Путь в небеса

Комиссар возился с замком. У лестницы было темно, и он подсвечивал себе карманным фонариком.

Замок был старый, заржавелый, и к тому же столь допотопной конструкции, что его смог бы открыть и младенец. И все-таки он не поддавался.

Но вот послышался тихий щелчок. Комиссар приподнял дужку замка, аккуратно снял его с ушек и, протянув руку сквозь прутья решетки, опустил на ступеньку бетонной лестницы. Затем выпрямился и медленно, очень медленно потянул решетку на себя.

Он старался действовать бесшумно. И все-таки решетка издала громкий скрежет. Одновременно с этим по ступеням лестницы, с ужасным грохотом, покатилось пустое ведро, и из черного зева лестничного марша, сверкая круглыми зелеными глазищами, выскочил кот.

Комиссар застыл на месте. Минуту или две он стоял неподвижно, чутко вслушиваясь в ночные звуки.

«Нужно было смазать петли решетки подсолнечным маслом», – запоздало подумал он.

Впрочем, пока всё было тихо.

Подсвечивая фонарем, Конфеткин стал осторожно подниматься по лестнице, стараясь не наткнуться на какое-нибудь ведро, швабру, совок или ржавый таз. Воздух был затхлый, явственно ощущался запах плесени. Наконец он вышел на маленькую узенькую площадку и остановился перед грубо сколоченной дверью. На его счастье, замка на ней не оказалось: в ушках торчала лишь проволока, скученная на два или три витка.

Конфеткин без особых усилий раскрутил проволоку и открыл дверь. В глаза ему блеснул звездный свет. Пахнуло свежим ветерком.

Звезд было много, и они были необычайно красивы. Пригнув голову, легендарный сыщик переступил порожек и вышел на плоскую кровлю дома. Словно прибитая гвоздиком к небесам, висела неполная луна. По периметру крыши тянулся невысокий парапет, отбрасывая на крышу густые черные тени. Смутно виднелись стрелы антенн, и между ними уходила в небеса какая-то длинная узкая конструкция. Вдали светились редкие огни ночного города.

Для того чтобы попасть сюда, комиссару пришлось прибегнуть к хитрой уловке: он сделал вид, будто прилежно учит стихи и, поскольку такое явление было крайне редким и удивительным в их доме, его никто не тревожил. Даже сестра, при виде столь великого чуда, порхала вокруг комиссара на цыпочках. Желая окончательно сбить всех с толку, Конфета заявил, что желает лечь спать пораньше, с тем, чтобы утром, на свежую голову, еще разок повторить стихотворение. Для очистки совести, он и впрямь попытался вызубрить несколько четверостиший, но вскоре понял полную бесперспективность этой затеи. А посему задвинул учебник куда подальше, юркнул в кровать и сделал вид, что уснул. Через какое-то время дом погрузился в сонную тишину, и тогда комиссар тихонько выскользнул из-под одеяла. Он оделся в темноте и на цыпочках прокрался в прихожую. Взглянул на наручные часы. Засек точное время. Было без четверти 12.

Он надел ботинки, пальто, шляпу и, с величайшими предосторожностями, выбрался из квартиры.

В настоящий момент до полночи оставалось пять минут…

Верхняя часть конструкции, привлекшей внимание комиссара, терялась в заоблачных высях. Посасывая леденец, сыщик приблизился к конструкции и осветил фонарем ее нижнюю часть. Перед ним оказалась обыкновенная трубчатая лестница. Луч фонаря скользнул выше, выхватывая из темноты ряд ступенек.

Комиссар погасил фонарь.

Он стоял под звездным небосводом, на плоской крыше высокого дома и смотрел ввысь.

Достанет ли у него смелости и сил на то, чтобы подняться вверх? Что ожидает его там, в звездной вышине? Не глупо ли карабкаться, сломя голову, неведомо куда, подвергаясь опасности сорваться вниз и разбиться насмерть? Не лучше ли потихоньку спуститься в свою квартиру и улечься спать в теплую мягкую постель?

Кто сможет упрекнуть его за это? Да и кто, вообще, будет об этом знать?

Казалось, эти мыслишки подбрасывал ему кто-то невидимый, стоящий рядом с ним. В какой-то миг комиссару даже почудилось, что он ощущает его присутствие. Или ему это лишь показалось?

На его наручных часах заиграла простенькая мелодия – полночь.

И тут комиссар вспомнил об Оленьке, и им овладела холодная решимость. Хорош же он будет, если спасует в то время, как девочка находится в беде!

Он поднял ногу и поставил ее на первую ступень лестницы.

Действительно ли он услышал внизу чей-то злобный скрежет? Или это ветер трепал жестяной козырек парапета?

Первые двадцать или тридцать ступеней комиссар преодолел без особого напряжения. При этом он ни разу не оглянулся назад. Затем подъем затруднился.

На высоте ветер начал усиливаться. Казалось, его вот-вот сорвет с лестницы. Толстое пальто сковывало движения. Руки стали неметь, ладони покрылись липкими потом, и он сжимал ими перекладины изо всех сил, боясь упасть. В довершение всех бед, он почувствовал в теле предательскую дрожь.

Комиссар уцепился за поперечину, чувствуя, что больше не в силах подняться вверх ни на одну ступеньку. Его подташнивало, голова шла кругом, и им овладел панический страх высоты.

Один, в черном небе, высоко над землей…

Может быть, все-таки спуститься вниз, пока не поздно?

Игра зашла слишком далеко!

Нужно быть сумасшедшим, чтобы взбираться по этой лестнице неведомо куда!

А где гарантия, что полученная им телеграмма – не ловкий розыгрыш каких-то хохмачей? Что это – не западня? Ловушка, в которую он лезет по своей собственной воле? А там, внизу, так надежно и уютно, там не упадешь с высоты!

Он стиснул зубы и вновь полез вверх.

Он упорно продирался ввысь, ни о чем больше не рассуждая.

Он не видел больше ни звезд, ни луны, ни ночных облаков. Божественная краса небес исчезла. Была лишь работа – нудная, упорная, тяжелая работа.

Долго ли он взбирался вверх? Когда возникла мысль о том, что назад возврата нет?

Тело становилось легче, невесомей и теперь оно было осияно мягким, лучезарным светом. Внезапно как бы черная пелена упала с его глаз, и перед ним возникла картина потрясающей красоты.

Лестница была как бы припорошена сверкающим инеем. Звезды светили совсем близко – казалось, протяни руку, и ты дотянешься до одной из них. Луна, прикрытая пушистым облачком, словно невеста серебристой фатой, плыла в праздничном небе. А далеко внизу покоилась золотистая полупрозрачная твердь, и под ней просвечивали, преломляясь, как бы сквозь слой полупрозрачного масла, кристаллы белых звезд.

Комиссар ухватился рукой за перекладину и, стоя на одной ноге, принялся осматривать эти восхитительные небеса.

Радость, восторг, умиление и покой озарили его душу. Тело стало легким, как пух. Он полез выше – все выше и выше.

Но вскоре подъем опять затруднился. Небо на глазах начало темнеть, становилось всё непроницаемее, глуше; звезды превратились в далекие крохотные головни. Сквозь чернильную темень сыпались на его голову, плечи, грудь серебристые волокна света, свиваясь в искрящийся кокон и влача за ним длинный шлейф.

Теперь он был похож на одинокий огонек, упрямо прочерчивающий ночное небо.

Все чаще и чаще приходилось ему останавливаться, чтобы отдохнуть. Иногда им овладевало желание спуститься вниз на две-три ступеньки. Почему-то казалось, что там, на нижних ступенях безопасней, легче…

Где, на каком этапе подъема лестница дрогнула, пошатнулась, и Конфета, сорвавшись, полетел вниз?

Шляпа слетела с его головы. Изловчившись, он ухватился за боковину лестницы.

Он не упал, о, нет! Он все же удержался!

Но на какое количество ступеней он слетел?

Впрочем, с этим уже ничего нельзя было поделать. Теперь комиссар был вынужден начинать подъем с того уровня, который он уже проходил. Восстановив дыхание, он вновь устремился в небеса.

Двигаться стало труднее, намного труднее, чем прежде. Тело точно налилось свинцом, руки и ноги отказывали повиноваться. А ведь он уже преодолевал весь этот путь!

Комиссар стиснул зубы. Поздно было что-либо менять – ведь это был его путь. Он сам избрал его и теперь обязан идти до конца.

Но почему теперь подъем дается ему с таким трудом?

Он уже не может подняться ни на одну ступеньку!

А лестница, похоже, не имеет конца…

Конфеткин поднял голову и увидел над собой витое чугунное ограждение. В него-то и упиралась лестница. С неимоверным трудом Конфеткин поднял руку, и она бессильно зависла в воздухе. И тут навстречу ей протянулась чья-то крепкая мускулистая ладонь с изображением Солнца на тыльной стороне. Рука ухватила комиссара и потянула к себе.

Конфета перевалился за ограждения.

Продолжение 6 Небесный город

Конфеткин размышляет

На определенной стадии почти любого расследования наступал момент, когда Конфеткин не мог решить, в каком направлении ему двигаться дальше. Казалось, информации накапливалось более чем достаточно, и ключ к разгадке лежит где-то рядом. И все-таки прийти к каким-то конкретным заключениям было не так-то легко. Из всего обилия разрозненных фактов следовало выделить главное, отсеять ненужное, подчас лежащее на поверхности и заслоняющее самую суть. Тут важно было не ошибиться, не пойти по ложному следу, упустив драгоценное время.

В подобных случаях комиссар становился угрюмым и раздражительным. Он как бы отстранялся от следствия и замыкался в себе, пытаясь взглянуть на дело под новым углом зрения. Ни Бублик, ни Сластена в такие минуты старались не попадаться ему на глаза. Они прекрасно понимали, что их шеф бьется над разрешением какой-то важной тайны и попросту не замечает ничего вокруг.

В такие минуты Конфеткин начинал «чудить». Желая охватить проблему целиком, во всей ее глубине, он запирался в чулане, или залазил под стол и часами сидел там, отрешенно разглядывая какой-нибудь пыльный угол. Подспудно в его сознании шел сложный психофизический процесс. Но он протекал не на уровне сухого логического мышления, а в сфере интуиции, эмоций и парадоксальных озарений.

В теплую погоду, когда на деревьях уже распускались листочки, Конфеткин любил вылезти из окна своего кабинета, взобраться по ветвям старого каштана, росшего неподалеку, почти на самую макушку дерева и сидеть там, в компании с воробьями, позабыв обо всем на свете и рискуя свалиться вниз. Сластена и Бублик в такие моменты бродили по дворцу Правосудия на цыпочках, затаив дыхание.

– Ну что? – тихо спрашивал Сластена у Бублика. – Все еще сидит?

– Тсс! – шептал Бублик. – Комиссар размышляет…

Вот и сейчас с комиссаром Конфеткиным происходило нечто подобное. События развивались стремительно. Казалось, еще немного, и комиссар ухватит за хвост какую-то ускользающую мысль. Но…

– Бублик! – позвал своего подчиненного комиссар в приоткрытую дверь.

– Да, шеф, – откликнулся Бублик, появляясь в дверях кабинета.

– Принеси из чулана ведро и две колотушки.

В то время как Конфеткин отдавал это распоряжение, во Дворец Правосудия пришел папа Карло. В холле, за столиком вахтера, сидел папаша Бегемот и читал Тарабарские Ведомости. Увидев уже знакомого ему посетителя, он приветливо взмахнул рукой:

– А, это вы, старина. Проходите. Комиссар как раз у себя.

Когда старый шарманщик вошел в кабинет комиссара, он увидел там странную картину. Комиссар Конфеткин восседал за своим письменным столом, с ведром на голове, а Бублик и Сластена что есть мочи молотили по нему колотушками. По кабинету плыл ритмичный звон: «бом, бом, бом…»

Папа Карло застыл на пороге с открытым ртом. Казалось, с его уст был готов слететь какой-то вопрос. Бублик предостерегающе поднял руку. Через некоторое время комиссар дал знак отбоя и ведро было снято с его головы. Он посмотрел на посетителя обалделым взглядом, мотнул головой и, кажется, наконец-то узнал его.

– А, это вы, старина, – протянул комиссар, дословно повторяя слова Бегемота.

– Да, – сказал папа Карло. – Я зашел узнать, что слышно о моем сынишке.

Что мог ответить Конфеткин несчастному отцу? Что следствие идет? Что ситуация под контролем?

– Его видели у харчевни трех пескарей, – сообщил комиссар. – Но, к сожалению, ваш сын ускакал куда-то на петухе и теперь его местонахождение нам неизвестно.

– Значит, он жив! – воскликнул, с надеждой в голосе, папа Карло.

– Да. Вы знаете синьора Карабаса Барабаса?

– Почему вы спрашиваете меня о нем? Он что, замешан в этом деле?

– Возможно.

– Ну, мы с ним люди разного полета, – сказал шарманщик, почесывая за ухом. – За Карабасом стоят крупные силы. Ему везде зеленая дорога. Министерство культуры! Министерство образования! Они давят на директоров школ и заведующих детскими садиками. Те – на воспитателей и учителей. В итоге родители сдают денежки на билеты – и дело в шляпе! Мальцов строем загоняют на спектакли Барабаса. А что я? Куда я ни ткнусь со своей старой шарманкой – мне везде от ворот поворот.

Комиссар почесал нос.

– Ладно. На рассвете будьте у харчевни «Трех пескарей». Буратино наверняка находится где-то поблизости. Возможно, завтра нам удастся выйти на его след.

Пусть лучше примет участие в розысках сына, решил комиссар. Во всяком случае, для него это будет лучше, чем сидеть в бездействии, ожидая у моря погоды.

После ухода шарманщика он сказал инспекторам:

– Приведите сюда кота Базилио и лису Алису. Они отираются где-то у харчевни «Трех Пескарей». Если потребуется – надавите на хозяина этой норы, уж он-то точно знает, где их найти. Посадите кота и лису в отдельные камеры и ничего им не объясняйте. Я разберусь с ними позже, как только освобожусь. Затем сходите к пруду и пригласите ко мне госпожу Тортиллу. Сделайте это поделикатней, думаю, старушка не откажется нам помочь.

Конфеткин мрачно нахлобучил на голову шляпу.

– А можно я возьму ваши сапоги-скороходы, комиссар? – сказал Сластена с загоревшимися глазами.

– Боюсь, они мне и самому вскоре понадобятся, – проворчал комиссар.

Как много, однако, значения они придают всей этой атрибутике, подумал он. И никак не могут постичь той азбучной истины, что в работе сыщика это – далеко не самое главное.

Домой Конфеткин возвращался уже в сгущающихся сумерках. Темнело в эту пору года очень рано, вот-вот должны были зажечься фонари. Прохожие плыли мимо него, как сказочные тени. У каждого из них, подумал он, была своя жизнь, свои тайны. Каждый из этих людей являлся настоящей вселенной. И эти вселенные, эти таинственные, непостижимые миры, были связаны невидимыми нитями с другими, подобными им, мирами…

Комиссар хотел отвлечься от обуревавших его мыслей, но все было тщетно. Перед его внутренним взором проплывали фигуранты по делу: плутовка Алиса, прожженный мошенник Базилио, старый пьяница по прозвищу Сизый Нос, так и не сумевший оправиться от удара, нанесенного ему вероломной невестой много лет тому назад…

Имел ли он право осуждать его? Как поступил бы он сам, окажись на его месте? Комиссар так и не сумел ответить на этот вопрос.

Люди искусства вообще слеплены из какого-то странного теста. Чуткие, легко ранимые, они порою так импульсивно реагируют на булавочные уколы судьбы… Взять того же Пьеро. Натура тонкая, возвышенная, с глубоким внутренним содержанием… Одним словом – поэт. Но измени ему красавица Мальвина с каким-нибудь заезжим прохвостом – и трудно спрогнозировать, как он себя поведет…

К своему дому комиссар подошел уже при свете фонарей. Он проживал с отцом, матерью и сестрой Любой в небольшой квартире. Сестре исполнилось 13 лет, и она была ужасной задавалой. Особенно нравилось ей, на правах старшей сестры, воспитывать комиссара и читать ему нотации. Иной раз она позволяла себе такой легкомысленный тон, каким не говорила с ним даже мама. А ведь комиссар был далеко не юн – в позапрошлый четверг они всей семьей справляли его одиннадцатилетний юбилей…

Едва лишь он переступил порог квартиры, как сразу же услышал иронический оклик сестры:

– Эй, комиссар! Как там расследование? Нашел Буратино?

Обычно Конфеткин снисходительно относился к шпилькам сестры, прекрасно сознавая, что она – всего лишь слабая девочка. Но иногда, когда расследование какого-нибудь особенно запутанного дела заходило в тупик, он превращался в настоящего зверя. Взгляд его становился угрюмым, и в такие минуты казалось, что он был готов всех покусать.

Ни слова не ответив сестре, Конфеткин круто развернулся на каблуках и, рассерженно хлопнув за собой дверью, вновь вышел из дома.

Он спустился во двор и присел на краю песочницы.

Детвора уже разошлась по домам, зажглись электрические фонари, и густые тени пролегли под крупнопанельными домами. Он тупо смотрел на светящиеся прямоугольники окон, пока его мысли снова не приняли прежнее направление.

О чем умолчал в разговоре с торговцем лечебными пиявками Карабас Барабас в ту темную ночь, когда Пьеро выскочил из его окна и ускакал верхом на зайце? Какие тайные пружины двигали доктором кукольных наук? И почему он с такой легкостью отдал Буратино пять золотым монет, хотя минуту назад был готов швырнуть его в пылающий камин?

Все это было, так или иначе, связано с каморкой папы Карло… Вернее, с холстом, на котором был нарисован…

И тут комиссара осенило! Все сложилось в единую, цельную и ясную, картину.

Он порывисто встал с края песочницы. Следовало немедленно нанести визит к старому шарманщику. Теперь комиссар был убежден, что там, за старым холостом с нарисованным очагом…

Но в этот момент к нему подлетела сорока и что-то взволнованно затрещала ему на ухо.

Продолжение 22 Тайна золотого ключика

– А вкус у него – просто изумительный,– сказала Таисия Павловна. – Мякоть сочная-пресочная, так и тает во рту. И запах, вы знаете, ну такой же душистый, такой же душистый! Ах, Боже ты мой! Еще за километр до дачи у меня начинает кружиться голова! И, знаете, на каждом кусту – до трехсот гроздьев! И причем каждое – величиною с ведро!

Рассказчица сидела в салоне теплохода Каштан, плывущего вниз по течению Днепра, держа сапку меж широко расставленных ног. Лицо у нее было округлое, простодушное, а голос – внушающий всяческое доверие.

– А это что ж за сорт такой будет? – спросил Осип Михайлович, белобрысый мужчина преклонного возраста в видавшей виды клетчатой рубахе навыпуск. Он был высок и сухощав, словно подросток-акселерат.

– Шамот Гамбургский.

– А-а… Знаю, знаю…– значительно протянул Осип Михайлович, покачивая белым мальчишеским чубом. – У меня раньше тоже такой был, а потом пропал, зараза. Он же теплолюбивый, елки-палки, как тот грузин! И за ним уход нужен, словно за малым ребенком. Я как-то раз упустил, не укутал его на зиму – и все, амба: он у меня вымерз… Думал потом опять посадить… но с ним же столько мороки, столько мороки…

– Что верно, то верно,– подтвердила Таисия Павловна. – Мороки хватает…

– А удобряете вы его чем? Гумусом? Или же коровяком?

– Гумусом, – поделилась секретом дачница. – У меня зять ездит в своей лодке на озеро Чичужное, и черпает его там специальным черпаком. А там такой ил! Такой ил! На нем все растет, как на дрожжах!

Слушая байки этих тихо-помешанных садоводов, Сан Саныч не удержался, и брякнул с невинным видом:

– А гроздья на вашем винограде с какое ведро будут? На восемь литров, или на двенадцать? 

Осип Михайлович поправил очки на своем тонком хрящеватом носу и строго воззрился поверх них на Сан Саныча:

– Вот вы смеетесь, молодой человек,– хмуря белесые брови, заметил Осип Михайлович,– а знаете ли вы, что такое гумус?!

Сан Саныч сдвинул плечам – в этих вопросах он был дилетант.

– Не знаете… – с усмешкой констатировал садовод. – А беретесь судить…

Называя Сан Саныча молодым человеком, он, конечно же, не имел в виду его возраст (ибо Сан Саныч был уже пенсионером со стажем) а лишь подчеркивал, что в делах садоводства он – сущий младенец.

– Ну, так вот! – сказал Осип Михайлович, назидательно приподнимая указательный палец. – Несколько лет тому назад, уже под осень дело было, моя жена, Анечка, нажарила семечек, и мы с ней расхаживали по дачному участку, лузгали семечки и планировали, где и что нам посадить. А одна-то семечка возьми, да и упади на участок, удобренный гумусом. И что же вы думаете? По весне на этом месте подсолнечник вырос… Да как погнал, как погнал вверх! К лету выше вербы вымахал! Попробовал я, было, его осенью ножовкой спилить – куда там! древесина твердая, как дуб, и полотно все время зажимает… Пришлось топором рубить его, заразу… Уж я рубал его, рубал… уж я рубал его, рубал… Хуу! Сто потов с меня сошло! Наконец-таки срубал, ели-пали! Приезжаю домой и рассказываю за чаркой первача об этом подсолнечнике своему племяшу – а он ржет, пацан, как тот жеребец! И до того ж мне обидно стало! – с этими словами Осип Михайлович приставил руку к сердцу и обвел своих слушателей светлыми невинными очами, ища сочувствия. – Такая ж обида меня взяла, такая обида взяла, что я не могу вам этого и передать! Да что же это такое, думаю, а? Ведь я ж с того подсолнечника – три трехлитровых бутылька масла набил! А этот мальчишка гогочет, как будто я ему сказки Шехеризады рассказываю! И, представляете себе, так и не поверил мне, пацан! Аж пока я его не взял за ухо, и не привез на дачу и не показал ему тот пень – а он же такой был, что и втроем его не обхватишь. И только тогда, – тут палец рассказчика торжествующе взмыл к потолку, пень– когда я ткнул его носом в тот пень – лишь тогда только этот Фома неверующий мне поверил!

Сан Саныч подхватил свой рюкзак и снялся со скамьи, под одобрительный галдеж чокнутых садоводов. Он вышел на верхнюю палубу.

Катер двигался вдоль правого берега Днепра. В тени живописных садов, проплывали дачные постройки. У самой воды росли вербы и плакучие ивы. Перед ними стояли камыши, и в них были прорублены просеки для деревянных мостков.

На палубе почти все места были заняты, да и народ тут был какой-то баламутный: если не тихо-помешанный садовод-огородник, так зеленая молодежь, и Сан Саныч спустился по трапу вниз, на корму.

За кормой тянулся пенистый бурун, и спиной к нему сидели на скамье двое мужчин – солидных, не каких-то вертопрахов. Один – средних лет, в высоких охотничьих сапогах и штормовке, с зачехленными удилищами, стоящими между его колен. Другой помоложе, с ясными глазами, возбужденно блестевшими под длинным козырьком парусиновой кепки. Он прислонил свои спиннинги к краю скамью и время от времени любовно поглаживал их рукой. Сан Саныч подсел к этим достойным людям, развязал свой рюкзачок и стал проверять свои снасти.

– Да-а…– произнес человек в штормовке, очевидно, продолжая начатый разговор. – Что правда – то правда… У Милашкиного ерека лещ отменно берет… Я там, на прошлой неделе за 2 часа 60 килограммов взял. Один, подлец, такой же здоровенный попался! Вот такой вот, с-сабака! – рыболов раскинул руки. – Килограммов, наверное, на 25, а то и больше! Уж я его вываживал, вываживал! Уж я его вываживал, вываживал! Часа полтора, наверное, не меньше, с ним проваландался. А вы же знаете, там коряг полным-полно. Ну, думаю, сейчас как зацепится за какую-нибудь – и все, пиши пропало… Но таки выудил его, подлеца… подтягиваю к берегу, подвожу сачок ему под рыло… а он не лезет, гад ползучий! Ряшка – как у того народного депутата, ни в какие сачки не проходит! Так хорошо, брат ты мой, у меня с собой острога была. Так я ж его той острогой за жабры подцепил и, с горем пополам, таки выволок на берег! Хотел потом, было, еще на память с ним сфоткаться, чтоб, так сказать, увековечить для истории – да, блин, как назло дома фотоаппарат позабыл!

– А на что вы его брали? – справился Сан Саныч, доставая из рюкзака свои донки. – На хлебный мякиш, или же на червя?

– На червя,– сказал человек в штормовке. – У меня ж сосед по даче разводит навозных червей, чтоб они ему, значит, навоз на гумус перерабатывали – так я у него такими отменными червяками разжился!

– А прикормку давали?

– Давал?

– И что? Макуху?

– И макуху, и кашу…

Сан Саныч подумал-подумал, и решил привязать на одну из своих донок еще один, дополнительный поводок.

– А на каком масле у вас каша была? – раздался над рыбаками насмешливый басок. – На сливочном? Или на подсолнечном?

Сан Саныч поднял голову. Рядом стоял крепко сбитый, мордатый мужчина в спортивном костюме и иронически улыбался. В руке у него дымилась сигарета. По всей видимости, он только что подошел и услышал конец разговора.

– На анисовом,– хмуро отрезал рыбак в штормовке.

– Ах! Вон оно что! – ухмыльнулся мордатый. – А я-то думал, в чем тут дело? Рыбачил я не так давно на Милашкином ереке! Обложился удочками, словно веером, пять часов кряду просидел, весь продрог, как та собака – и хоть бы какой малек мои крючки шевельнул!

Сан Саныч затянул зубами узел на крючке и степенно осведомился:

– А течение было какое?

– Прекрасное!

– А ветер откуда дул? С востока? Или с запада?

– Низовка дула.

– Гм-гм… – Сан Саныч откусил от крючка лишний кусок лески и сплюнул. – А луна… в какой фазе находилась?

– В той, что ей и положено! – нервно отреагировал человек с сигаретой. – И солнце взошло там, где ему следует – на востоке! А кашу для прикорма я такую сварил, что и сам бы ее ел! А им, вишь, не подходит!

– Постойте, постойте! А вы где стояли? – уточнил ясноглазый спиннингист.

– В смысле?

– В том смысле, что вам следовало становиться аккурат против трех верб,– нравоучительно пояснил ясноглазый, вздымая палец. – Там, на средней вербе, на самой ее макушке, один еще той, старой закваски рыболов прибил крест, чтобы, значит, засечь точные координаты рыбного места. Сдвинься вы хотя бы на десять метров вверх, или же вниз по течению – и все, клев будет уже не тот!

– Так, так! – подтвердил и рыбак в штормовке. – Это он верно вам говорит. Вся рыба как раз напротив того креста кучкуется! Прямо-таки кишит! Руку с лодки иной раз в воду опустишь – так она тебя за палец – хвать! Но только вы об этом – ш-ш! Никому ни-гу-гу!

– И еще я, так и быть, по-свойски с вами поделюсь… – таинственно понизил голос ясноглазый. – Но только об этом тоже т-сс! – никому не говорите, – он приложил палец к губам. – Так вот, вниз по течению, на повороте к Чичужному, лежит коса… Видали ее?

– Ну, видел. И что с того?

– Так там щука берет… Ай-яй! Вы даже и не поверите! Как-то раз у меня блесна оборвалась, а запасной нету. Что делать? А тут же, елки-моталки, такой жор пошел! Рыба хватает, словно помешанная, как перед концом света! Так что я делаю? Нахожу у себя в кармане ржавый гвоздь, загибаю его в виде крючка, цепляю у шляпки красную тряпицу – и давай щук одну за другой таскать! И столько ж я рыбы тогда на тот гвоздь взял… Едва сумел до причала догрести! Лодка от перегруза так просела, что уже стала черпать бортами воду.

– А раки? – подхватил эстафету и Сан Саныч. – Вы знаете, какие там раки водятся? Ой-ей! – Он изогнул руку крюком, и рубанул другой рукой у локтевого изгиба. – Вот такие вот, шельмы! Кинешь три-четыре штуки в ведро – и уже все, больше не лезут!

– Да ну! – мордатый ухмыльнулся.

– Баранки гну! – вспылил Сан Саныч. – Не смыслите в этих делах, молодой человек – так слушайте, что вам люди сведущие говорят…

Сан Саныч умолк, не желая более толковать с этим пустозвоном.

– Ну, так что там насчет раков? – спросил спиннингист.

– А то,– недовольно проворчал Сан Саныч. – Поехал я как-то раз на рыбалку. Решил встать на Заборах¹, часам этак к двум ночи, когда самый жор пойдет. А дело уже, помнится, глубокой осенью было. И тут такой ветрюган поднялся! Зыбь гонит так, что и на якоре не устоять… А небо заволокло тучами… ладонь перед носом поставишь – ее и не видно. И ветрище – такой же холодный, такой пронизывающий… в общем, продрог я до самых костей! Ну, и решил причалить к косе, переждать, пока ветер чуток стихнет. Взял фонарь, пошел в плавни, нарубал там хворосту, развел костерок… Потом, как водится, достаю из рюкзака чекушечку, свой походный стаканчик и наливаю себе свои законные рыбацкие сто грамм… И только это я поднес его к губам… Ба! Что за диво? Гляжу лезут к костру из реки какие-то тени… Присмотрелся… Ого! Так это же раки! И вот подползли они, значит, к костру, повставали на хвосты, и давай себя клешнями подмышками хлопать – греются, значит… А у меня ж в лодке как раз мешки были – такие, знаете, в каких обычно картошку возят. Ну, я, недолго думая, мешки хвать и давай туда раков кидать. Набил три мешка, под самую завязку – а больше-то мешков и нету. А раки – все ползут и ползут… Целыми полчищами к костру валят! И все, знаете, такие огромные! Такие матерые! Сантиметров, наверное, по сорок каждый! В общем, плюнул я в тот раз на рыбалку, загрузился раками и айда домой…

– И что ж вы потом с такой гибелью раков делали, батя? – иронично осведомился мордатый. – На базар вынесли?

– Зачем же на базар… – степенно ответил Сан Саныч. – Соседям раздал, детям, внукам… А один мешок, так на работу отнес, хлопцев из своей бригады угостил… Вот сидят они, значит, в бытовке, уминают моих раков за обе щеки, а тут заходит наш мастер, Гриня Бондаренко. А он же, доложу я вам, тоже из тех еще рыбаков будет! Ну, я и ему, по-свойски, с десяток раков наделяю. Так он вместо того, чтобы спасибочки мне сказать, еще меня же и подначивает! что это ты, дескать, Сан Саныч, из рыбаков в раколовы записался? Или на базаре раков накупил? Ну, тут я не сдержался, и всю правду, как есть, ему про этих раков и выложил! А он гогочет, пацан, аж за животик хватается, словно я ему сказки Шехеризады рассказываю. Ну, думаю, ладно, смейся, смейся, мальчишка… Когда на следующий понедельник хлопцы мне и говорят: иди, мол, тебя зачем-то Бондаренко к себе вызывает. Ну, захожу я к нему в комнату мастеров. Смотрю, сидит за столом, злой, как лысый черт. Глаза воспаленные, нос распух, словно картошка, и шея шарфом замотана… Схватился рукою за грудь и, кехекая, кричит мне: «Ах ты, трепло! Вот лишу тебя квартальных – будешь знать, как мне свои байки рассказывать!»

Вышел я от него – ничего не пойму! Когда стороной узнаю от своих хлопцев, в чем дело… И, ведь оказывается, что? Оказывается, он в выходной, тишком-нишком, собрался, да и мотнул на ту косу. Всю ночь просидел там, костры жег, ждал, когда раки к нему на берег погреться полезут! Да только так и не дождался…

– Это почему же? – спросил толстомордый, разливаясь в улыбке.

– Ясень пень, почему! – усмехнулся Сан Саныч. Я-то палил костер, когда низовка дула! А он по всему берегу развел костры, когда горишняк задул! Да еще и в полнолуние! Какой же рак полезет при таких условиях к огню? Он что, совсем уже дурак, что ли?

Но тут Каштан стал причаливать к четвертому причалу и слушатели Сан Саныча двинулись на выход.

Сан Саныч поехал дальше, до шестого причала.  А там есть одна потаенная тропка на озеро Чичужное… И на нем – одно засекреченное местечко… Но только о этом – тсс! Никому ни гу-гу!

26.04.10

Заборы – излюбленное рыбаками место на Днепре, где когда-то водилось много рыбы.

Начальник матрацного участка, Иван Иванович Добрынин, оглядел спину Варвары Петровны и мелодичным, как у оперного певца, голоском, позвал:

– Варвара Петровна!

Уборщица обернулась.

– Добрый день,– приветливо склоняя голову набок, сказал Иван Иванович.

– Здрасьте,– сухим, отнюдь не ласковым тоном ответствовала Варвара Петровна.

Они стояли в полутемном коридоре, из которого можно было попасть в цех пошива матрасов, а также в зеленый уголок, кабинет самого Добрынина, и в комнаты мастеров.

– Варвара Петровна, а у меня к вам есть одна просьбочка,– немножко заискивающим и в тоже время интригующим баритоном, произнес Добрынин. – Нужно будет прибрать в моем кабинете, ну и, хотя бы немножечко, привести в божеский вид бытовки и туалет.

– Платите – буду убирать,– хмуро брякнула Варвара Петровна, и Иван Иванович густо покраснел. Варвара Петровна отвернулась и заелозила шваброй по выложенному кафелем полу.

– Варвара Петровна! – окликнул уборщицу Иван Иванович.

Уборщица не обернулась, однако оклик Добрынина, по-видимому, придал ей новый трудовой импульс: она стала драить полы с удвоенным рвением. Начальник впился ей в спину пристальным взглядом.

– Варвара Петровна! – потеряв всякое терпение, взвился, уже с трубными раскатами в голосе, Добрынин.

Уборщица окунула тряпку в ведро, старательно прополоскала ее и отжала. Сделала она это довольно-таки энергично. Отнеслась к делу, что называется, с огоньком. Затем обернулась к начальнику.

– Ну, что Варвара Петровна? Что Варвара Петровна? – спросила она патетическим тоном, держа тряпку в покрасневшей от грубой работы руке. – Вы тетю Дусю сократили?

– Сократили,– признал Иван Иванович, виновато потупляясь.

– Так что же вы теперь хотите?

– Ну вы же знаете, какая сейчас ситуация на заводе! – сказал Иван Иванович убежденным тоном. – Идет очередной эксперимент!

– Вы можете экспериментировать, сколько вам влезет – а я задаром работать не буду,– отрезала уборщица.

– Но вы же грамотная женщина… – польстил ей начальник.

– И что же?

– И, безусловно, знаете, какая сейчас сложная международная обстановка…

– И что с того?

Добрынин укоризненно погрозил ей пальцем, лукаво прищуривая глаз и чувствуя себя при этом круглым дураком.

– Ай-яй! Да вы, я вижу, неправильно понимаете политику партии и правительства!

– Так я ж уборщица, а не комиссар,– резонно ответила ему на этот упрек Варвара Петровна. – Мое дело метлой мести, а языком пускай метут другие.

Сердито насупившись, Добрынин сдвинул плечами и молча проследовал в свой кабинет. Здесь он уселся за письменный стол, упер локти в столешницу и сомкнул кисти рук таким образом, что их раздвинутые пальцы образовали нечто, напоминающее лепестки раскрывшегося цветка. В центр этой рукотворной чаши Иван Иванович водрузил свой подбородок. Хмурым, раздосадованным взглядом начальник матрацного цеха уставился на дверь.

Словно подчиняясь его магнетическому взору, дверь приоткрылась и в нее осторожно протиснулся главный кутюрье матрацного цеха Валерий Павлович Рябоконь. Двигаясь как-то бочком, плавными танцующими шажочками, подобно фигуристу на льду, он приблизился к столу начальника. В руке кутюрье держал сложенный вдвое листок. Не тратя лишних слов на объяснения, Рябоконь положил листок на стол. Начальник скосил на бумажку неприязненный взгляд, не отрывая подбородка от ладоней. Какое-то время Добрынин сидел, не шелохнувшись, строго поджав губы и глядя на листок бумаги такими глазами, словно ему на стол положили лягушку. Главный кутюрье по-кошачьи мягко переступил с ноги на ногу. Во время этой сценки не было обронено ни слова.

Наконец Добрынин оторвал голову от трудовых дланей, тяжко, очень тяжко вздохнул и с апатичным выражением лица извлек очки из нагрудного кармана своей рабочей куртки. Надев очки, Добрынин как-то брезгливо перекосил губы набок, подцепил листок двумя пальцами – средним и указательным – развернул документ и с весьма глубокомысленным видом углубился в его изучение.

Прочитав написанное, Добрынин поднял на Валерия Павловича строгий взгляд своих умных серых глаз. Кутюрье переступил с ноги на ногу, мрачными, колкими глазками глядя в пол.

Иван Иванович принялся вычитывать документ сызнова, хотя его текст был предельно ясен и умещался всего в несколько строк, написанных крупным нервным почерком:

Пану-товарищу-начальнику матрацного цеха Добрынину И.И. от гл. кутюрье Рябоконь В.П.

Заявление

Прошу уволить меня с занимаемой должности по собственному желанию в связи с тем, что все вокруг посходили с ума.

Ниже стояла дата и подпись.

Окончив вычитывать документ во второй раз, Добрынин снял очки, сунул их в боковой кармашек куртки и молчаливо воззрился на своего подчиненного.

Кутюрье с неугасающим интересом рассматривал шнурки своих туфель. Лицо его покрылось легким румянцем, а дыхание участилось, что свидетельствовало о крайней степени возбуждения. По-прежнему, не было сказано ни слова, словно все это происходит в каком-то немом кино.

Иван Иванович озабоченно забарабанил пальцами по столу.

– Ну, так что там? Что-то не ясно? – прервал затянувшееся молчание кутюрье.

– Да нет… Все, вроде, ясно… – продолжая выбивать ритмичную дробь, сказал Добрынин.

– Так в чем же дело? Подписывай заявление, и делу конец.

Добрынин с отеческой полуулыбкой оглядел своего подчиненного.

– Послушай, Валерий Павлович,– сказал Иван Иванович мягким, располагающим к откровенной и задушевной беседе тоном,– позволь задать тебе один ма-аленький вопрос?

Кутюрье хмуро сдвинул плечами, что было истолковано его начальником, как знак согласия.

– Скажи, пожалуйста, ты когда, уже наконец, перестанешь дурью маяться, а? — осведомился начальник. — Ведь ты же взрослый человек, у тебя уже и внук в школу ходит. В каком классе учится твой сорванец?

– Во втором.

– Вот видишь… Уже внук во втором классе! А ты до сих пор ведешь себя, как мальчишка…

– А что? Разве я не прав? – вспыхнул Рябоконь. – Или, может быть, ты станешь отрицать, что все вокруг спятили?

Добрынин глубоко вздохнул. Отрицать столь очевидный факт он, разумеется, не мог. Но и признавать его он тоже не имел права – должность не позволяла. Его пальцы продолжали постукивать по столу.

– Так ты согласен со мной, или нет? – напирал Валерий Павлович.

– В чем?

– В том, что все вокруг – сумасшедшие?

– И что дальше?

– А то, что коль скоро я работаю с дебилами, то мне должны платить соответствующую компенсацию… Я правильно рассуждаю? Вон у меня сосед по даче работает санитаром в дурдоме – так им там платят и гробовые, и надбавки, и всяческие премиальные. А ведь у них только пациенты больные на голову, а так все здоровенькие!

– Ну, хорошо. И что ты предлагаешь?

– А то и предлагаю! – взвился Рябоконь. – То и предлагаю!

Он сорвал с головы кепку и яростно шмякнул ею о пол.

– Я – инженер судостроитель, а не хрен с квасом! – гневным баритоном загремел главный кутюрье. – Можешь ты это понять? А из меня какого-то клоуна сделали! И что это за должность такая, прости господи! Главный кутюрье матрацного цеха! Они там что,– он энергично потыкал пальцем в потолок, – совсем уже крышей поехали?

– Так ты же сам об этом пишешь,– ласково улыбнулся начальник, постукивая костяшками пальцев по лежащему на столе листку. – Разве не так?

– Нет, ты объясни мне, с какой это радости я, корабел, должен моделировать бюстгальтеры, трусики, и прочую дребедень из отходов матрацного производства? – напирал Валерий Павлович.

– Ну, время легендарное такое, – пояснил Добрынин с тонкой иронической улыбкой. – Понимаешь? Идет очередная буря в унитазе…

– Ах, вот оно что! – зашумел Рябоконь. – А я-то думаю, отчего это вдруг повсюду сразу повсплывало столько гэ!

У порога раздался тонкий насмешливый голосок:

– Что за шум, а драки нету? Опять Валерий Павлович буянит?

В кабинет вальяжною походкой ввалился орденоносец, овеянный трудовой славой мастер пружинного участка Леонид Васильевич Лось. Следом за ним вошло еще несколько человек в рабочих куртках.

– Да,– сказал Добрынин. – Опять пришел ко мне правду-матку искать.

– Так ведь достали уже! – вскричал Валерий Павлович, размахивая руками. – Достали! Сил моих больше нет!

Лось иронически улыбнулся. Он неспешно приблизился к столу и уселся на одном из стульев. Это был маленький щуплый человечек, с фигурой тринадцатилетнего подростка хотя ему уже давно перевалило за пятый десяток.

– Двадцать пять лет на заводе работаю – а такого бардака еще не видел! – кипятился Рябоконь. – Похоже, нами управляют полные идиоты! То есть абсолютно, без всяких надежд на выздоровление!

Лось сложил узкие болезненные губы в зеленую змеиную ухмылочку и как-то по-особенному противно приквакнул, покачивая маленькой, как у макаки, головой:

– То ли еще будет? То ли еще будет… Ой–ей–ей!

– Да что? Что может быть еще? – вспылил Рябоконь. – Завод раскурочили, суда – уже почти готовые! – порезали в металлолом и вывезли буржуям за бугор! «Товарища» бросили на произвол судьбы! Теперь вот выводим страусовые яйца и шьем чехлы для матрасов! Полнейший бред! Абсурд! Может быть, давайте еще начнем, по указанию великого товарища Чена, задом наперед ходить?!

Расселись на стульях и остальные участники действа – всего около десяти человек.

– А что? Идея неплохая,– загудел начальник участка правых перчаток, Николай Харитонович Перетятько. – По-моему, еще пока никто не додумался до такого эксперимента?

Он тоже был одним из флагманов производства, но в отличие от флагмана Лося, в облике которого преобладали сухие, резкие черты трудного подростка, флагман Перетятько радовал взоры собравшихся своими округлыми формами.

Добрынин постучал ладонью по столу, как учитель в классе.

– Ну, все, все. Угомонились.

Главным его недостатком, как руководителя нового типа, являлась совершенно недопустимая, в условиях жесточайшей классовой борьбы, мягкотелость. Или, по весьма меткому выражению одного из великих учителей Дэн-бен-этизма, идиотская мягкотелость. От Добрынина или, как его за глаза называли, Добрыни – если посмотреть на дело здраво, непредвзято, по Чен-Пэн-Деновски,– за версту несло какой-то гнилой интеллигентщиной. Он не только не умел нахамить, обложить своих подчиненных многоярусным лагерным матом, но даже и грохнуть-то кулаком по столу эдак по-свойски, по-рабочекрестьянски, не умел.

– А что? Прикажут – и будем ходить, – не обращая внимания на мягкотелого начальника, сказал Лось, небрежно закидывая ногу на ногу. – Или ты уже забыл, в какой стране мы живем?

Он прикрыл свое колено красиво расписанной – словно пасхальное яичко – каской:

– Вон Сероштан – выводит страусовые яйца, и ничего,– с каким-то даже мазохистским наслаждением вновь забубнил Лось,– Вначале тоже все кричал, что он, видите ли, без кораблей и дня прожить не может. А партия сказала: «Надо, Федя, надо!» – и он ответил четко, по нашенскому: «Зер гуд!»

Марья Ивановна, по прозвищу Железная Леди, спросила:

– А, правда, что «Серые штаны» в Австралию по обмену опытом посылают?

Прозвище Железная Леди она получила благодаря тому, что в стародавние времена, когда реки еще текли киселем, а их завод строил корабли, она была начальником ПРБ и имела непосредственное отношение к металлу.

Навряд ли,– сказал Иван Иванович. – А вот Чудаков, говорят, поедет.

– Так он же в Японии,– подивилась Марья Ивановна.

– Ну и что? Вернется с Японии и сразу же улетит в Австралию. Сколько тут мотнуться? Кстати, Валерий Павлович,– обратился он к кутюрье,– ты не забыл, что участок разведения страусов и кенгуру вызвал нас на драматическое соревнование? Надо будет составить сводку, сколько мы там сшили чехлов и сравнить с их яйцами.

– С чьими яйцами? – на всякий случай уточнил кутюрье. – Со страусовыми – или кенгуру?

– Пока со страусовыми,– сказал начальник. – А дальше – жизнь покажет. И желательно вычертить диаграмму роста матрасов, лифчиков и кенгуру.

– Обязательно! – вдохновенно вскричал Рябоконь.– Обязательно! Всенепременно! Давно, давно уже мечтаю вычертить такую диаграмму!

– Ну, и чудненько,– сказал Добрынин. – Считай, что твоя заветная мечта сбылась.

– Благодарю-с! Сердечно благодарю за оказанное мне высокое доверие! – Рябоконь взял под козырек. – Будь сделано! Зер гуд!

– Ну, надо, понимаешь, Федя, надо,– сказал начальник, прижимая ладонь к груди. – Я понимаю, что все это бред сивой кобылы, но ты уж составь, мил друг, им эту галиматью, иначе меня Роман Степанович живьем съест.

Вот эти самые «пожалуйста», да всякие там интеллигентские «будьте добры» и губили авторитет Ивана Ивановича на самом корню.

– Да, вот еще что,– сказал Добрынин, морща лоб. – Совсем чуть было не позабыл… На послезавтра назначен стихийный митинг… Будем играть в демократию на отдельно взятом участке. Так что надо будет там критикнуть меня за всякие там мои упущения и недостатки. Да эдак пожестче, позубастей, чтоб перья летели… И чтобы Буянов остался доволен.

– За что же критиковать-то, гос-споди? – вздохнула Марья Иванова.

– Да мало ль за что? Ну, хотя бы за то, что у меня брови рыжие.

– Так ведь они же у вас черные,– сказала Железная леди.

– Ну, тогда за то, что черные.

– Ладно. Сделаем,– лениво обнадежил Лось.

– И переговорите с Марьей Авдотьевной и Полиной Никитичной. Пусть выступят, как маяки производства, и хорошенько потопчут меня ногами, невзирая на ранги. А я им за это из своего фонда премию выпишу.

– Так, может быть, пригласить из психушки буйно помешанных? – внес предложение Рябоконь. – Я могу договориться.

– Не надо. У нас и своих хватает,– сказал Добрынин. – И глядите, парни, чтоб все было разыграно как по нотам. Ведь это, как учил нас великий товарищ Дэн, вопрос – архиважный. Так что вы уж, будьте добры, не подкачайте. Организуйте дело настоящим образом: побольше крику, шуму, гаму – ну, не мне вас учить, в духе нашего боевого легендарного времени. Пускай все видят, что в матрасном цехе тоже не лыком шиты, что демократия у нас тут прямо так и бурлит!

– Как буря в унитазе,– вставил Рябоконь.

– А белый дом критиковать можно? – уточнил Левченко, начальник участка левых перчаток, извечный соперник участка правых перчаток по демократическому соревнованию.

– Можно,– разрешил Добрынин. – Но только осторожно… Еще вопросы?

– Иван Иванович,– сказала Марья Ивановна. – А почему нигде света нет? И телефоны не работают?

– Да вы что, Марья Ивановна, совсем от жизни отстали? – подивился Добрынин. – Мы же сегодня работаем по методу этого, как его, ели-моталки…

– Лимонова, – подсказал Перетятько.

– Во! Точно! Так вот, Марья Ивановна, пора бы вам уже знать, что мы включились в соревнование по методу Лимонова. Об этом же еще позавчера объявлено было. Поэтому работаем без света и телефонов, как во время ядерной войны. Причем производительность – пусть не намного, но должна обязательно поползти вверх.

– За счет чего, интересно? – наивно спросила Марья Ивановна.

– За счет более рационального использования внутренних резервов,– сказал Добрынин.

– Голову отбить бы этому умнику Лимонову,– мечтательно вздохнул Рябоконь. – И какая только мать его родила?

– Живем, как во время чумы. – змеино улыбнулся Лось. – Ни света, ни телефонной связи, в туалетах уже неделю не убирают…

– Да. Почему перестали убирать туалеты и бытовки? – спросила не в меру любознательная Марья Ивановна. – Уж было, было,– но такого еще никогда не было.

– А потому, что Варвара Петровна не желает работать за того парня,– сказал Добрынин.

– За какого еще парня? – Марья Ивановна удивленно округлила свои простодушные голубые глаза. У нее было очень доброе лицо, и совершенно бесхитростный характер.

– Ну, за того, что пал на полях сражений,– пояснил Иван Иванович.

– С кем? С зеленым змием? – желчно ухмыльнулся Лось.

– При чем тут поля сражений? – сказала Железная леди, недоуменно поводя округлыми плечами.

– А притом, что месяц назад наш завод подхватил почин брянских железнодорожников: работать за себя и за того парня, что погиб во время прусско-японской войны. Они там начали водить локомотивы без машинистов, а мы откликнулись и, в свою очередь, сократили тетю Дусю и Павла Корчагина. Еще вопросы?

– Не поняла. Как это – Павла Корчагина? Они там что, совсем з глузду з’їхали? Ведь это же литературный герой?

– Ну, и что? Эка важность! Оформили его на штатную единицу уборщицы – и все дела? А зарплату стали перечислять на специальный счет в фонд мира. А когда подхватили почин – взяли, да и сократили для галочки. Литературный герой, он как раз тем и хорош, что не пойдет жаловаться в профком.

– Бред собачий,– сказала Марья Ивановна.

– Э, не скажите,– не согласился Добрынин. – Кто-то на этой афере здорово руки погрел.

– Иван Иванович, да что ж это такое? – возмутилась Железная леди. – И когда же, наконец, прекратится этот бардак? Или нами управляют одни дегенераты? И почему, скажите на милость, мы все молчим?

– Как молчим? – пожал плечами Добрынин. – Вот послезавтра будет стихийный митинг, можете там выступить, резануть правду-матку в глаза, в соответствии с последними резолюциями партии и правительства. Сейчас это, наоборот, всемерно поощряется.

– Нет, Иван Иванович, серьезно. Пора уже поставить вопрос ребром.

– Перед кем?

– Ну, хотя бы перед тем же Чудаковым.

– Так он же в Японии.

– Тогда перед Буяновым.

– Это что, шутка такая? Тогда давайте посмеемся вместе.

– И что же делать? Так и сидеть, сложа руки и дожидаться, когда совсем грязью зарастем? Ведь вы же наш начальник! Пойдите в Сонное царство, стукните там, своим мозолистым, рабоче-крестьянским кулаком, по столу! Да так, чтоб с них там перья полетели! Пускай вернут нам нашу единицу!

– Я не Иван-царевич,– сказал Добрынин.

– А если поцеловать Лаптеву? – внес предложение главный Кутюрье. – Вдруг она проснется?

– Пусть с нею Пяткин целуется,– сказал начальник. – А меня увольте.

– А это еще кто такой? – спросила Железная леди.

– А! Сидит там у них в углу один старый дутый чайник,– сказал Рябоконь. – Уже весь мхом зарос – а все свистит, пыжится… А толку с него – нуль.

– И сколько ж их там, у Буянова, штаны протирает? – спросил Лось.

– Ну, считай,– сказал Рябоконь, загибая на руках пальцы.– В группе «Центр» – четыре бездельника, да в экспериментальном бюро – три. Плюс шесть дармоедов в отделе новаций и трансформаций. Уже чертова дюжина! Плюс четыре трутня в «Инициативной группе». Да два зама по всевозможным починам. И сам Буянов. Короче, если всех сосчитать, наберется целый батальон с окладами боевых генералов.

– И премии, небось, получают регулярно! – предположила Марья Ивановна.

– А как же иначе! – желчно засипел Лось, покачивая своей премудрой обезьяньей головой. – Они ведь трудятся в поте лица на благо своего многострадального народа! А родину как любят! Ой–ей–ей!

– А вот если бы и мы так родину любили, а! – воскликнул Рябоконь, сжимая у груди кепку. – Глядишь, и нам бы Буянов премию выписал! А что? Вон у меня сосед по даче, он санитаром в дурдоме работает – так у них там всем демократам, которые родину любят, выдают усиленные пайки. И даже дают увольнительные в город. А, иной раз, и по телевидению показывают. А один – самый буйный – так тот намерен баллотироваться в президенты!

Добрынин постучал по столу:

– Ну, все. Все. Отвели душу – и будет… Демократия – она, конечно, вещь полезная, но тоже должна меру иметь.

Он взглянул на Лося:

– Леонид Васильевич, так, сколько у тебя на сегодняшний день изготовлено пружин?

2

Людмила Ивановна Лаптева, с тяжелым вздохом, утерла пальчиками лоб и пожаловалась своим коллегам:

–Уфф! Уморилась! Сидишь, пишешь, пишешь целый день, как проклятая, и никто тебе даже спасибо не скажет. Уже чувствую, скоро руки отвалятся –, а я все пишу, пишу… Уже хотя бы мне орден за это, какой-нибудь, дали, что ли? Или премии вместо 25 тугриков 250 отвалили? Ведь надо же как-то отметить мой ударный труд?

– По-моему, тебе уже памятник ставить надо,– сказал Квашин, с трудом подавляя зевок. – Кто-кто, а уж ты заслужила.

Он закурил.

– А я даже и на бюст согласная,– усмехнулась Людмила Ивановна. – Но памятник, конечно, было бы лучше. Вы представляете, парни, у нас в скверике, отлитая из бронзы, стою я! А рядом со мной – Роман Степанович!

– И еще Чернобривцева,– подсказал Квашин. – По-моему, втроем вы составили бы классную композицию.

– Ну, уж нет! – не согласилась Лаптева. – Ей на тридцать третьего брякабря медаль за отвагу дали, а мне – шиш с маслом! А теперь ей еще и памятник? Где ж справедливость, люди! По-моему, это для нее слишком жирно будет. Правильно я говорю, Роман Степанович?

Она перевела дух, и обвела мужчин лихим взглядом.

– Вот не везет мне парни, и все. Ни памятников мне не ставят, ни орденов не дают, ни даже премии порядочной не выписывают… Вот почему на свете такая несправедливость, а? Другой, глядишь, какой-нибудь пьяница, или дурак дураком (быстрый, иронический взгляд в сторону Романа Степановича), а ему счастье так прямо в руки прет: или машину по лотерее выиграет, или наследство от дядюшки из Буэнос-Айреса получит. А тут – ни шиша! Вот если бы ты, Квашин, от бабушки из Амстердама по завещанию миллион получил, что бы ты сделал?

– Отдал бы государству на детсадики,– зевнул Квашин.

– О! Значит, совесть в тебе еще есть! А Роман Степанович, я так думаю, накупил бы шампанского, набрал бы в лодку молодых девиц и айда бы с ними в плавни шашлыки жарить!

Она взмахнула шариковой ручкой, как дирижер палочкой.

– Роман Степанович, а вы хоть знаете, как нужно жарить шашлыки? Не знаете? Ну, ладно, так и быть, слушайте… Идете на базар и покупаете там мясо белого кенгуру. Лучше всего, конечно, брать магаданского, но на худой конец, можно и Северодвинского. Ага. Только идти нужно с какой-нибудь женщиной, а то вам непременно вместо кенгуру какого-то барашка всучат… Потом берете специальный кухонный нож, знаете, с таким длинным-предлинным, как у кинжала, лезвием и вырезаете мякоть из задней ноги. Затем нарезаете мясо кубиками и начинаете мариновать: солите, посыпаете перцем, тертым луком, добавляете немножко лимонного соку, и складываете все это в эмалированное ведро, а потом поливаете белым вином. И обязательно накрываете крышкой, чтобы коты не влезли и не утащили ваше мясо, как это случилось у Чернобривцевой в ночь перед рождеством на хуторе близ Диканьки. Ага! И оставляете все это в прохладном месте на 5–6 часов. Мясо начинает выпускать из себя сок, он перемешивается с разными специями и, главное, с белым вином, и все это томится, томится… А-а, пальчики оближешь! Затем нанизываете мясо на шпажку вперемежку с дольками лука, посыпаете сверху петрушкой, раскладываете на шашлычнице и начинаете жарить над слабым огнем. Причем у мужчин, в особенности у таких, как Квашин и Веня Веточкин, мясо почти всегда обугливается, и они потом жуют перегоревшие сухожилия с таким видом, словно ничего вкуснее на свете нет.

Нос Романа Степановича воинственно высовывается из-за бумажных Монбланов на его столе. На носу старого труженика поблескивают маленькие круглые очки в толстой оправе. Он окатывает Лаптеву строгим взглядом.

– Черт знает что, понимаешь, такое… – ворчит Роман Степанович. – Вам что, понимаешь, делать нечего?

Людмила Ивановна Лаптева, – уже немолодая, но активно молодящаяся женщина в бусах, кольцах, серьгах, с взлохмаченной прической – отвечает ему беззаботной улыбкой.

– На работу, понимаешь, приходите в обрез, только чтобы на проходной не записали,– продолжает Роман Степанович, загибая дрожащие пальцы с каким-то даже зверским выражением на тусклом измятом лице. – В рабочее время, понимаешь, болтаете…

– Петрушкой посыпаете, Роман Степанович, петрушкой! Ха–ха–ха! А то вам не скажи, так вы опилками посыпать начнете! Ведь вы же до сих пор думаете, что булки на деревьях растут!

– Вы где, па-ним-ешь, находитесь?! – Пяткин поднимает скрюченный палец.

Глаза его пылают трудовым энтузиазмом. Он приставляет ребро ладони к дряблому кадыку:

– У меня, понимаешь, работы по горло, некогда, брат ты мой, в гору взглянуть –, а она сидит, баланду травит!

– Роман Степанович, а у вас нос в чернилах!

– Что-о?

Нос у Романа Степановича и впрямь испачкан чернилами, поскольку он пока еще не отвык от скверной школьной привычки теребить его грязными пальцами. И, если учесть его пенсионный возраст, уже вряд ли отвыкнет.

Пальчики Людмилы Ивановны деловито запорхали по клавиатуре счетно-вычислительной машинки:

– Ну, все, все, некогда мне с вами баланду травить! Пятью восемь сорок восемь, семью девять – сто тридцать шесть… Ну, что вы на меня уставились, Роман Степанович? Что, женщин никогда не видели, что ли? Работайте, Роман Степанович, работайте, не прохлаждайтесь! Нечего на меня глазеть. Мы с вами тут не в ресторане, мы на трудовом фронте, на линии огня! Тут работать надо. Ага. Грудью амбразуру закрывать! Зубами землю грызть, как Балабасов. За себя, и за ту тетю. И еще за ее дядю… И за дедушку с бабушкой, с их внуками и племянниками… Уфф! Уморилась! Так на чем я остановилась, парни? Вечно Пяткин с мысли собьёт.

– На шашлыках,– напомнил Квашин.

– А, точно! Так вот, люди! Как вы считаете, чем лучше всего шашлыки запивать? Водкой – или вином?

– Конечно, водкой,– компетентно заявляет Квашин.

– Да? И Веня Веточкин тоже так считает. А Роман Степанович доказывает, что с вином. Вот не пойму я его, никак, парни. Ну, что за человек такой? Вот всем нравятся шашлыки с водкой, а ему, видите ли, шампанское подавай!

Легким движением руки Людмила Ивановна выдвигает верхний ящик стола, достает краснобокое яблоко и с аппетитом вонзиет в него свои зубы:

А, по-моему, сейчас шампанское уже не то… Хрум-хрум… Белое еще туда-сюда, а красное никуда не годится. Я недавно взяла бутылку – а оно – Брр! Такая гадость! Я его туда – а оно мне обратно. Я его туда – а оно мне обратно. Ну, не могу пить, и все. Пришлось Соболевскую, хрум-хрум, с Чернобривцевой в гости звать. Так мы его втроем пили-пили, пили-пили – и так и не допили. А Соболевская мне и говорит: «Надо было Романа Степановича в гости позвать. Он такой, что ему хоть чего налей – все выпьет». Хрум-хрум. А Чернобривцева и говорит: «Да ты что! Не вздумай! Он как выпьет – так и начнет к тебе приставать». Хрум–хрум. А потом жена пойдет жаловаться в профком, и все окна тебе повыбивает. А я дама молодая, холостая, так прикинула, парни, хрум-хрум… а зачем, думаю, мне это нужно? Еще будет промеж нами чего – или нет, это по воде вилами писано – а люди, хрум – к-хе! – языками трепать начнут. Ведь знаете, парни, какие сейчас люди? Языки без костей, что хотят, то и мелют. Вон недавно был такой случай. Еду я, значит, в автобусе, и на остановке какой-то дед – между прочим, на Романа Степановича как две капли нашатырного спирта похож,– спрыгнул на ходу со ступеньки, упал и ударился темечком об бордюр. Ну, полежал маленько, дедок, встал, отряхнулся и дальше пошел. Все, слава богу, хорошо – только голова при каждом шаге из стороны в сторону болтается. Ага. Входит другие пассажиры, а одна женщина и говорит: «Ой, что сейчас было! Только что один человек из трамвая выпал и головой прямо под колесо попал! Мозги – всмятку, прямо так во все стороны и брызнули! Хорошо еще, хоть скорая вовремя подоспела и его забрала.» Ну, что за люди такие? Хрум-хрум… А? Ну, зачем языками трепать? Вот этого я никак не пойму – хоть режьте меня на части и посыпайте сверху петрушкой. Вот если я чего-то своими собственными глазами не видела – то ни в жисть этого не скажу. Вот, например, если я не видала, как позавчера Роман Степанович в парке имени Дыр Быр Чена с какой-то молодухой, тайком от жены и внуков, гулял и угощал ее мороженным за 37 копеек – то ничего об этом говорить не стану, хотя Соболевская его там засекла, а уж это такая подруга, что мне никогда не соврет.

3

Зоя Сергеевна Вовк пессимистично взмахнула пухлой ладошкой и объявила:

– Все, Буянова уже не будет, можно расходиться. Говорят, он уехал на семинар, по внедрению передового опыта бани №37.

Она стояла у оббитых кожей дверей кабинета начальника ОНиТ вместе с небольшой группой товарищей общей численностью около дюжины человек. Все ожидали неуловимого Буянова, который, по всем прогнозам, должен был появиться с минуты на минуту. Однако минуты текли, а Буянов так и не появлялся, и в среде ожидающих поползли пессимистические слухи.

– Говорят, Чернобривцева видела, как он уехал с Беспамятным на Чудаковской машине! – нагнетала Зоя Сергеевна. – Это уж точно с концами, и к бабушке ходить не надо!

– Да! Пора сматывать удочки,– сказал Лизогуб, начальник участка губных гармошек.

Незадолго до этого, он получил инсайдерскую информацию из первых рук – от Людмилы Ивановны Лаптевой, работавшей под непосредственным руководством Буянова. По ее словам, полчаса назад Буянова увезла в стоматологическую поликлинику скорая помощь, чтобы вырвать там больной зуб.

– Все! Кина не будет! – вздыхали у двери. – Главный киношник заболел!

И вот, когда надежды, казалось, уже угасли, в коридоре появился невысокий, подвижный мужчина с зачесанными назад густыми вьющимися волосами, припорошенными блестками седины. На нем был отлично скроенный темно-синий костюм и галстук в золотистый горошек. Мужчина шел с низко опущенной головой, заложив руки за спину – шел резким, пружинистым шагом, погруженный в какие-то глубокие думы.

В наступившей тишине мягко поскрипывали дорогие кожаные туфли…

Дойдя до своего кабинета, человек в безупречном костюме достал из кармана пиджака связку ключей и открыл дверь. Он поднял голову и застыл на пороге.

У него было красивое смуглое лицо с живыми жгучими глазами – тщательно выбритое, холеное и ухоженное, как у кинозвезды. Под изящным, с небольшой горбинкой носом свисали черные кисточки длинных казацких усов, великолепно обрисовывая тонкие чувственные губы. От всего его облика веяло силой и спокойной уверенностью в себе.

Хозяин кабинета окинул пронзительным взором свой большой полированный стол с кипами всевозможных служебных документов, и из его груди вырвался едва уловимый вздох сожаления – по всей видимости, его не слишком-то прельщала перспектива занятий текущими рутинными делами. «Но… Надо. Надо!» – так, должно быть, сказал себе этот мужественный человек и решительно переступил порог своего кабинета.

За ним, словно хвост за кометой, втянулся шлейф подстерегавших его товарищей.

Всем было известно, что с Буяновым следует вести дела быстро, в его же стиле, без идиотских проволочек, пока он никуда не улизнул. Ибо в любой момент может раздаться срочный звонок, возникнуть какое-то важное непредвиденное обстоятельство – и… ищи ветра в поле!

Обойдя стол, начальник ОНиТ решительно бросил свое ухоженное тело в удобное мягкое кресло, за которым находилось большое окно с очень красивыми нежно-розовыми гардинами. Двери его кабинета при этом остались открытыми настежь, как это и всегда бывало, когда он брался за работу. И, как всегда, прежде чем взяться за дело, Буянов закурил сигарету от маленькой изящной зажигалки. Воспользовавшись этим моментом, Зоя Сергеевна протянула ему на подпись свой документ. Буянов разогнал дым у своего носа и протянул к документу руку:

– Что это? – глубоким, звучным голосом осведомился начальник ОНиТ, надевая очки.

– Ведомость на премии по демократическому соревнованию,– пояснила Зоя Сергеевна.

– А,– внушительно произнес Буянов, и углубился в чтение. – Так, так…

Зазвенел белый телефон

– Слушаю,– сказал Буянов, приложив трубку к уху. – А? Как так не хочет? Ну и что, что убрали за совмещение? Я-то тут при чем?

Он откинулся на спинку кресла, выслушивая объяснения.

– Ну, так пусть тогда идет и садится в мое кресло, а я пойду наматывать проволоку,– решил вопрос Буянов. – Какие шутки? Ах, вот как… А я тебе говорю, что это входит в его должностные обязанности!

Он швырнул трубку на рычаги.

– Цирк – да и только! – усмехнулся Буянов, разводя руками. – Ну, прямо как дети малые…

Усмехнулся, с понимающим видом, и Виктор Аркадьевич Лизогуб – широкоплечий, крепкий, как скала, мужчина, начальник участка губных горошек.

– Ну да! Кто ж пойдет в твое кресло? – грубоватым тоном польстил он. – У них там лафа… А тут за весь завод думать надо,– и мягко перешел к интересующей его теме. – Михаил Григорьевич, так, когда же мы, наконец, уже разберемся с этими злополучными токарями?

– С какими токарями? – оживился Буянов. – Ну-ка, напомни мне, о чем там шла речь?

– Ну, как же,– сказал Лизогуб, старясь не волновать Буянова. – Эти ребята числятся у нас токарями пятого разряда, а на самом деле один, якобы, занимается профсоюзной деятельностью, второй где-то танцует, а третий вообще футболист.

– Так, так… И что?

Зазвонил белый телефон.

– Слушаю,– сказал Буянов, подняв трубку. – Какие приписки? А! Ну да, да… Работа в этом направлении ведется. Создана компетентная комиссия во главе с Квашиным, мы разбираемся… Минуточку!

Это восклицание вырывалось у Буянова в связи с тем, что зазвонил красный телефон.

– Да, знаю, знаю,– сказал Михаил Григорьевич, держа красную трубку у правого уха, а белую трубку – у левого. – Я понимаю, что Рязанский метод на контроле… Ну, а Аксайский с Магаданским мы уже давным-давно внедрили…

– Так в какой, ты говоришь, команде он играет? – поинтересовался Буянов, пока ему что-то говорили в красную трубку.

– В «Кристалле»,– сказал Лизогуб.

Зоя Сергеевна начала закипать. Эта дебелая, нагловатая женщина отличалась весьма скверным характером, но мысль о том, что в ведомости на премию стоит и ее фамилия, заставила ее взять себя в руки.

– Ага… Так, значит, говоришь, в «Кристалле»… – кивнул Буянов и твердо, очень внушительно произнес в красную трубку. – Да, да, конечно, школа передовых приемов и методов труда работает еще не так, как мы б того хотели… А что касается до бани № 37, то ею, в порядке обмена опытом, занимается Квашин.

И в белую трубку:

– Одну минутку!

Зазвонил желтый телефон. Михаил Григорьевич сгреб белую и красную трубки левой рукой и сочным, уверенным баритоном, заговорил в желтую трубку:

– Буянов слушает. А! Ну, так какие тут могут быть вопросы? Сейчас я все проясню и скажу тебе это с абсолютной точностью!

Он положил белую и красную трубки на рычаги, а желтую бросил на стол и нажал какую-то кнопку на пульте.

– Михаил Григорьевич,– быстро вклинился в разговор Добрынин. – Давайте уже будем решать что-то по моим уборщицам.

– А что там решать? – удивился Буянов. – Что, разве есть какие-то проблемы?

– Ну, как же, у нас ведь по штатному расписанию две единицы,– пояснил Добрынин,– и когда мы подхватили Брянский почин – то сократили тетю Дусю и Павла Корчагина. Ну, Корчагин-то – Бог с ним – нам не особо и нужен, а вот без тети Дуси мы никак не можем обойтись.

Бесшумно, словно призрак замка Моррисвиль, возник в дверном проеме Роман Степанович. На нем – старенький поношенный костюмчик. Измятые брюки пузырятся на коленях. На пиджаке, в том месте, где должно находиться сердце, красуется чернильное пятно.

– Так, так… – Буянов, нахмурившись, помассировал свой красивый лоб и вдруг, не читая, размашисто завизировал лежавшую перед ним ведомость на премию.

Зоя Сергеевна в полупоклоне подхватила ее и попятилась к выходу.

– Роман Степанович, вы что-то хотели? – заметил своего подчиненного Буянов.

Пяткин – человек военный. Во всяком случае, до выхода на пенсию служил в армии. А посему и действует четко, по-военному: стоит, прижав рукой к животу какую-то пухлую папку и вытянув вторую руку по шву, слегка подавшись вперед.

– Не могу знать,– докладывает Роман Степанович, подрагивая от возбуждения, и, кажется, едва удерживаясь от того, чтобы не козырнуть. – Вы меня только что вызвали.

– Вот как? – с удивлением бормочет Буянов. – А зачем?

Роман Степанович позволяет себе легонько сдвинуть плечами и вновь застывает в выжидательной позе.

– Ну, ладно, идите, идите, работайте,– Буянов делает небрежную отмашку рукой.

Получив распоряжение, Пяткин незамедлительно приступает к его исполнению: быстро, четко, без идиотских проволочек, он поворачивается кругом и решительно выходит за дверь.

– Так, значит, он играет в «Кристалле?» – возвращается к футбольной тематике Буянов. – И где, в нападении, в защите?

– В нападении,– сказал Лизогуб. – По левому краю.

– Ага. И много забил голов?

– Да порядком… Говорят, его даже в Киевское «Динамо» забрать хотели, а оттуда уже прямая дорога в сборную.

Буянов откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову.

– А чего ж его не взяли?

– Так он же пьет сверх всякой меры.

– А-а! Это долговязый, рыжеволосый такой, бегает по полю, словно балерина?

– Возможно. Я его, честно говоря, и сам еще ни разу не видел. Он же бывает на заводе только в дни получки.

– А второй, выходит, танцует? – уточнил Буянов.

– Танцует…

Тут внимание Михаила Григорьевича привлекла желтая трубка, беззвучно лежавшая на столе. Он протянул к ней руку и приложил ее к уху. Тишина… Буянов помедлил секунду – и принял быстрое решение: положил трубку на рычаги. Зазвонил белый телефон:

– Да-а… Буянов на проводе!

Ему что-то сказали. Он ернически улыбнулся, покачивая головой.

– Нет! – прервал собеседника Буянов. – Сейчас я не могу обсуждать все аспекты этой, безусловно, важной, новации. Тут нужна серьезная экономическая проработка. К тому же у меня люди.

Он положил трубку. Добрынин сказал:

– Михаил Григорьевич, так как же быть с моей уборщицей? Надо принимать решение.

– Гмм… Сейчас я еще пока не готов ответить на этот, безусловно, важный, вопрос.

– А когда будете готовы?

Буянов задумался, почесывая щеку…

– Ладно, давай сделаем так. Подходи после обеда к Роману Степановичу, а я тем временем, дам ему задание провентилировать твою проблему. Обмозгуйте с ним, как сделать так, чтобы и гуси были целы, и волки сыты – а потом заходите со своими предложениями.

Он отдернул обшлаг рукава, взглянул на часы:

– Все! Я опаздываю!

По кабинету прошелестел разноголосый ропот:

– Михаил Григорьевич, ну как же так! Мы ж столько ждали…

Буянов резко поднялся с кресла.

– Все! Меня срочно вызывают к Беспамятному! Приходите после обеда, к трем часам – буду на месте… А твоего токаря я видел в полуфинальном матче с «Ротором»,– сказал он Лизогубу очень довольным тоном. – И здорово же он, чертяка, крутит с угловых сухие листы!

ПРБ — Планово-распределительное бюро

ОНиТ — Отдел Новаций и Трансформаций

Продолжение 2

Вадик сидел на бревне, в тени высокой акации. Перед ним, в зарослях камыша, чернела протока, покрытая зеленой ряской и тиной. За его спиной, из-за куста малины, настороженно выглядывала Анна Ивановна.

– Ну, шо ты там сидишь? – бодрым голоском сказа­ла она, делая робкий шаг к сыну, – Пишлы вжэ исты… Я ж таку добру уху зварыла!

Вадик промолчал.

– Та вставай!

– Не трожьте меня! – закричал сын, нервно вскакивая с бревна.

Он взмахнул руками, как птица крыльями и бросился в сторону плавней.

Анна Ивановна, виновато вздохнув, направилось к домику. У двери веранды, на цементированной дорожке, ей повстечался муж, и она раздраженно сказала ему:

– Ты бач, бач, шо зробыв, придурок! Шоб в тэбэ вжэ рукы повидсыхалы, подлюка така!

Дмитрий Тимофеевич смерил супругу убийственно холодным взглядом и с подчеркнутой вежливостью произнес:

– Послушайте, мадемуазель… Будьте так любезны, перестаньте, тошнит…

Чтобы производить впечатление более остроумного человека, чем он был на самом деле, Дмитрий Тимофеевич любил переиначивать слова. В особенности крепко доставалось от него глаголам с окончанием на еть и ить – им он безжалостно отсекал мягкие знаки, находя, что от этого они лишь выигрывают.

Вскоре Дмитрий Тимофеевич самолично подошел к кустам малины, негласно принятой родителями и сыном за некую пограничную полосу.

– Ну, долго ты еще намерен так сидет? – деланно небрежным тоном осведомился отец.

Сын не удостоил ответом. Пожав плечами, Дмитрий Тимофеевич удалился. Потом опять пришла Анна Ивановна.

– Я ж только шо до ней ходыла, – сообщила она сыну. – Вона вжэ ходыть.

Он и на этот раз ничего не ответил матери, но по каким-то неуловимым признакам она поняла, что стена отчуждения между ними стала чуточку тоньше.

– Та ничего страшного! – сказала Анна Ивановна бодрым голосом и осторожно выступила из-за малины. – До свадьбы зажэвэ!

– Ладно! – зло крикнул Вадик, оборачиваясь к матери. – Иди! Я счас приду!

– Та иду ж вжэ, иду, – заюлила Анна Ивановна и поспешила к домику.

Войдя на веранду, она стала собирать на стол. Явился Вадик – хмурый, как грозовая туча – ни на кого не глядя, прошел в комнату и, завалившись на кровать, уткнулся в книгу. Анна Иванова суетливо гремела тарелками.

– Вадя! – крикнула мать. – Иды, сынку, йисты!

Вадик вышел на зов, уселся на маленький винтовой стульчик, обтянутый серой тканью, и принялся хлебать уху. Она была прозрачной и необычайно вкусной. Несмотря на скверное настроение, он управился с ней в мгновение ока, и Анна Ивановна тотчас подхватила опустевшую тарелку:

– Ще трошкы долыть?

Он не успел ответить, как она уже стала наливать добавки:

– Иишь, сынку, йишь!

2

А начиналась эта история так.

Утром Анна Ивановна вышла на мостик, чтобы зачерпнуть из реки ведро воды и увидела няряющих, как утки, пацанов. Они ловили в норах раков.

Анна Ивановна закричала им:

– А ну плывить отсюда, босякы! Нэма чего вам тут робыты!

Дмитрий Тимофеевич в это время находился за дачей, у стены подступавшего к ней камыша. Здесь, в тени высокой акации, стоял его верстачок. Закрепив в тисках старую заржавевшую помпу, он отвинчивал гайки на фланце; вокруг кружили слепни, один сел на его потную разгоряченную спину и больно укусил. Размахивая руками, Дмитрий Тимофеевич обкладывал насекомых отборным матом, когда до его слуха долетел задиристый голос жены. Он пошел через дачу к реке, меж клубничных грядок и плодовых деревьев, посмотреть, на кого это она там шумит. За невысоким палисадником, на дощатом мостике, Дмитрий Тимофеевич увидел жену. Она стояла к нему спиной – расплывшаяся, дебелая баба в длинных белых рейтузах и в черном лифчике; пепельные, с сединой кудряшки ее волос были растрепаны, и он подумал, что сзади она стала выглядеть еще уродливее, чем в фас. В желудке он снова почувствовал знакомое жжение, как будто там развели костер, а к горлу подкатывала тошнота, но он старался не придавать этому значения, потому что и жжение в желудке и тошноту он чувствовал теперь постоянно. Вместе с тем взгляд его как-то особенно цепко скользил по ясному лазурному небу, по блестящей реке и деревьям. Он жадно впитывал в себя мельчайшие подробности этого бытия – чистоту неба, свежесть воздуха; он видел, что у персиков выросли крупные сочно-зеленые листья, и что золотистые, с оранжевыми под­па­линами плоды, были покрыты необычайно нежным пушком.

Ступая босыми ногами по мягкой разомлевшей земле, он приближался к супруге.

– Мадемуазель! – окликнул ее Дмитрий Тимофе­евич. – Шо здесь за тарарам?

– А ну, плывить отсюда к бисовой матери, босякы! – кричала Анна Ивановна.

– Послушайте, фрау… – начал, было, муж, желая ввернуть в свою речь какой-нибудь высоко-художественный оборот.

– Вам шо, бильш ловыть нэма дэ, чи шо? – не унималась Анна Ивановна. – Чи вам тут мэ­дом намазано?

Пришлось видоизменять стиль:

– Нюрка! Туды твою… в кузькину мать…

– Га?

– Ты чего раскудахталась?

– Та ты ж подывы! – жена воздела руки к небесам – Воны ж усих рокив повыловлять!

Важно выпятив животик, Дмирий Тимофеевич выступил вперед. С высоты мостика он окатил мальчишек неодобрительным взглядом.

– Послушайте, гос-спода… – цедя слова сквозь зубы, сказал он. – Плывить-ка лучше отсель во-он туды, к соседу. У него раков под берегом – полным-полно.

– А их и тут хватает, – ответил один из мальчишек, плавая у камышей.

Ответил дерзко, непочтительно – так, во всяком случае, показалось Дмитрию Тимофеевичу. Его дружок, в купальной резиновой шапочке, нырнул под воду – в воздухе мелькнули черные ласты, и на поверхности реки разошлись круги.

– Ты посмотри на него, какое х-хамло, – удивился Дмит­рий Тимофеевич.

– А в чем, собственно говоря, дело? – спросил тот пацан, что не нырял. – Вы чо, реку закупили?

Это «собственно говоря», произнесенное писклявым гонористым голоском, почему-то особенно озлило Дмитрия Тимофеевича.

– Да, закупили! – сказал он.

Анна Ивановна нетерпеливо топнула ногой и крикнула:

– Это дача наша! И все раки под этим берегом – мои!

– Чьи, чьи? – насмешливо переспросил мальчонка.

– Мои!

Из воды вынырнула голова в купальной шапочке. Победно улыбаясь, пацан вскинул руку. В ней был зажат большой темно-коричневый рак.

– Ого! – восхищенно крикнул писклявый. – Какой усище!

– Ах вы, поганцы! – взвизгнула Анна Ивановна.

– А чо такое? – с недоумевающей улыбкой спросил вынырнувший пацан.

– Они всю реку закупили,– пояснил ему писклявый. – И луну, и солнце,– он поднял руку над водой. – И это небо…

– Ух ты! Вот это – круто!

– Она тут говорит что эта дача – ее. И все раки под этим берегом – тоже ее.

– Так, может быть, и рыбы, что здесь плавают – ее? – предположил мальчишка с раком.

– А ты как думал!

– Да! тут усэ мое! – выкрикнула Анна Ивановна воинственным тоном. – И рыба, и ракы!

– Ну, так держите своего рака!

Мальчишка в шапочке размахнулся и швырнул рака на мостик. Описав дугу, рак тяжело шлепнулся на деревянный настил и, хлопая хвостом, пополз к Анне Ивановне.

– Ай-яй! – крикнула Анна Ивановна, скрестив руки на груди и пугливо приседая. – Дима, рятуй!

Мальчишки захохотали.

– Успокойтесь, мадам, – хладнокровно поднимая рака за спинку, сказал Дмитрий Тимофеевич. – Он вас не съест.

Муж бросил рака в реку. Писклявый нырнул в воду задом наперед, потешно дрыгая ногами. Когда он вынырнул, с его веселой озорной мордашки стекали струйки воды.

– Ой, люди добрые, тону! Спасайте! – барахтаясь в воде, заорал пацан.

Его приятель – круглолицый, розовощекий мальчуган – радостно загоготал. Дмитрий Тимофеевич смерил весельчаков колючим взглядом и, цедя слова сквозь зубы, пообещал:

– Ну, ничего. Я вам заделаю.

3

Из транзисторного радиоприемника, висевшего на суку высокой груши, лилась чарующая музыка Вивальди, а за спиной Дмитрия Тимофеевича звучали отнюдь не ласкающие слух слова:

– Ты, паразит толстобрюхий, ты думаешь поливать клубнику, чи ни?

С довольно умным видом подняв шест, садовод дернул за шнур, соединенный с ручкой секатора на другом его конце. Ножницы щелкнули, и ветка упала на землю. Внимательно осмотрев дерево, Дмитрий Тимофеевич приметил еще одну веточку со скрученными листьями, покрытыми густой паутиной. Он срезал и этот рассадник заразы. И лишь затем, неспешно обернувшись, задумчиво посмотрел на жену.

– Послушайте, фрау… у вас в голове что-нибудь есть? – поинтересовался Дмитрий Тимофеевич, покручивая пальцем у виска. – Или уже совсем мозги висохли? Кто же поливает клубнику в такую жару?

Считая свой ответ исчерпывающим, он отвернулся от жены. На тропинке, что вилась вдоль дач по берегу реки, показался сторож в сопровождении двух больших лохматых собак. Собаки бежали, наклонив к земле блестящие морды и высунув красные языки. Подойдя к даче Панченко, сторож приветливо сказал:

– Привет неутомимым тружеником лопаты и мотыги!

– Привет, коли не шутишь,– сдержанно отмолвил Панченко.

Сторож лениво перебросил локоть через хлипкий палисад. Это был худощавый мужчина с грубым лицом аскета и умными серыми глазами.

– Ну, как дела? Урожай сами перевозить будете, или придется баржу нанимать? – пошутил он.

– Какой там урожай! – хмуро ответил Дмитрий Тимофеевич. – Копаешься, как жук в навозе!

Анна Ивановна спросила:

– А следующий катер колы будэ?

– В четырнадцать ноль ноль,– бодро ответил сто­рож. – А что?

– Да сын должен прыйихать.

– О, значит будет подмога!

– Яка подмога? – лицо Анны Ивановны озарилось мягкой улыбкой. – Клубнику есть?

– Джульбарс, на место!

– Оне тибе помогут, энти салабаи, – ворчливо вставил Панченко. – Им тольки б бегать, собакам хвосты крутит.

Музыка окончилась, послышались короткие пикающие сигналы. «Московское время одиннадцать часов» – сообщил диктор. После краткой паузы он начал вещать торжественным баритоном: «Сегодня в Кремле был дан обед…»

– А что ж ты хотел? – спросил сторож. – Чтоб и они, как ты, в земле ковырялись?

«Был поднят тост за мир и дружбу», – сказал диктор.

– Кто, я? Хо-хо! Послушайте, дядя, – с каким-то особым смаком напирая на слово дядя, сказал Дмитрий Тимофеевич. – До ви хоть знаете, какая сичас молодежь?

Сторож благодушно улыбнулся:

– И какая?

– Оне же сичас ни в чёрта, ни в бога не верят!

«На обеде присутствовали товарищи Воротников, Зайков, Слюньков…» – принялся перечислять диктор.

– Кругом одни бандюги!

Светская хроника окончилась. Пошла информация с по­лей:

«Хлеборобы Ставрополя, – бодрым оптимистическим голосом вещал диктор, – сдали в закрома Родины…»

– Вон у мине утром два салабая под берегом раков ловили… Ну и сволочи! Ай-яй! Не приведи господь!

«…трнадцать тысяч пудов хлеба»

– Нюра! – раздраженно вскричал Дмитрий Тимофеевич. – Виключи ты, наконец, этих трррепачей!

Подойдя к «Альпинисту», Анна Ивановна щелкнула колёсиком громкости и выключила транзистор. По зеленоватой воде медленно проплывала моторная лодка. В ней сидел мужчина в закаченных по колени штанах и мальчик.

– Нюра вишла на берег, – сказал Панченко, – а энтот мазурик – такой противный, в резиновой кепочке, я его, подлеца, хорошо запомнил – в ее раком как кинет! Нет, у нас нужно тольки так: поймал такого ш-шакала за ноги – и головою об стен­ку! Тогда, может быть, еще будет какой-то толк.

Сторож озабоченно всмотрелся в хмурое лицо дачника.

– До ты что, родной? Приболел?

– А шо? – мрачно возразил Панченко. – Шо я, не прав?

Сторож с каким-то тревожным видом сдвинул плечами.

– Послушайте, доктор! – рассердился Дмитрий Тимофеевич и в сердцах швырнул секатор на землю. – У вас дети есть?

– Не только дети, но и внуки.

– И шо ви хотите сказать? Шо ви ими довольны?

– Вполне.

– Ну, ничего, – злорадно предрек Панченко. – Оне вам ишо покажуть. Ви с ими ишо наплачетесь.

– До брось ты!

– Ладно, маэстро! – Дмитрий Тимофеевич посмотрел на сторожа больным затравленным взглядом. – Я не буду судить за других! Я скажу за себя. Вон у мине шаромыга растет. Ты думаешь, он мине понимает? Хе-хе! Пока не дашь ему по загривку, да не гаркнешь на него как следует – он же и ухом не ведет!

Они потолковали еще немного.

О том, как испорчена нынешняя молодежь (эту тему, в основном, развивал Дмитрий Тимофеевич) о том, что у Кузьменко в этом году неплохой урожай яблок, что Модест Петрович поймал утром щуку на полтора кило и – что песенка их уже спета: в скором времени пора будет перебираться к Мацюте.

– Ну, ладно, я пошел, – сказал сторож. – Джульбарс!

– Постойте, дохтор! У вас, часом, яду от крыс нету? А то у мине эти сволочи уже всю дачу погрызли.

– Нету, – сказал сторож.

Он пошел по тропинке вдоль дач. Яркое солнце пробивалось сквозь листву деревьев, дрожа светлыми пятнами на его спине.

4

К полудню тень от вербы уменьшилась до небольшого пяточка, и листья недвижно висели в знойном воздухе.

Дмитрий Тимофеевич сидел на крутом берегу, опустив ноги в воду – еще довольно-таки крепкий мужчина с седой лысеющей головой на бычьей шее. Широкую грудь и сильные, как у борца руки обжигали яркие лучи июльского солнца. Резкие черты энергичного, волевого лица, казалось, были вырезаны резцом Времени, а в серых, с хитрым прищуром глазах, затаилась глубоко загнанная боль.

В 16 лет этот человек был угнан немцами на работы в Германию. Он не имел возможности получить даже среднего образования и так и остался с четырьмя классами начальной школы. Трое его младших братьев, пытавшихся уклониться от эвакуации, были убиты фашистами, а старший брат погиб на фронте. Панченко пережил голодные 1932 и 1933 годы. После войны, в связи с тем, что он находился в плену, ему долгое время не удавалось найти работу. Наконец, он все же устроился бойцом на мясокомбинат.

Он убивал бессловесную скотину, хотя это и претило его натуре. Но этой работе он загрубел, заматерел… Но ему надо бы­ло как-то выживать!

В детстве Панченко не прочитал всех тех сказок, которые обыкновенно читают дети; в юности, когда душа открывается навстречу любви, как чаша цветка – солнечным лучам, он работал на немецкой каторге. Смолоду он начал приворовывать на мясокомбинате, потому что зарплата была мизерной, а украсть можно было легко, и воровали практически все – от директора до сторожа. Панченко выстроил себе дом, купил дачу, и вот теперь, когда пришло, наконец, долгожданное материальное благополучие и все самое страшное, казалось бы, осталось уже позади — его подкараулила болезнь…

Оттолкнувшись от матушки-земли, Дмитрий Тимофеевич бочком соскользнул в реку. Вынырнув, он ухватился за толстый изогнутый сук, опускавшийся от старой вербы с подмытого волной берега. Около ствола корни дерева покрывала невысокая зеленая трава, ближе к воде рос мох, свисая над ней синеватыми клочьями, и в тех местах, где его нити были мокрыми, мох горел на солнце искристыми звездочками.

Осторожно придерживаясь за мостик, Дмитрий Тимофеевич заходил на глубину. Дно было неровным, скользким, покрытым илом; когда вода достигла его живота, он с шумным всплеском нырнул.

Метров за пять он вынырнул и, закидывая голову при каждом взмахе сильных рук, стал плавать; он плавал в мягкой, шелковистой воде, чувствуя себя частицей этой реки и испытывая при этом громаднейшее наслаждение.

А потом Дмитрий Тимофеевич лежал в теплой бархатистой воде, раскинув за головой руки крестом. Вода покачивалась у его щек, под ушами и возле рта; он слышал, как с берега доносятся чьи-то голоса, как скрипит, черпая воду ведром, журавель и тарахтит мотор поливного насоса…

Накупавшись, он вылез на берег и прилег отдохнуть на зеленой тра­ве, в тени старой вербы. Опустив подбородок на сомкнутые руки, Панченко лениво прикрыл веки.

Блестит, переливаясь на солнце, изумрудная река… Трепе­щет слюдяными крылышками стрекоза, бежит по траве муравей, куда-то тянет свою былинку.

Эй, куда спешишь, друг муравей! Чем забита твоя башка? Остановись, оглянись вокруг, притуши хотя бы на миг свои муравьиные страсти!

С этой весны Дмитрий Тимофеевич с какой-то особенной остротой начал подмечать всю эту живопись бурлившей вокруг него жизни. Он примечал, что у трепещущей крыльями стрекозы была большая, прекрасно вылепленная голова, и сама она было утонченной краса­ви­цей – истинным чудом природы. Он чувствовал свою неразрывную связь с этой стрекозой, и с персиковыми плодами. То же чувство – свой неразрывной связи с этим миром – он испытывал, когда ступал босыми ногами по мягкой, разомлевшей земле. И когда лежал в теплой зеленоватой воде, и она покачивалась у его ушей и возле рта, и когда он ухватился за скользкий черный сук и увидел, как на мху сверкают влажные искры.

5

Анна Ивановна вышла из домика и увидела на берегу реки праздно лежащего мужа.

Сквозь легкую дрему Дмитрий Тимофеевич слышал, как приближаются ее шаги, слышал ее дыхание – такое тяжкое, словно она тащила на себе куль муки. Интересно, подумал он, что она ему сейчас скажет. Впрочем, в общих чертах, ему было известно все, что она могла бы сказать.

Она остановилась у его ног и пнула ногой в пятку.

– Эй, паразит, вставай!

Он притворился, будто ничего не слышит.

– Вставай, тоби говорят! – теперь ее пинок был посильней. – Трэба клубнику полыть!

Он шевельнулся, оторвал лоб от кисти руки и повер­нул к жене отяжелевшую дремотную голову. На его лбу отпечаталась багровая полоска.

– А, это ви, девушка? – перевалившись на бок и приветливо щуря на свету припухшие глазки, сказал Панченко. – Ви что, опять пришли немножко побухтет? Смотрите, мадам,– он приподнял клок редких белесых волос, вьющихся из его темени, – у мине от вас уже вся растительность из головы вилезла.

– Шоб у тебя глаза вылезли, гадюка така, – сказала жена.

Что ж, нечто в этом роде он и ожидал. Панченко вздохнул, покачивая головой:

– Э-хе-хе-хе! И где тольки это чучело на мою голову взялось… Чумырла!

Ответный ход был за женой. Вряд ли она сумеет придумать что-то оригинальное. И когда жена заявила, что он – кретин и идиот – это не произвело на него большого впечатления.

С мрачным видом человека, принявшего некое решение, Панченко встал. Ни словом ни обмолвившись, он направился к калитке, прошел к сараю и выволок оттуда складную садовую лестницу. Облегчая душу ветвистым матом, стал разыскивать невесть куда пропавшую ножовку.

– Шо ты задумав, придурок?

– Не ваших это куриных мозгов дело.

Наконец-то ножовка нашлось – как всегда неожиданно и в самом неподходящем месте: завалилась в щель между стеной и столом (там, кстати сказать, оказались уже давно и безуспешно разыскиваемые клещи и молоток).

Покряхтывая и матерясь, Панченко выволок лестницу на берег и установил под вербой. Прикрыв глаза ладошкой так, чтобы их не слепил солнечный свет, осмотрел сук, на котором висели качели.

– Якого биса ты прытягнув драбыну? – не выдержала игры в молчанку жена.

– Послушайте, мадам… – Панченко важно оглядел супругу с головы до пят. – Не суйте свой длинный нос туды, куды собака хвост не сует… Займитесь-ка лучше своим делом.

Дав сие мудрое указание жене, он передвинул лестницу так, чтобы было сподручней добраться до сука и, по-медвежьи косолапо, начал взбираться вверх…

План Дмитрия Тимофеевича был весьма прост.

Когда-то он смастерил качели для сына. Но с некоторых пор на них повадились кататься чужаки. Так пусть же кто-нибудь из этих сопляков, сорвавшись вниз, свернет себе шею! Для этого требовалось лишь слегка подпилить сук.

Таков был план…

6

К двум часам пополудни на реке показался катер. Он носил имя писателя Максима Рыльского. Катер с тихим шелестом разрезал носом зеленую воду, и за его кормой пенился белый бурун. Среди прочих пассажиров стоял на палубе и Вадик, приветливо помахивая родителям рукой. Рядом с ним была девочка.

Описав широкую дугу, «Максим Рыльский» подходил к лежавшей на боку старой ржавой барже. Внутри неё плескалась речная вода. Трюм баржи был обнесен леерами. С левого борта в дно были вбиты сваи, а с правого – тянулся к берегу хлипкий деревянный мостик, над которым печально шелестела ветвями плакучая ива.

Из-за ивы вышел сторож, но на баржу почему-то не пошел, а остался стоять в тени дерева, наблюдая за швартовкой.

Между тем «Максим Рыльский», не сбавляя хода, грозно надвигался на причал – словно хотел взять его на абордаж. Он с треском врезался скулой в баржу. Катер сильно качнуло и отбросило в сторону. Раздались визгливые крики женщин, подхваченные громким лаем собак. Одну из причальных свай вырвало, и она накренилась, как пушка. Из рубки высунулась пьяная физиономия рулевого с сигаретой во рту. У него была короткая шотландская бородка; темное, выдубленное ветрами и палящим солнцем лицо бороздили глубокие морщины.

– Тише ход! – крикнул ему матрос, паренек лет семнадцати в выцветшей клетчатой рубахе.

– Кого учишь, салага! – раздался негодующий возглас.

Голова рулевого скрылась в рубке. «Максим Рыльский» дал полный назад. Матрос застыл с концом в руках, готовясь при первой же возможности набросить его на кнехт. Но, на сей раз, катер проплыл чересчур далеко от места швартовки.

Вновь выглянул из рубки пьяный рулевой, «острым глазом речного волка» оценил ситуацию…

– Правее руля,– сказал матрос рулевому.

– Яйца курицу не учат,– назидательно изрек рулевой. – Знай свой шесток, зеленый!

Третья попытка увенчалась успехом: судно таки пришвартовалось.

Выходили из катера пассажиры. Собаки обнюхивали их, виляя хвостами…

Вышел и Вадик. На нем была синяя, с белой полосой тенниска и модные вельветовые брючки. Он поздоровался со сторожем и встал сбоку от трапа, протягивая руку своей спутнице. Девочка ухватилась за нее тонкими нежными пальчиками, одарив Вадика ласковым взглядом и легко, как бабочка, выпорхнула из катера. Они пошли по длинному поскрипывающему мостику. Вадик шел позади девочки; он видел ее тонкую шею под коротко стриженными каштановыми волосами с небольшой ямочкой, покрытой нежным золотистым пушком. Матовые плечи в вырезе желтой блузки в стиле «Авангард» казались ему прекрасными; он вдыхал запах ее тела, и у него слегка кружилась голова. За ивой они подождали ее брата, Владимира, и дальше шли уже втроем.

Возле калитки, у синего палисада с буйно разросшейся сиренью, они остановились, и Вадик сказал:

– Приходите купаться.

– Ладно, – тихо пообещала девочка, глядя на него нежным взглядом. – Придем.

Он протянул ей руку, и она вложила в нее свою маленькую теплую ладонь. Владимир взял сестру за локоть.

– Пошли, – сказал он. – Еще увидитесь.

Девочка улыбнулась брату и двинулась к калитке. Когда она отошла на несколько шагов, Владимир негромко сказал:

– Ну и дела! Прям Ромео и Джульетта.

– Да ладно тебе, – краснея, сказал Вадик.

Он пошел по неровной, утоптанной тропинке – ловкий, черноглазый паренек; на его лице лежала загадочная улыбка. Речная волна тихо плескалась у берега, и от воды веяло свежестью.

На лужайке под вербой его уже поджидали родители. Вадик поздоровался с ними.

– Йисты будешь? – спросила Анна Ивановна.

– Нет.

– Чого?

– Не хочу.

– Видала? – сказал Дмитрий Тимофеевич. – Ми им уже воняем!

Он стоял перед сыном в черных, по колени, трусах, со вздутым животом – словно гигантский майский жук.

Вадик воздел очи горе:

– Начинается…

– Шо начинается? – тут же уцепился отец.

– Ничего, – сказал Вадик.

Он прошел в домик и вскоре снова вышел, уже в плавках. За это время супруги Панченко переместились к порогу домика.

– Ну, так и шо же все-таки начинается, га? Я так и не понял? – хитро прищуривая око, спросил отец.

– Успокойся, придурок, – осадила его Анна Иванов­на. – Чого к дытыне пристав?

– Послушай ты, чумычка… – сказал Дмитрий Тимофеевич. – Ты можешь хоть раз в жизни попридержать свой паршивый язык?

Они опять стали ссориться. Вадик с недовольным видом слушал перебранку родителей.

– Вот и жди от них добра, – сказал отец, заметив колючий взгляд сына, – если оне уже сичас но тибе волком смотрят.

– Каким волком?

– Поговори, поговори у мине… Шаромыга… Давай, дуй отсель, с глаз долой.

Пожав плечами, Вадик направился к речке. Мать протянула ему персик.

– На, сына, съешь, – ее полное, как луна, лицо расплылось в ласковой улыбке.

– Потом, – сказал Вадик, спеша отвязаться.

– Возьми персик! – гаркнул отец.

Сын решил «не дразнить гусей» и подчинился.

– Зайди в комнату и съешь там, чтобы никто не видел, – зашипел отец.

– Да ну вас…

– Шо? Шо ты сказал отцу и матери? Га? Видала? Вот виростила сыночка!

– Кто вырастил? – мгновенно отреагировала Анна Ивановна. – Я? Чи ты?

Кусая персик, Вадик пошел к реке, предоставляя родителям выяснять отношения. Со спелого плода стекал сок, и он слизывал его языком с пальцев.

– Послушайте, синьор! – крикнул ему вдогонку отец. – На качелях – не кататься!

Вадик обернулся, прищуривая на солнце глаз:

– А почему?

– А потому шо потому, шо все кончается на у… – наставительно изрек отец. – Батько сказал тибе: не кататься, значит, так надо. Дружки нехай катаются, а ты – не смей!

Когда сын был уже за палисадом, Панченко вновь крикнул:

– Так ви мине поняли?

– Угу.

– Э-хе-хе! – вздохнул Дмитрий Тимофеевич, покачивая головой. — Уже четырнадцать лет – а ума до сих пор нету!

7

Обрезка пораженных листоверткой деревьев была, на время, отложена и секатор валялся в саду. Не была отремонтирована и помпа – она все еще оставалась зажатой в тисках. Анна Ивановна, соперничая в красноречии с попугаем, ходила по пятам Дмитрия Тимофеевича и без устали твердила: «Трэба клубнику полыть… Трэба клубнику полыть…» И вот, поразмыслив хорошенько надо всем этим, Дмитрий Тимофеевич решил заняться починкой крысоловки.

Видя, что муж остается глух к ее призывам, Анна Ивановна схватила ведро и, черпая воду из большого корыта, с каким-то даже упоением приступила к поливу клубники.

Сдвинув плечами в знак того, что нелепые причуды жены уже не могут его удивить, Дмитрий Тимофеевич стал разыскивать крысоловку.

Он перевернул вверх тормашками весь домик: открывал ящики, тумбочки, чемоданы, заглядывал под кровати, скамейки, находил там самые разнообразные предметы, но крысоловки не было нигде. И вот в самый разгар поисков Панченко поднял голову, чтобы взглянуть на будильник, стоявший на полке. Он ясно увидел рядом с будильником, среди блесен, болтов, крючков и спутанных мотков лески и крысоловку, но в связи с тем, что его внимание было всецело поглощено будильником (хотя, мгновенье спустя, он вряд ли сумел бы сказать, который был час) Панченко вновь опустил голову и стал озабоченно рыться в коробке.

Прошло около пяти минут…

И вот, точно повинуясь какому-то неясному позыву, Дмитрий Тимофеевич поднял голову и вновь бросил рассеянный взгляд на будильник. Который был час он не смог бы сказать и на этот раз, но крысоловку разглядел.

Вскоре он вышел из домика, с весьма умным видом осматривая механизм крысоловки. С берега доносились писклявые голоса и звонкий смех. Он оторвал глубокомысленный взор от крысоловки и посмотрел на берег. На качелях, ухватившись тонкими руками за веревки, стояла девочка в зеленом купальнике и громко визжала. Вадик с приятелем раскачивали качели и хохотали. Прижав крысоловку к груди, Дмитрий Тимофеевич смотрел, что же произойдет дальше.

Ожидать пришлось недолго.

Внезапно раздался треск ломающейся ветки и девочка, беспомощно всплеснув руками, с пронзительным криком полетела вниз.

В наступившей тишине раздались жалобные стоны. Мимо Дмитрия Тимофеевича, с трясущимся багровым лицом промчалась Анна Ивановна. Супруг неспешно двинулся следом за ней.

Девочка лежала на земле, держась рукой за ногу. С бедра у нее стекала кровь. Рядом стояли на коленях растерянные мальчики. Вадик, желая утешить девочку, со слезами на глазах гладил ее по плечу. Видя, что ее сын не пострадал, Анна Ивановна обрела дар речи.

– Ты бач, боч шо зробыв, придурок? – закричала она мужу. – Убыв! Убыв дытыну!

Всего лишь несколько секунд потребовалось Дмитрию Тимофеевичу на то, чтобы справиться с некоторым замешательством, а затем он холодно произнес:

– Послушайте, мадам… будьте так любезны, закройте свою чёрную пасть… А ви, сеньорита, перестаньте скулит…

8

К вечеру посвежело. Краски неба сгустились, и от старой вербы пролегла длинная прохладная тень.

Отец с сыном стояли на мостике и удили рыбу. В воздухе тонко пели комары, они жалили их в шею, руки и даже в ноги сквозь носки, а рыбаки все не уходили и всматривались в поплавки, пока сумерки совсем не почернели, и у них не зарябило в глазах…

С тех пор утекло много воды, но старая верба, на которой Дмитрий Тимофеевич некогда подпилил сук, еще и поныне стоит у реки. Упавшая с качели девочка выросла, счастливо вышла замуж и почти не хромает.

Вадик уже отслужил в армии, а Анны Ивановны давно нет в живых.

Мне довелось быть на ее похоронах.

Она лежала в гробу, а рядом стоял посуровевший Дмитрий Тимофеевич. Тонкими голосами пели псалмы певчие, слышались сдержанные всхлипывания, дымил кадилом молоденький, с жидкой бороденкой, поп, и из-под его рясы выглядывали кроссовки фирмы «Адидас».

Потом Анну Ивановну везли на кладбище по пыльной дороге…

Речей не было. Снова всплакнули женщины; Дмитрий Тимофеевич все крепился и, когда что-нибудь говорил, голос его звучал нарочито грубовато, порой, даже как-то по-молодецки, но, когда гроб стали опускать в яму, он не выдержал, кинулся вслед за женой и, подхваченный чьими-то руками, вдруг зарыдал, как дитя.

Неподалеку от могилы пили водку, закусывали вареной колбасой, потом снова ехали в автобусе, уже с чувством некоторого облегчения от сознания того, что тягостный обряд завершен.

Дома снова ели, пили за упокой души усопшей рабы божьей Анны, и потом еще целую неделю обсуждали, хороши ли были борщ и котлеты… А через несколько месяцев после смерти жены, сошел в могилу и Дмитрий Тимофеевич…

Перебраться к Мацюте. Одна из версии этого когда-то довольно распространенного в нашем городе выражения такова. Однажды в местное отделение милиции был доставлен пьяный человек и, когда стали оформлять протокол его задержания, он пригрозил: «Ну, ничего. Я у вас посижу — и выйду. А вот вы попадете ко мне — ни один от меня не уйдет!»
Всполошившиеся блюстители правопорядка стали спешно наводить справки о задержанном и вскоре выяснили, что этим страшным человеком, осмелившимся угрожать Органам Внутренних Дел был ни кто иной, как директор городского кладбища по фамилии Мацюта.