Свечкин, круша мебель, был поистине ужасен. Не довольствуясь битьем стульев, он подлетел к стене и с гневно забарабанил по ней кулаками. Жена, ради которой и разыгрывался весь этот спектакль, посоветовала ему постучать по стенке головой. Эта идея понравилась Вениамину. С леденящим душу воплем, он подбежал к шифоньеру и врезался в него лбом, после чего еще и вырвал, в дополнение к этому, из своей рыжей шевелюры небольшой клок волос.

– За что, боже, за что? – зарыдал он, царапая ногтями грудь.

С трясущимся от злобы лицом, он вновь повернулся к шифоньеру, и попытался открыть дверцу, но заело замок. Свечкин уперся коленом в кривую дверцу и стал раздраженно крутить туда-сюда ключ в разболтанном гнезде. Потом развернулся кругом и запальчиво поднял ногу, намереваясь лягнуть строптивую дверцу. И тут она сама, словно по мановению волшебной палочки, со скрипом отворилась.

Свечкин выполнил безукоризненный разворот вокруг своей оси.

Он выдрал из шкафа вешалку с гроздью рубах и, едва не кусая их от злости, швырнул на кровать. Полуприсев, резко спустил до колен спортивные брюки, демонстрируя своему семейству трусы в белый горошек и… заскакал, завертелся злым бесом на одной ноге, остервенело, дрыгая другой, в тщетной попытке стянуть с нее невесть как закрутившуюся штанину.

Каким образом удалось Вениамину удержаться в вертикальном положении и не свалиться на пол, запутавшись в собственных штанах – это остается для нас загадкой.

Кружась волчком, он сорвал-таки с себя брюки, скомкал их и запустил ими в дальний угол комнаты. Рванул на груди рубаху – да так, что пуговки посыпались на пол. От плеча, как голубя мира, метнул ее к потолку.

Проиграть эту сценку еще раз с таким же накалом страстей, и с такой же экспрессией он, конечно, уже бы не смог – даже и за очень большие деньги.

И вот Вениамин Свечкин стоит в трусах и своей выходной малиновой рубахе, пытаясь застегнуть пуговки непослушными пальцами. Подбородок его – гордо выпячен, волосы вздыблены, в мрачно сощуренных глазах пляшут злобные огоньки.

Его жена подобна изваянию. На ней – измятый аляповатый халат и зубы её стиснуты, как у боксера на ринге. Ни один мускул не дрогнет на её жёстком эмансипированном лице.

И совершенно неважно уже для родителей, что рядом горько плачет малыш в мокрых колготках. Обе стороны слишком увлечены своей ссорой. Оба противника слеплены из теста одной закваски; глупо надеяться, что кто-то из них одержит победу, и вместе с тем совершенно ясно, что они будут вести бой до «победного конца».

Но вот пуговки на рубахе многострадального мужа уже застегнуты. Вот он напяливает на себя и брюки!

Ни минуты! Нет, ни минуты более не намерен он оставаться в ЭТОМ доме! Уж лучше камень на шею – и… в реку!

Просунув голову в узкий ворот толстого шерстяного свитера, Вениамин выскакивает в чуланчик.

На вешалке, вперемежку с разнообразной одеждой, висят какие-то дурацкие пакеты, сумки, авоськи и даже, невесть как попавшие сюда, носки. На полу – россыпь обуви всевозможных калибров, так что, споткнувшись о какой-нибудь идиотский женский сапог, немудрено и шею свернуть.

Пробившись сквозь толщу тряпья к своему пальто, Вениамин срывает его с крючка с такой поспешностью, словно в доме полыхает пожар. Он набрасывает на шею теплый шарф и нахлобучивает на голову шляпу, предоставляя жене возможность оставаться в другой комнате, со вздернутым кверху носом, сколько ей будет угодно, и в тоже время, надеясь, в глубине своего сердца, что она все-таки кинется вслед за ним и станет удерживать его у порога родного дома. Этого, однако, не происходит. Что ж, отлично! Этим она ещё раз доказала, что ни капельки не любит его!

Задыхаясь под толстым ворохом теплых одежд, Вениамин Свечкин гневно расшвыривает всякие там женские сапожки и прочую дребедень, желчно браня жену за то, что его теплых, на толстой платформе, ботинок, как водится, нигде нету.

Но вот ботинки нашлись!

Вот они уже на ногах у нашего многострадального героя!

С пылающими от гнева щеками, обиженный на весь белый свет, Свечкин выскакивает из дома, как пробка из-под шампанского. Прощальным аккордом хлопает дверь.

2

Тетя Маня в это время как раз дышала свежим воздухом у кирпичной арки ворот. Увидев Свечкина, она приветливо закивала ему головой, сложив на животе сухонькие узловатые руки и изобразив на востреньком личике одну из своих медовых улыбочек. Она, конечно, рассчитывала, что и Вениамин, как благовоспитанный молодой человек, ответит ей тем же. Однако же Свечкин, в распахнутом пальто, с болтающимися концами шарфа, пронесся мимо соседки, словно ракета, порождая в ее голове множество всевозможных догадок.

Оказавшись за воротами, молодой человек зашагал по грязному, кривому переулку таким бодрым и уверенным шагом, как будто бы он знал, куда идет.

– Бог ты мой! – со слезами на щеках, мысленно восклицал Свечкин, и его губы вздрагивали от обиды. – За что? До каких пор?

Неужели он и впрямь осужден, всю жизнь, нести этот крест?

О такой ли жизни он мечтал? К тому ли стремился? А ведь какие открывались горизонты! Ах, каких чудесных вершин он мог бы достичь, на каких высоких орбитах мог бы вращаться, если бы только… не женился на этой мегере! «Нет, решено, – горячо думал Свечкин. – Развод! Завтра же подаю на развод!»

Узкий переулок круто уводил вверх и, взбодренный ссорой, Свечкин взлетал по нему, с легкостью горного козла. Наконец, дорога выровнялась, и около углового дома, с бурой выцветшей штукатуркой, он остановился, чтобы перевести дух.

Старый, унылый дом… Здорово, приятель! Бывшая некогда розовой (как щечки младенца) твоя штукатурка осыпалась, и как бы покрылась морщинами. Двери твои покосились, прогнили, рамы сняты, и в оконных проемах болтается целлофановая пленка. Она тоскливо хлопает на ветру, и дом чем-то напоминает Свечкину слепого калеку – такого же несчастного, как и он сам, бедолагу. В этом доме уже не слышно музыки, смеха – тут никто не живет и, по всей видимости, он предназначен на слом.

Погруженный в свои невеселые думы, Вениамин машинально расправил шарф на груди, потом застегнул пуговки на пальто – ведь ссора ссорой (сколько их еще будет!) а ноябрьский воздух довольно-таки свеж, и совсем нетрудно было подхватить простуду.

Вскоре горло несчастного мужа уже было бережно укутано шарфом. Пальто застегнуто на все пуговицы. Толстые подошвы теплых ботинок надежно предохраняли его ноги от осенней слякоти. Итак, можно было смело идти вперед, предаваясь горестным размышлениям о своей злосчастной судьбе.

Свечкин горестно вздохнул… и поднял взор к небесам.

3

В хмуром небе вспыхнула желтая точка. Она начала падать, волоча за собой косматый золотистый шлейф. Прочертив уклонную искрящуюся дугу, звезда с шипеньем скрылось за крышей дома.

Подстрекаемый любопытством, молодой человек обогнул дом. В шагах тридцати от себя он увидел девушку. Она шла по тротуару, освещаемая зыбким светом уличных фонарей. Песочное, с золотистыми блестками, пальто незнакомки украшал кружевной воротник. Длинный серебристый шарф свисал с плеча, покачиваясь в такт её шагам у тонкой талии. На голове девушки была лыжная шапочка. Во всем ее облике – в фигуре, в походке – Свечкину чудилось что-то до боли знакомое. Казалось, он уже видел её в каких-то мальчишеских грёзах, или в каких-то далеких снах.

Если бы минуту назад кто-то сказал нашему герою, что в течение одного лишь мгновенья его душевное состояние может столь радикально измениться – он принял бы это за шутку – столь важной казалась ему его ссора с женой, и столь глубокий, как он полагал, она оставила в нём след. И вот, представьте же себе, все вдруг переменилось!

Чернела, в дрожащем свете уличных фонарей, грязь мостовых, но уже и самая грязь блестела теперь как-то по-особенному. Шумел, в макушках деревьев, сырой ветер – но и в шуме ветра Вениамину чудилась чарующая музыка. Редкие прохожие несли на своих лицах печать великой тайны. На всё, на всё смотрел теперь Свечкин совсем иными глазами.

Между тем девушка шла, нигде не задерживаясь и, по-видимому, преследуя какую-то цель. Она как бы плыла по тихим улочкам нашего городка. Капли моросящего дождя, шум ветра, мокрые жухлые листья в грязи мостовых, дома, деревья – все реалии этого мира уплывали, отступали, как бы растворяясь в ночи, и вскоре перед очарованным взором Свечкина не осталось ничего, кроме силуэта незнакомки.

Долго ли пребывал он в таком состоянии? Кто знает… Но вот снова стали различимы уличные звуки, и контуры внешнего мира начали проступать из расплывчатого пространства. В лицо Свечкину пахнуло сырым ветерком. Он осмотрелся и с удивлением обнаружил, что стоит в каком-то странном месте.

Улица, на которой очутился Вениамин, казалась как бы склеенной из двух частей. На одной стороне возвышалось прекрасное белокаменное сооружение. Окна верхних этажей были освещены, и в них мерцал неяркий пульсирующий свет. Из окон лилась музыка, а за гардинами мелькали чьи-то тени. Широкая мраморная лестница уводила к парадному входу. Неподалёку от темных резных дверей поблескивало бронзовое дерево, и из хрустальных разноцветных шаров, висевших на причудливо изогнутых ветвях, струился мягкий свет, роняя блики на дуб и мрамор. Шагах в пятидесяти от входа блестел бассейн, тут и там воздух с шумом прорезали сверкающие струи фонтанов, и между ними важно плавали лебеди, а вдоль тротуара, в красивых каменных вазах, благоухали цветы.

На противоположной стороне улицы, в сумраке холодного промозглого вечера, чернели витрины магазина «Овощи-фрукты». К нему примыкала ветхая сапожная мастерская. К ней прислонился винный магазинчик, счастливо вынесший все бури крикливых антиалкогольных компаний.

И тут Свечкина осенило!

Раньше точно такие же домики теснились и по другую сторону улицы, но затем они были снесены, а на их месте развернулось строительство.

Рыли котлован экскаваторы, сверкала сварка, щедро лился в опалубки бетон. Затем строительство заглохло, и участок обнесли забором. Со временем – а его прошло немало – забор покосился, а вокруг котлована каждое лето буйно разрастались кусты паслёна и конопли.

Соседство заброшенной стройки с винным магазином оказалось сущей «Меккой» для выпивох близлежащих кварталов. Еще вчера, относя в починку сапоги жены, Вениамин своими собственными глазами видел этих людей, шныряющих в гнилые бреши забора. С места их «паломничества» лилась лихая матерщина, визгливо похохатывали какие-то девицы – и все это было так буднично, так привычно… Жизнь улочки Советской (теперь ему припомнилось и ее название) текла своим чередом.

И вот теперь не было ни чёрного забора, ни пьяных рож, а на месте котлована появился белокаменный дворец!

Уж не сон ли это?

В то время, как он предавался этим мыслям, незнакомка взошла на крыльцо. Она дотронулась узкой ладонью в серебристой перчатке до дверной ручки, и… оглянулась. Ясный, манящий взгляд её чистых глаз обжёг Свечкина. Сердце его сжалось и точно перевернулось в груди. Он глубоко вздохнул и застыл на месте.

Девушка открыла дверь и вошла во дворец…

Не было ни шума ветра, ни капель дождя. Была лишь пустота, и щемящая тоска о чем-то светлом, озарившем его душу нездешним ласковым светом.

Свет уходил – Свечкин ясно осознавал это. И, если он не поспешит…

Вениамин взошёл на крыльцо и замер у двери: «А имеет ли он право войти в эту белокаменную обитель? – подумал он. – Ведь в ней, должно быть, обретаются существа высшего порядка?»

Он нерешительно переступил с ноги на ногу. Он понимал, что теряет драгоценное время и что медлить нельзя…

Так как же поступить?! В груди молодого человека боролись противоречивые чувства. И тут, во второй раз за этот вечер, он поднял взор к небесам.

Небо было ясным, как стеклышко. В горней вышине, гигантской рекою, уходила в пучины вселенной жемчужная россыпь Млечного пути.

Когда Вениамин опустил взгляд, в нем уже созрело решение: да, он войдет в эти белокаменные чертоги! Да, он отыщет свою незнакомку! Он… Э, да чего там загадывать наперёд!

Вениамин потянул на себя бронзовую ручку, в виде львиной головы. Дверь отворилась, и Свечкин попал в залитый мягким розовым светом холл.

Больше всего в этот миг он опасался наткнуться на швейцара. Но никто не преградил ему путь, никто не потребовал пропуск и не спросил: «Вам куда, гражданин?»

И тут из полутемного коридора донеслись легкие, удаляющиеся шаги.

С колотящимся сердцем, Свечкин двинулся по коридору и, когда он окончился, увидел две двери. На одной висела табличка с надписью: «Для тех, кто умён». На другой ничего не было.

Призадумался Свечкин… А, и впрямь, умен ли он?

«Э, да какой там умен! – подумал Свечкин. – Был бы умен – играл бы сейчас в филармонии на рояле!» И, толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Знакомые шаги застучали где-то впереди, отзываясь в его сердце чарующей музыкой. Свечкин поспешил за девушкой, но шаги внезапно оборвались, и вот перед ним – еще две двери. На одной висит табличка: «Для тех, кто смел».

«Э, нет! Не зная броду – не суйся в воду», – рассудил Свечкин и, открыв дверь без надписи, попал в новый коридор.

И снова – легкие удаляющиеся шаги, и две двери в конце коридора. И теперь ему предстоит разрешить новый вопрос: «А добр ли он?»

Ну, то, что не изверг и не садист – это понятно: пока еще никого не зарезал и не удавил. А вот что он сделал в своей жизни доброго?

Ну, на супруге своей женился… Это раз… Хотя, впрочем, это скорее безрассудный поступок, чем не добрый… Ладно, что еще? Ага! Котенка как-то на улице подобрал, такого тощего, облезлого… Молоком его кто поил? Свечкин! А коврик, чтобы ему спать помягче было, кто подстилал? Опять-таки Вениамин Свечкин! А потом этот котик вырос и превратился в толстого котяру!  И, однажды, спёр со стола котлету. Так он его веником, веником!

Впрочем, кот – это не показатель. А вот если бы он, допустим, выиграл он по лотерее сто тысяч? И вызвали бы его в компетентные органы, и сказали бы ему там так. А зачем это вам, гражданин Свечкин, такая прорва деньжищ? Пожертвуйте-ка их на детские садики. Совершите, дескать, акт доброты…

«А, с какой это стати, я должен отдавать свои кровные денежки? – подумалось Вениамину. – Мне, может быть, единственный раз в жизни так пофартило – и тут в карман норовят залезть. Ну, ладно бы еще, эти деньги и впрямь на детишек пошли. А то ж знаю я вас, жуликов!»

И, рассержено толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Прямо лабиринт какой-то, обозлился Свечкин. Понатыкали тут разных таблиц! Смел ли ты? Добр ли? Умен? Да он себе отродясь таких вопросов не задавал! Живет, как все. Как и вся наша великая могучая страна.

В конце коридора он увидел еще две двери. На одной блестела табличка: «для тех, кто красив». Тут он и раздумывать даже не стал – стразу толкнул дверь без надписи. И вышел на улицу.

4

Сеял холодный дождь. Свинцовое небо, казалось, придавило землю. К остановке подрулил заплеванный грязью автобус: как раз его номер! Подняв воротник, Свечкин затрусил к автобусу и, ухватившись за поручни, стал решительно продираться внутрь. Двери со скрежетом сдвинулись, вминая Свечкина в людские тела, кто-то наступил ему на ногу, чей-то локоть задел его за нос и, как ни странно, в этой толчее он почувствовал себя, словно рыба в воде. Вениамин высвободил придавленную чьим-то телом руку, энергично дрыгнул ногой, поправил шляпу, съехавшую на левый глаз, и зычно закричал: «Передняя площадка! Продвигайтесь вперед! У вас же там вальс танцевать можно!»

•••

Ночью между супругами Свечкиными произошло бурное примирение: на скрипучем супружеском ложе, молодые люди были как никогда счастливы и нежны.

А на следующий день, забирая из починки сапоги жены, Вениамин не увидел уже ни прекрасного дворца, ни белоснежных лебедей.

Снова чернел перед ним покосившийся забор, и серые двуногие существа шныряли в его гнилые бреши – неумные, недобрые, несмелые.