Был вечер, я мыла на кухне посуду, а мои драгоценные мужчины уже заняли места в креслах, приготовившись к просмотру очередного американского боевика. Пока же по телевизору крутили рекламные ролики, и им при­ходи­лось терпеть восторженные возгласы, типа: «Сникерс!» – «Твикс!» – «И толстый, толстый слой шоколада!»

Когда я, наконец, управилась с мытьем посуды и вошла в комнату, реклама закончилась и ее сменила заставка: «Встреча с кандидатом в народ­ные депутаты Вовком С.М.»

– Ты только посмотри на этих барбосов,– сказал муж, кривя губы в усмешке. – Пятнадцать минут они проморочили нам головы своей дурацкой рекламой, а теперь здрасьте: решили показать якогось Вовка!

Едва он произнес эту фразу, как на экране появился и сам Вовк. И я сразу же узнала его.

Давно это было.

Жарким летним днем игралась я во дворе родительского дома с моей любимой куклой Оксаной. Вдруг за забором залаяла собака и раздался грозный окрик тети Люды:

– Стрелка! Молчать!

Затем голос тети Люды стал ласковым, как будто даже заискивающим:

– Сюда, Мироныч, сюда. Проходите, не бойтесь. Она вас не тронет… Стрелка! Я т-те пакажу, дрянь такая!

Прижав куклу к груди, я подкралась к забору. В одной из досок выпал сучок, и на его месте светилась дырка, представляющая собой превосходное место для наблюдений. Я опустилась на колени и прильнула глазом к дыре.

В поле моего зрения попала часть соседского двора. В тени винограда, на рассохшемся венском стуле, лежал кот, уронив голову на белые перчатки лап. На дорожке, у глинобитной хаты, стоял человек невысокого роста, с рябым лицом и копной рыжих волос над узким скошенным лбом. Несмотря на летнюю теплынь, на нем была байковая рубаха, а серые вельветовые штаны – заправлены в сапоги.

– Сейчас, Мироныч, сейчас,– сказала тетя Люда певучим голоском, заискивающе улыбаясь.

Она засеменила к веранде.

Ее гость остался стоять во дворе. Он заложил руки за спину, независимо выпятив живот и нижнюю губу. Был он хмур и словно чем-то даже озабочен. Запомнился мне один его жест: в ожидании тети Люды, Мироныч эдак неспешно, по-хозяйски уверенно, протянул руку к кусту винограда и, отщипнув несколько ягод, кинул в рот. Ягоды оказались незрелыми и Мироныч, скривившись, выплюнул их.

Вскоре во дворе снова показалась тетя Люда. В одной руке у нее был стакан с мутной жидкостью, а в другой – помидор. Угодливо улыбаясь, она протянула угощение Миронычу и тот жадно осушил стакан. Потом удовлетворенно крякнул и с аппетитом взялся за помидор. Закусив, он вытер руки о штаны и деловито спросил:

– Ну, где она?

– Здесь, здесь,– сказала тетя Люда и торопливыми шажочками засеменила к сараю. Мироныч последовал за ней. Прошло несколько минут…

У стены летней кухни стоит деревянная скамейка. Рядом, у алюминиевой миски, лежит лохматая дворняга, и два пушистых щеночка, похожих на снежные комки, тыкаются мокрыми черными носами в ее соски. Неженка-кот по-прежнему дремлет на солнышке…

Внезапно тишину резануло тоскливое блеяние. Спрыгнув со стула, кот кинулся наутек, а собака, жалобно заскулив, забилась со своим выводком под скамью.

– Ах ты, треклятая скотина! – сердито рыкнул Мироныч, и я увидела, как он тянет за рога белую пушистую козу. Несчастное животное, жалобно мекая, отчаянно упиралось. За козой, сжав у груди кулачки, с потерянной улыбкой топталась тетя Люда.

– Ну, шо? – косо усмехнулся Мироныч. – Небось, жить охота, га?

Он грохнул литым кулаком козу по спине. Коза, мекнув, осела. Мироныч потянулся к сапогу…

Уж сколько лет прошло с той поры, а эта картина так и стоит перед моими глазами.

Грубая, мускулистая рука, сжимающая рукоять ножа, торчащего из-за кокетливой гармошки голенища. Плоское рябое лицо с криво вздернутым уголком губы. И – глаза…

С первой же секунды они произвели на меня нехорошее впечатление: было в них что-то неживое, мерзкое. Тускло-желтый блеск этих глаз был так неприятен, так жесток!

Удерживая козу за рога, Мироныч занес нож над обреченным животным. Я в ужасе закрыла лицо ладошками и уткнулась головой в доски забора…

Когда я снова осмелилась посмотреть в дыру, коза с хрипом рыла землю копытцем, а из шеи у нее фонтаном била кровь. Алая жидкость стекала в небольшую лужицу, и Мироныч умело держал агонизирующую козу за рога, прижимая ее мордочкой к земле с таким расчетом, чтобы кровь не растекалась по всему двору. В обалделых глазах мясника плясали восторженные огоньки.

Таким и вошел в мое детское сознание этот человек. И вот теперь он смотрел на меня с экрана телевизора…

Вовк сидел в вольтеровском кресле, на фоне узорчатого ковра, с собакой у ног и с котиком на коленях. На столе пыхтел самовар, стояли чайные чашечки, сахарница, ваза с печеньем, и Мироныч, в простых домашних тапочках, в спортивных брючках с кантиками по бокам, производил впечатление эдакого мирного законопослушного гражданина.

– Вот я заметил,– сказал сидевший с ним за столом репортер,– что вы все время поглаживаете то кота, то собаку… Наверное, вы очень любите животных?

– А как же! – сказал Мироныч. – Очень, очень люблю! Это, знаете ли, моя слабость…

Репортер сделал микроскопический глоточек чаю, церемонно оттопырив мизинец, и аккуратно поставил чашечку на стол. Объектив камеры скользнул к груди депутата. Ворот его пестрой, в цветочках, рубахи был, по-домашнему расстегнут, и в его вырезе красовался большой крест.

– Я, знаете ли, еще когда был пацаном,– решил поделиться своими воспоминаниями Мироныч,– всегда таскал домой кошечек, птичек, и потом подолгу ухаживал за ними. Найду, знаете ли, бывало, на улице какую-нибудь бездомную собачонку, принесу ее домой, отогрею, постелю ей мягкую постельку, напою теплым молочком… Меня уж, бывало, и родители за это наказывали. Но – ничего не помогало. Любовь к животным – это, знаете ли, у меня в крови!

Оператор переместил объектив камеры с креста на стену с висевшей там иконой Божьей матери.

– Я, знаете ли, такой человек,– продолжал Вовк, пытаясь придать своему голосу задушевные оттенки,– что даже и мухи-то обидеть не могу! Я даже рыбу-то – и то ни разу в жизни не ловил! Как увижу, иной раз, как она, бедненькая, трепещет на крючке у иного рыбака – так у меня просто сердце от жалости к ней разрывается.

– Ай-яй! – подал голос сын. – И как только, с таким слабеньким сердцем, он думает выдержать избирательную компанию!

– Этот выдержит,– сказал муж. – Можешь не сомневаться в этом.

– Понятно,– сказал репортер с вежливой улыбкой. – Ну, а есть у вас какие-нибудь увлечения, так сказать, хобби?

– Конечно,– Мироныч пригубил чайку. – Я, например, очень люблю читать книжки… Люблю музыку…

В объектив снова попал крест. Затем – рука, по-хозяйски уверенно оглаживающая собаку.

– И какие книги вы больше всего любите? – слащаво улыбнулся репортер. – Наверное, богословские?

– Ну, почему же непременно богословские? – Мироныч как будто даже слегка обиделся. – Вот почему-то все считают: раз он христианский демократ – так, значит, уже никаких нормальных книг и не читает. А я, напротив, очень люблю Пушкина, Лермонтова… потом еще этого… Как его… – Вовк прищелкнул пальцами, мучительно нахмурив лоб.

– Иными словами, ничто человеческое вам не чуждо? – пришел на выручку репортер.

– Вот, вот! – просиял Мироныч, и оператор показал гитару на стене. – Ведь я такой же, как и все! Просто имею свои убеждения. И вижу, что продвижение вперед, к гармонии и прогрессу,– он очертил перед собою контуры большого пузыря,– немыслимо без нравственного обновления общества!

Сын широко зевнул:

– Интересно, скоро эта Балалайка уже сбацает нам что-нибудь на гитаре?

Я спросила:

– А почему ты решил, что он будет играть?

– А неужели не ясно? – сын самоуверенно вскинул палец. – Классиков изучать надо! Если по ходу пьесы на стене висит ружье – значит, оно должно в нужный момент выстрелить. А тут – гитара.

– Таковы мои убеждения,– плел свои словесные кружева Вовк. – А этого тоталитаризма я не приемлю. Вы знаете, я не хотел вам об этом говорить – но раз уж у нас с вами получается такой откровенный разговор – то я вам скажу: я тоже, как и все мы, вышел из недр той, старой прогнившей системы. И, когда в нашей стране начались демократические преобразования, я работал не кем-нибудь, а инструктором в обкоме партии! И я мог бы еще продолжать там работать и делать себе карьеру. Как, кстати, делали многие другие. Но я уже тогда, уже в то время понял, что к чему. И срочно вышел из партии! Между прочим, на три дня раньше Бориса Николаевича! Вот так!

Сын восхищенно рассмеялся:

– Это надо же, а! Во молодец! Самому Ельцину нос утер!

– И, если уж на то пошло,– совсем уже распахнул свою душу кандидат в народные депутаты,– открою вам еще один секрет. Вы знаете, еще когда я был пионером и стоял у красного знамени в почетном карауле – так вот, я еще тогда, еще в те времена (а вы ведь помните, какие это были времена…) так я еще тогда, тайком от всех, понимаешь ли, высморкался в эту красную кумачовую тряпку с изображением серпа и молота! А это, согласитесь, по тем временам был поступок! Ведь вы же помните, какая тогда царила атмосфера в обществе?

– Да, да, конечно,– с кислой улыбочкой промямлил репортер.

– И вот, я уже в ту пору видел, что мы не туда идем! – набирал обороты Вовк – Не в ту сторону движемся. И, как умел, выражал свой протест!

– Вот видишь, ма,– заметил сын,– а ты с папой не сморкалась в кумачовые знамена – и осталась на бобах. А человек, гляди, как ловко сориентировался.

Что ж, сын был прав…

Не сморкалась я ни в кумачовые знамена, ни в «жовто-блакитні». И не выходила из рядов компартии. Ни на три дня раньше Бориса Николаевича, ни после него. По той простой причине, что никогда в этой самой партии не состояла…

С грустью вспоминаю я свои школьные годы… Как свято верила я в идеалы коммунизма! Какой была наивной, простодушной девочкой…

Помнится, козу «христианский демократ» зарезал летом 1972 года. А спустя месяц с копейками мне снова довелось увидеть его. Случилось это погожим утром первого сентября. Я стояла со сверстниками на школьном дворе в ожидании «линейки». К нам подошел директор и сказал:

– А, Машенька! Ты-то мне как раз и нужна. Пошли со мной.

Так оказалась я за длинным, покрытым красной скатертью столом среди учителей и лучших учеников школы.

Празднично одетые школьники с букетами цветов стояли в первых рядах, окаймляя прямоугольную площадку. За ними теснились мамы, папы, бабушки, У всех было праздничное настроение, все ждали торжества. Но «линейка» все почему-то не начиналась.

И тут я увидела, как к нам идут какие-то люди в мышиных костюмах. А среди них – и Мироныч! Сердце мое оборвалось.

Протиснувшись ко мне, Вовк грузно опустился на скамью. Через несколько минут «линейка» началась. После вступительных слов было объявлено:

– Слово представляется председателю профсоюзного комитета фабрики «Заря» Вовку Степану Мироновичу.

Под жидкие аплодисменты собравшихся поднялся со скамьи Вовк, мотнул вправо-влево ершистой головой, поправил тугой, как удавка, галстук. И поведал детворе почтенный гость, на сколько именно процентов и по каким показателям коллектив его фабрики перевыполнил план. После чего призвал нас с честью нести эстафету славных дел. Да, кстати уж, не упустил упомянуть и о пионерском галстуке – частице красного знамени, щедро политого на полях сражений кровью наших дедов и отцов. И был дан строгий наказ: беречь, как зеницу ока, заветы великого Ильича, брать примеры с Тимура, Павла Корчагина и Павлика Морозова. Воздав хвалу «родной коммунистической партии и лично товарищу Леониду Ильичу Брежневу», Вовк вытер лоб несвежим носовым платком и тяжко опустился на скамью.

Хлопали сдержанно, без чрезмерного энтузиазма.

Вперед выступила звонкоголосая пионерия и бойко заверила «дорогого нашего Степана Мироновича» в том, что дело великого Ленина находится в надежных руках. А бедные первоклашки, теряясь от переживаний, пролепетали свои стихи.

Я сидела рядом с Вовком, не смея шелохнуться…

– Скажите, а вот о Боге вы думаете? – спросил ведущий.

– О ком, о ком? – не сразу вник христианский демократ.

– О Боге.

– А! О боге… А как же! Конечно, думаю… Вон вчера, понимаешь ли, целый день только о Боге и размышлял.

– Да? И по какому же поводу?

– Ну, как же! – Вовк загнул палец. – Ведь приближаются же праздники святых апостолов Петра и Павла! Это раз. И мы задумали организовать в их честь благотворительный концерт рок звезд эстрады. Затем, на троицу, я участвовал в крестном ходе. Потом буду готовиться к празднику Благовещенья и Пресвятой Богородицы… Так что, как видите, о Боге я не забываю.

– Что-то рановато он решил готовиться к Благовещенью,– не без сарказма заметил муж.

Сын рассмеялся:

– И вы верите в то, что он – христианский демократ?

– А как же! – сказал муж. – Гляди, какой здоровенный крест нацепил!

Сын ернически улыбнулся:

– Ну, па, да ты еще наивней мамы! Ты вообще видел когда-нибудь по-настоящему верующих людей? У них же лица светятся внутренним духовным светом. А теперь взгляни на этого карася. У него же глаза отмороженные! Вот он толкует тут о Боге – а у самого такое рыло, как будто он готов человека зарезать. Ведь это же оборотень! Волк в овечьей шкуре! Вчера он ходил в личине коммуниста, сегодня выдает себя за христианского демократа, а завтра, если ему это будет выгодно, наденет скафандр и станет уверять всех, что прилетел к нам из созвездия Альфа Центавра, чтобы спасти гибнущее человечество.

– А что ж ему прикажешь делать? – удивился муж. – Не для себя же человек старается. Печется о народном благе!

– О кармане он своем печется,– насмешливо сказал сын. – И больше не о чем. Вот как ты думаешь, па, какую музыку он любит?

– Наверное, Баха. Или же Моцарта,– предположил мой муж.

– А вот и нет! Сейчас он должен любить либо рок, либо, что для него еще надежнее, народные песни.

– Почему это?

– А как же! Ведь он же за народ горой стоит! Должен же он продемонстрировать избирателю свои народные корни? А рок,– растолковал сын,– это чтобы привлечь на свою сторону молодежь…

– И какие песни вы любите? – словно подслушав наш разговор,– спросил репортер.

– Тише! – закричал сын, хотя никто, кроме него, и не шумел. – Сейчас услышим!

– Народные,– сказал Мироныч.

– А! Слыхали! А что я говорил! – радостно вскричал сын.

– Я, знаете ли, всегда был вместе со своим народом,– по­яснил Вовк.

Сын радостно хихикнул:

– И даже в сортир только вместе со своим народом ходил!

– Вы знаете, моя мама была из народа. И папа тоже был из народа. А бабушка,– Вовк махнул ладошкой куда-то в неопределенную вдаль,– так та вообще из самого глухого и забитого села…

– Ну что? Видали? – сын удовлетворенно потер руки. – Сперва опозорил своих родителей, заявив, будто они не позволяли ему ухаживать за кошечками и собачками, а теперь еще и бабушку зачем-то приплел. Как будто народ у нас и вправду только в глухих селах живет!

– Вот я заметил, что у вас тут на стене висит гитара… – вяло интервьюировал репортер.

– Какой глазастый, а? – не унимался сын. – Все же заметил!

– Так, может быть, вы нам что-нибудь споете?

– Ну что ж, попробую,– не стал отнекиваться Вовк. – Правда, я уже давненько не пел…

– Ничего, давай, валяй! – сказал сын. – Чтобы до корыта добраться – ты и гопака перед нами спляшешь.

– Так что прошу извинить меня за мой голос,– тонкие губы Вовка раздвинулись в лицемерной улыбке.

Любитель народных песен, не спеша, поднялся с кресла. Он подошел к стене и снял гитару… Опустив веки, словно слепой бандурист, он провел рукой струнам и, ужасно фальшивя, запел:

Дивлюсь я на небо,
 Та й думку гадаю:
 Чому я не сокіл,
 Чому не літаю?
 Чому мені, Боже,
 Ти крилець не дав?

Однажды, еще до моего рождения, наш город постигло ужасное несчастье: в нем поселился угрюмый человек.

На первых порах никто и подозревал о том, какая беда нависла над нашими жителями, но вскоре в больницы стали поступать дети с какой-то странной, еще неизвестной медицине болезнью. Маленькие пациенты ни на что не жаловались – они просто лежали на больничных койках, сурово поджав губы, и угрюмо молчали.

Мамы малышей пребывали в отчаянии, и их глаза не просыхали от слез; папы испускали печальные вздохи. От родителей тревога перекидывалась к бабушкам и дедушкам, дядям и тетям, друзьям и знакомым. Эпидемия ширилась и над городом все плотнее сгущалась атмосфера уныния и безысходности.

Силы больных детей таяли на глазах. Мальчики и девочки отказывались от пищи, они не желали видеть своих лучших друзей, а если и размыкали уста, то лишь затем, чтобы сказать что-нибудь гадкое.

Переменились и врачи: теперь они стали раздражительны и злы. Добрые ласковые нянечки превратились в сущих фурий, а медсестры стали просто несносны. Очень скоро все поняли, что болезнь заразна. Тяжело больных стали спешно изолировать от здоровой части населения. Целые кварталы были оцеплены солдатами, и им был отдан строгий приказ: стрелять в каждого, кто решится пересечь санитарный кордон. Уныние, безысходность и печаль сочились со всех углов. Город охватила паника. Шутки смолкли, смех замер на всех устах, и на улицах уже нельзя было встретить ни одного жизнерадостного человека. Все вокруг было заражено самым мрачным пессимизмом.

И тут люди заговорили об Угрюмом.

Тетя Ася частенько рассказывала мне, как еще маленькой девочкой она играла с подружками в классики, и как к ним подошел какой-то угрюмый человек. Он ни во что не вмешивался, а лишь стоял, прислонившись плечом к столбу, и косо наблюдал за игрой.

Моя тетя считалась одним из лучших игроков в классики во всей округе! И вот, прыгая на одной ноге по клеточкам, она вдруг споткнулась, упала и растянулась на асфальте, как лягушка. Ее лучшая подруга издевательски заквакала. Тетя Ася, вся в слезах, пунцовая от обиды, вскочила на ноги и убежала домой. После этого игра сразу разладилась, и дети с унылыми лицами разбрелись по домам. Два дня моя тетушка пролежала в постели, злясь на весь белый свет и не желая ни с кем разговаривать.

К счастью, тетя Ася отличалась отменным здоровьем. Она была ужасной хохотушкой и непоседой и, по всей видимости, это и спасло ей жизнь. Уже на третьи сутки тете полегчало. К вечеру она уже поднялась с постели, начала читать «Приключения Незнайки» и вдруг прыснула со смеху. В доме вздохнули с облегчением. Вскоре тетя Ася уже носилась по всем комнатам, как вихрь, и ее звонкий беззаботный смех наполнял радостью все сердца.

Папа тоже захворал. Но у него болезнь протекла в легкой форме, и он перенес ее на ногах. Вероятно, ему удалось так легко отделаться лишь потому, что он не был в прямом контакте с угрюмым человеком. Несколько часов папа капризничал, хныкал и привередничал, выпячивая губы и надувая щеки. Но потом нарисовал на стене угольком чью-то потешную рожицу, и звонко засмеялся.

В других семьях происходили подобные же истории, причем в отдельных случаях последствия были просто ужасающими. Многие, хотя и выжили, но в результате перенесенной болезни, так и остались занудами на всю жизнь. Случалось, люди вообще теряли способность улыбаться и даже переставали понимать юмор!

Слухи об Угрюмом ползли по городу, обрастая самыми невероятными подробностями. Поговаривали, будто у угрюмого растут на лбу рога, что у него один глаз красный, а другой – черный. Толковали также, что угрюмый способен взглядом убить на лету птицу, что по ночам он превращается в волка и рыщет в городских парках в поисках жертв. Утверждали еще, что угрюмый человек живет на белом свете три тысячи лет.

Впрочем, никто не знал в точности, где именно живет Угрюмый. Он появлялся всегда неожиданно, в самый разгар какого-нибудь веселья или интересной игры. Увидев его, люди в панике разбегались, а Угрюмый брел по улице, как злой дух по безлюдной пустыне.

Когда я подрос, мама частенько твердила мне, отправляя в школу:

– На улице будь внимателен. Если, не дай бог, увидишь угрюмого человека – беги от него со всех ног!

– Па-адумаешь, угрюмый! – со свойственным моему возрасту легкомыслием, отвечал я. – Ну, что мне может сделать какой-то там угрюмый человек!»

– Эх, молодость, молодость… – вздыхала бабушка с печальной улыбкой умудренного глубоким жизненным опытом человека. – Э-хе-хе! Вот и я была когда-то такой же наивной простушкой…

И тетя Ася, уже в сотый раз, пускалась в воспоминания об угрюмом человеке.

– Так почему же я тогда ни разу его не встречал? – удивленно спрашивал я. – Уже сколько лет живу на свете, хожу в школу, играю на улице – и до сих пор еще его не видел?

– И слава Богу! – откликалась мама, осеняя меня крестным знамением.

– Дело в том, что угрюмый человек ведет исключительно замкнутый образ жизни,– пояснял папа, знавший обо всем на свете. – Он никого не любит. У него нет друзей. И он выходит из дому крайне редко.

– Но все-таки это случается,– вставляла тетя Ася. – Уж я-то знаю!

Теперь, с высоты своих тринадцати лет, я понимаю, что относился к мудрым предостережениям тети Аси и своих родителей без должного внимания. И очень скоро поплатился за это.

Случилось это в ясный, весенний день. Ярко светило солнышко. Я прискакал со школы, швырнул в угол свой ранец и, даже не пообедав, стремглав выскочил на улицу играть в футбол.

Скажу без хвастовства: я был лучшим форвардом во всей нашей округе, вторым же по классу игроком, после меня, считался мой приятель Васька. С ним мы и разыграли просто изумительную комбинацию!

Я прошел по левому краю, легко и изящно обвел одного, второго соперника, небрежно откинул мяч Ваське, и Васька, в одно касание, пяткой, тонким выверенным пасом вывел меня на ударную позицию. Ворота были пусты, и мне оставалось лишь подставить под мяч щечку.

– Гол! – вскидывая руки, радостно завопил Васька. – Го-ол!

А я, желая блеснуть мастерством, с лету пробил по воротам. И – промахнулся.

– Мазила! Корова! – возмущенно заорал Васька. – Испортить такой классный пас!

Он был прав, и я не мог не признать этого. И что же? Я подбежал к Ваське и двинул ему кулаком в ухо. Завязалась потасовка, и Васька отскочил от меня, как пощипанный петух.

– Ну что, получил? – озлобленно выкрикнул я. – Может быть, дать еще?

– Погоди у меня! – глотая слезы от обиды, огрызнулся мой друг. – Сейчас я тебе задам!

И в это время я почувствовал, что нахожусь под чьим-то тяжелым пристальным взглядом. Я повернул голову и… оторопел.

На меня смотрел угрюмый человек. Он был невысок, худощав, с желтой кожей лица и дряблыми мешками под глазами, поражавшими страшным унынием и пустотой.

С полминуты, показавшимися мне вечностью, я стоял как столб, словно пригвожденный к месту его жутким взглядом, и за это время он, казалось, выпил все мои жизненные силы до самого дна.

Затем Угрюмый перевел взгляд на Ваську. Мой друг замер и смертельно побледнел.

Едва волоча ноги от страшной усталости, я двинулся к дому, добрел до своей комнаты и рухнул на кровать. Двое суток я пролежал в постели, отказываясь от пищи и не желая никого видеть. Перед моим мысленным взором то и дело всплывала одна и та же картина: я выхожу на ударную позицию к пустым воротам, и в моих ушах звенит радостный вопль Васьки: «Го-ол!» И я пробиваю по воротам и бездарно мажу. Я с поразительной ясностью слышу тонкий негодующий голос: «Мазила! Корова!» И вновь и вновь я подбегаю к Ваське и, в который раз, бью своего лучшего друга кулаком в ухо. А угрюмый человек смотрит на нас пустыми омертвелыми глазами. И взгляд его пронизывает меня до самых пят.

Говорят, я пробыл в горячечном бреду около трех часов, а когда очнулся, почувствовал себя настоящей развалиной, каким-то столетним стариком с сухим изможденным лицом.

Вокруг меня суетились родственники. Тетя Ася издавала горестные вздохи, мама плакала, папа метался из угла в угол, не находя места. Все понимали, как опасна моя болезнь. Надежды на медицинскую помощь не было никакой. Единственное, что могли сделать врачи, так это отвести меня в инфекционную больницу к таким же угрюмым личностям, чтобы обезопасить от нас общество.

Очень скоро инфекция стала распространяться по всему дому.

Сквозь вялую полудрему я слышал чьи-то печальные вздохи, шорохи, шепот и как бы чью-то приглушенную брань. «Мазила! Корова! – злорадно шептали мне в уши какие-то типы.

– Но надо же что-то делать! – встревожено шептала мама.

– Что? Что делать? – возбужденно откликался папа.

– Испортить такой классный пас!

– Не знаю! – мама истерически огрызнулась. – Ты мужчина! Ты и решай!

– Тсс… – это шептала тетя Ася. – Говорите потише, он же все слышит!

– На улице будь внимателен,– мама ласково гладила меня по головке. – Если, не дай бог, увидишь угрюмого человека…

Я почувствовал, как мама осеняет меня крестным знамением.

– Эх, молодость, молодость… – печально шепнула тетушка.

У меня на ресницах повисли горячие слезы.

– Погоди у меня! – зло выкрикнул Васька – Сейчас я тебе задам!

– Делай же что-нибудь! – голос мамы срывался на истерический крик.– Ну, что ты стоишь, как пень?

Хлопнула дверь… Мама разразилась рыданиями – по-видимому, тоже подхватила вирус уныния. Угрюмый человек, казалось, незримо присутствовал в комнате – я был хмур и зол на весь свет.

В глубине сердца я понимал, что Васька был прав, и это особенно злило меня. С каким-то уже упоением я смаковал свои обиды.

Я злился, мрачнел, и силы оставляли меня. И угрюмый человек незримо терзал мое сердце.

Теперь-то я знал, что у него не было рогов. И, скорее всего, он не смог бы убить на лету взглядом птицу. Но заставить меня промахнуться с трех метров по пустым воротам – это он, безусловно, мог. Это я знал теперь наверняка. Ах, как, однако, права была тетя Ася!

„Пас-то, пас какой был! – все никак не мог успокоиться я. – Как на блюдечке! Только подставь щечку – и мяч в воротах. Так нет же, ковырнул его, как корова копытом!»

Погруженный в свои невеселые думы, я все же отметил, как хлопнула входная дверь. Похоже, это пришел папа.

– Ну, что? – услышал я тревожный голос мамы.

– Порядок! – бодро воскликнул папа.

Послышался облегченный вздох:

– Ну, слава тебе, Господи!

Через минуту папа был уже у меня в спальне. Глаза его озорно блестели.

– Рота подъем! – громогласно скомандовал папа. – Форма одежды – парадная!

Я с умирающим видом оттопырил губу.

– Вставай, вставай, сынок,– ласково сказала мама, войдя в комнату. – Пойдете с папой погуляете.

– Никуда я не пойду… – захныкал я.

Папа недоуменно вскинул брови:

– А кто у тебя спрашивать будет? Выполнять команду!

Мама прихлопнула в ладони, изображая на измученном лице бурную радость:

– А погодка-то, погодка-то какая! Солнышко светит! Деревья цветут!

– Ну и что?

– А то,– папа нахмурился. – Вот я сейчас позвоню к доктору, он приедет, влепит тебе пяток уколов в одно деликатное место – и порядок!

С этими словами он грубо схватил меня за руку и выволок из постели.

– Никуда я не пойду-у… – заревел я, размазывая слезы по щекам. – Не хочу я никуда идти-и… Куда вы меня одеваете-е?

– В одно веселенькое местечко,– папа усмехнулся. – Уж там-то тебя живо излечат!

Я знал, что папе лучше не перечить. Он обладал суровым нравом и, если уж задумывал что-либо – всегда доводил до конца. Но встреча с Угрюмым, как видно, лишила меня остатков благоразумия. Я ревел, ломался и привередничал, однако мне все равно пришлось одеться, папа взял меня за руку и мы отправились на прогулку.

На улице мое дурное настроение стало понемногу рассеиваться.

Что было тому причиной?

Весеннее солнышко? Зеленая трава, пробившаяся отовсюду? Или чирикающие воробьи и озабоченно гудящие над цветущими вишнями пчелы?

Эх, улица, улица! Незабываемые, золотые деньки!

Как тут было тосковать, предаваться унынию? Впрочем, не прошли мы и двух кварталов, как я захныкал, пугая воробьев:

– Я хочу куш-шать…

– Вот славно! – сказал папа. – Что же ты дома-то не ел? Тебе же тысячу раз предлагали.

Мы зашли в кафе. Папа купил мне пряников и лимонаду, я подкрепился и почувствовал себя значительно лучше. А потом мы шли по красивой оживленной улице и, наконец, оказались около здания, возле которого толпилось множество взрослых и детей. У входа висело длинное голубое полотно, а на нем золотистыми буквами было написано: „Театр кукол Капелька».

– И тут вышла корова! – раздался возле меня интригующий голос какого-то мальчика. – А ковбой ее за рога – хвать!

– А еще знаете, что там было? – важно рассказывала детям девочка с голубыми бантиками. – Клоун Геша закинул удочку, а там – акула! Представляете?

Она широко распахнула глаза.

– А певцы, певцы как пели! – нетерпеливо вставил белобрысый мальчуган с веснушками на носу и толкнул локтем в бок своего приятеля. – Расскажи-ка им!

Папа вынул из кармана пиджака билеты. Нас сразу окружила толпа.

– Лишнего билетика не найдется?

– Нет,– важно сказал папа. – Только два. Сам еле достал.

– Жаль… – завистливо вздохнули в толпе.

Мы двинулись к входу.

Вскоре мы уже сидели в небольшом уютном зале перед синей ширмой. В публике царило оживление. Все с нетерпением ожидали начала спектакля. Наконец зазвучала музыка, и из-за кулисы на авансцену выскочил клоун Геша.

Представление началось.

Не прошло и пяти минут, как весь зал смеялся, хлопал в ладоши и дружно отвечал на вопросы Геши. Затем появились куклы в красочных костюмах, и я уже не мог оторвать от них глаз.

Куклы пели, танцевали и шутили, и я вновь был здоров и полон сил!

В середине спектакля два ковбоя затянули веселую песенку. Вдруг откуда ни возьмись, вышла корова и стала им подпевать. Зазвенел веселый детский смех.

– Безобразие! – услышал я скрипучий пронзительный голос, и увидел, как на сцену вылезает угрюмый человек.

Зал смолк.

Откуда взялся Угрюмый – никто не знал. Все были так увлечены спектаклем, что даже не заметили его появления.

– Что это вы тут за балаган устроили? – строго крикнул угрюмый куклам, негодующе вскидывая руки. – Где это видано, чтобы корова пела?

Он рассерженно повернулся к публике:

– А вы чего смеетесь? Плакать надо! Плакать!

– Ы-ы… У-аа… – горько заплакал клоун Геша, выходя из-за кулис.

Он стал тереть кулаками глаза. На Угрюмого хлынул фонтан слез.

– Да что это такое! – взвился Угрюмый.

Он потешно всплеснул руками и отскочил от Геши:

– Безобразие! Цирк какой-то!

– Я плачу,– пояснил Геша. – Как вы и хотели. Не мешайте мне, пожалуйста. А-а! У-у!

Клоун замотал головой, разбрызгивая слезы. В зале вновь засмеялись. Угрюмый отбежал подальше, чтобы не замочиться, и вскинул руку:

– Прекратите! Сейчас же прекратите смех! Вас вводят в заблуждение! Коровы не умеют петь!

– Как это не умеют? – клоун Геша простодушно удивился. – А ну-ка, Буренушка, спой.

– Му-у! – запела Буренушка. – Му-у!

Детвора снова засмеялась.

– Ай, умница… Ну, молодец,– похвалил Геша. – Моя ты хорошая.

– Да нет, же! Нет! Не может этого быть! – злобно вскричал Угрюмый. – Дети, не верьте ей! Эта корова не настоящая!

– А какая же это корова? – спросил Геша.

– Это корова поддельная!

– Поддельная! Да что вы говорите! – ужаснулся клоун. – Нет, вы, наверное, ошиблись. Это самая настоящая корова. Она прекрасно поет и дает превосходный кефир. Хотите попробовать? – Геша достал из кармана пестрых клетчатых штанов бутылочку с соской и протянул Угрюмому.

– Ну, бросьте, бросьте,– замахал Угрюмый. – Сейчас же прекратите этот цирк. Коровы не дают кефир!

– Как это не дают? А что ж они, тогда, дают?

– Коровы дают молоко!

– Да неужели? – Геша задумчиво почесал нос. – Вот это да… А я-то думал, что коровы дают кефир… И что Буренка у нас настоящая… Кто же из нас прав?

Он в недоумении развел руки в стороны.

– А, давайте-ка, спросим у ребят. Ребята, как вы считаете, это корова настоящая, или поддельная?

– Настоящая! – выкрикнули из зала.

– А? – Геша приставил ладонь к уху.

– Настоящая! – заревел зал и, могу вас уверить, что мой голос звучал в общем реве ничуть не хуже других.

– А умеют коровы летать? – спросил Геша.

– Умеют! – восторженно закричали с мест и Угрюмый заткнул пальцами уши, чтобы не слышать веселых детских голосов.

– Конечно,– сказал Геша. – Наши коровы и летать умеют и петь… А скажите-ка мне, дети, что же все-таки дают коровы – молоко, или кефир?

– Кефир!

– Что-что? – растерянно воскликнул Угрюмый, отрывая пальцы от ушей.– Кефир! Кефир! Кефир! – радостно завопила детвора и Угрюмый, вобрав голову в плечи, стремглав бросился из зала вон.

Так клоун Геша изгнал Угрюмого из кукольного театра, и с той поры его уже никто не видел в нашем городе. И, сказать по совести, никто об этом не жалел. И вот что я вам скажу, парни. Много воды утекло с того памятного дня. Я уже вырос – на целых семь сантиметров, – но и по сей день, избегаю общества угрюмых людей. По моему глубокому убеждению, настоящий человек должен всегда уметь открыто и радостно улыбаться. И хотя бы чуточку верить в то, что коровы умеют летать. Иначе не стоит и жить на этом свете. За угрюмостью и же пессимизмом, уж поверьте мне, не стоит ничего, кроме ущербности и пустоты. Да, кстати! Чуть было не забыл.

На следующий день я заскочил к Ваське и нашел его распростертым в постели, как царевну Несмеяну в окружении толпы горюющих родственников.

– Рота подъем! – радостно гаркнул я. – Форма одежды – парадная!

Как ни упирался, как ни чудил и не капризничал Васька, я все же выволок его из постели. А потом мы вместе с ним смотрели в „Капельке» чудесный кукольный спектакль, и Васька то и дело толкал меня локтем в бок и хохотал до слез и радостно отвечал на вопросы Геши. Из всего этого я вывел, что мой друг пошел на поправку.

С того дня мы с ним больше не ссорились.

В субботу вечером супруги Свечкины ссорились.

Вениамин Свечкин – мужчина положительный, непьющий, некурящий, одаренный несомненным музыкальным талантом – метался по комнате, как барс, пугая своим свирепым видом трехлетнего сына и кричал жене, что она – змея, мегера, что это из-за нее он так ничего и не достиг в жизни, и что, если бы не она – он был бы счастливейшим из людей.

Екатерина Свечкина в долгу не оставалась и отвечала мужу, что он прекрасно видел, на ком женился и, коль она ему не пара – пускай пойдет, поищет себе партию получше. Да только вряд ли, не без сарказма присовокупляла жена, на всем белом свете найдется еще одна такая же безропотная страдалица, как она.

Взбешённый этой дерзкой эскападой, Вениамин подлетел к жене, оглашая родные пенаты протяжным рыком и с ненавистью потряс кулаками у ее лица. Сиреною завыл ребенок. Нимало не смутившись, Екатерина Свечкина окатила мужа холодным презрительным взглядом. Точно наткнувшись на невидимую стену, Свечкин кинулся прочь от супруги, в горячке схватил стул и шмякнул им об пол с таким остервенением, что тот разломался. Вопль, который издал Свечкин, круша мебель, был поистине ужасен. Не довольствуясь битьем стульев, он подлетел к стене и с гневно забарабанил по ней кулаками. Жена, ради которой и разыгрывался весь этот спектакль, посоветовала ему постучать по стенке головой. Эта идея понравилась Вениамину. С леденящим душу воплем, он подбежал к шифоньеру и врезался в него лбом, после чего еще и вырвал, в дополнение к этому, из своей рыжей шевелюры небольшой клок волос.

– За что, боже, за что? – зарыдал он, царапая ногтями грудь.

С трясущимся от злобы лицом, он вновь повернулся к шифоньеру, и попытался открыть дверцу, но заело замок. Свечкин уперся коленом в кривую дверцу и стал раздраженно крутить туда-сюда ключ в разболтанном гнезде. Потом развернулся кругом и запальчиво поднял ногу, намереваясь лягнуть строптивую дверцу. И тут она сама, словно по мановению волшебной палочки, со скрипом отворилась.

Свечкин выполнил безукоризненный разворот вокруг своей оси.

Он выдрал из шкафа вешалку с гроздью рубах и, едва не кусая их от злости, швырнул на кровать. Полуприсев, резко спустил до колен спортивные брюки, демонстрируя своему семейству трусы в белый горошек и… заскакал, завертелся злым бесом на одной ноге, остервенело, дрыгая другой, в тщетной попытке стянуть с нее невесть как закрутившуюся штанину.

Каким образом удалось Вениамину удержаться в вертикальном положении и не свалиться на пол, запутавшись в собственных штанах – это остается для нас загадкой.

Кружась волчком, он сорвал-таки с себя брюки, скомкал их и запустил ими в дальний угол комнаты. Рванул на груди рубаху – да так, что пуговки посыпались на пол. От плеча, как голубя мира, метнул ее к потолку.

Проиграть эту сценку еще раз с таким же накалом страстей, и с такой же экспрессией он, конечно, уже бы не смог – даже и за очень большие деньги.

И вот Вениамин Свечкин стоит в трусах и своей выходной малиновой рубахе, пытаясь застегнуть пуговки непослушными пальцами. Подбородок его – гордо выпячен, волосы вздыблены, в мрачно сощуренных глазах пляшут злобные огоньки.

Его жена подобна изваянию. На ней – измятый аляповатый халат и зубы её стиснуты, как у боксера на ринге. Ни один мускул не дрогнет на её жёстком эмансипированном лице.

И совершенно неважно уже для родителей, что рядом горько плачет малыш в мокрых колготках. Обе стороны слишком увлечены своей ссорой. Оба противника слеплены из теста одной закваски; глупо надеяться, что кто-то из них одержит победу, и вместе с тем совершенно ясно, что они будут вести бой до «победного конца».

Но вот пуговки на рубахе многострадального мужа уже застегнуты. Вот он напяливает на себя и брюки!

Ни минуты! Нет, ни минуты более не намерен он оставаться в ЭТОМ доме! Уж лучше камень на шею – и… в реку!

Просунув голову в узкий ворот толстого шерстяного свитера, Вениамин выскакивает в чуланчик.

На вешалке, вперемежку с разнообразной одеждой, висят какие-то дурацкие пакеты, сумки, авоськи и даже, невесть как попавшие сюда, носки. На полу – россыпь обуви всевозможных калибров, так что, споткнувшись о какой-нибудь идиотский женский сапог, немудрено и шею свернуть.

Пробившись сквозь толщу тряпья к своему пальто, Вениамин срывает его с крючка с такой поспешностью, словно в доме полыхает пожар. Он набрасывает на шею теплый шарф и нахлобучивает на голову шляпу, предоставляя жене возможность оставаться в другой комнате, со вздернутым кверху носом, сколько ей будет угодно, и в тоже время, надеясь, в глубине своего сердца, что она все-таки кинется вслед за ним и станет удерживать его у порога родного дома. Этого, однако, не происходит. Что ж, отлично! Этим она ещё раз доказала, что ни капельки не любит его!

Задыхаясь под толстым ворохом теплых одежд, Вениамин Свечкин гневно расшвыривает всякие там женские сапожки и прочую дребедень, желчно браня жену за то, что его теплых, на толстой платформе, ботинок, как водится, нигде нету.

Но вот ботинки нашлись!

Вот они уже на ногах у нашего многострадального героя!

С пылающими от гнева щеками, обиженный на весь белый свет, Свечкин выскакивает из дома, как пробка из-под шампанского. Прощальным аккордом хлопает дверь.

2

Тетя Маня в это время как раз дышала свежим воздухом у кирпичной арки ворот. Увидев Свечкина, она приветливо закивала ему головой, сложив на животе сухонькие узловатые руки и изобразив на востреньком личике одну из своих медовых улыбочек. Она, конечно, рассчитывала, что и Вениамин, как благовоспитанный молодой человек, ответит ей тем же. Однако же Свечкин, в распахнутом пальто, с болтающимися концами шарфа, пронесся мимо соседки, словно ракета, порождая в ее голове множество всевозможных догадок.

Оказавшись за воротами, молодой человек зашагал по грязному, кривому переулку таким бодрым и уверенным шагом, как будто бы он знал, куда идет.

– Бог ты мой! – со слезами на щеках, мысленно восклицал Свечкин, и его губы вздрагивали от обиды. – За что? До каких пор?

Неужели он и впрямь осужден, всю жизнь, нести этот крест?

О такой ли жизни он мечтал? К тому ли стремился? А ведь какие открывались горизонты! Ах, каких чудесных вершин он мог бы достичь, на каких высоких орбитах мог бы вращаться, если бы только… не женился на этой мегере! «Нет, решено, – горячо думал Свечкин. – Развод! Завтра же подаю на развод!»

Узкий переулок круто уводил вверх и, взбодренный ссорой, Свечкин взлетал по нему, с легкостью горного козла. Наконец, дорога выровнялась, и около углового дома, с бурой выцветшей штукатуркой, он остановился, чтобы перевести дух.

Старый, унылый дом… Здорово, приятель! Бывшая некогда розовой (как щечки младенца) твоя штукатурка осыпалась, и как бы покрылась морщинами. Двери твои покосились, прогнили, рамы сняты, и в оконных проемах болтается целлофановая пленка. Она тоскливо хлопает на ветру, и дом чем-то напоминает Свечкину слепого калеку – такого же несчастного, как и он сам, бедолагу. В этом доме уже не слышно музыки, смеха – тут никто не живет и, по всей видимости, он предназначен на слом.

Погруженный в свои невеселые думы, Вениамин машинально расправил шарф на груди, потом застегнул пуговки на пальто – ведь ссора ссорой (сколько их еще будет!) а ноябрьский воздух довольно-таки свеж, и совсем нетрудно было подхватить простуду.

Вскоре горло несчастного мужа уже было бережно укутано шарфом. Пальто застегнуто на все пуговицы. Толстые подошвы теплых ботинок надежно предохраняли его ноги от осенней слякоти. Итак, можно было смело идти вперед, предаваясь горестным размышлениям о своей злосчастной судьбе.

Свечкин горестно вздохнул… и поднял взор к небесам.

3

В хмуром небе вспыхнула желтая точка. Она начала падать, волоча за собой косматый золотистый шлейф. Прочертив уклонную искрящуюся дугу, звезда с шипеньем скрылось за крышей дома.

Подстрекаемый любопытством, молодой человек обогнул дом. В шагах тридцати от себя он увидел девушку. Она шла по тротуару, освещаемая зыбким светом уличных фонарей. Песочное, с золотистыми блестками, пальто незнакомки украшал кружевной воротник. Длинный серебристый шарф свисал с плеча, покачиваясь в такт её шагам у тонкой талии. На голове девушки была лыжная шапочка. Во всем ее облике – в фигуре, в походке – Свечкину чудилось что-то до боли знакомое. Казалось, он уже видел её в каких-то мальчишеских грёзах, или в каких-то далеких снах.

Если бы минуту назад кто-то сказал нашему герою, что в течение одного лишь мгновенья его душевное состояние может столь радикально измениться – он принял бы это за шутку – столь важной казалась ему его ссора с женой, и столь глубокий, как он полагал, она оставила в нём след. И вот, представьте же себе, все вдруг переменилось!

Чернела, в дрожащем свете уличных фонарей, грязь мостовых, но уже и самая грязь блестела теперь как-то по-особенному. Шумел, в макушках деревьев, сырой ветер – но и в шуме ветра Вениамину чудилась чарующая музыка. Редкие прохожие несли на своих лицах печать великой тайны. На всё, на всё смотрел теперь Свечкин совсем иными глазами.

Между тем девушка шла, нигде не задерживаясь и, по-видимому, преследуя какую-то цель. Она как бы плыла по тихим улочкам нашего городка. Капли моросящего дождя, шум ветра, мокрые жухлые листья в грязи мостовых, дома, деревья – все реалии этого мира уплывали, отступали, как бы растворяясь в ночи, и вскоре перед очарованным взором Свечкина не осталось ничего, кроме силуэта незнакомки.

Долго ли пребывал он в таком состоянии? Кто знает… Но вот снова стали различимы уличные звуки, и контуры внешнего мира начали проступать из расплывчатого пространства. В лицо Свечкину пахнуло сырым ветерком. Он осмотрелся и с удивлением обнаружил, что стоит в каком-то странном месте.

Улица, на которой очутился Вениамин, казалась как бы склеенной из двух частей. На одной стороне возвышалось прекрасное белокаменное сооружение. Окна верхних этажей были освещены, и в них мерцал неяркий пульсирующий свет. Из окон лилась музыка, а за гардинами мелькали чьи-то тени. Широкая мраморная лестница уводила к парадному входу. Неподалёку от темных резных дверей поблескивало бронзовое дерево, и из хрустальных разноцветных шаров, висевших на причудливо изогнутых ветвях, струился мягкий свет, роняя блики на дуб и мрамор. Шагах в пятидесяти от входа блестел бассейн, тут и там воздух с шумом прорезали сверкающие струи фонтанов, и между ними важно плавали лебеди, а вдоль тротуара, в красивых каменных вазах, благоухали цветы.

На противоположной стороне улицы, в сумраке холодного промозглого вечера, чернели витрины магазина «Овощи-фрукты». К нему примыкала ветхая сапожная мастерская. К ней прислонился винный магазинчик, счастливо вынесший все бури крикливых антиалкогольных компаний.

И тут Свечкина осенило!

Раньше точно такие же домики теснились и по другую сторону улицы, но затем они были снесены, а на их месте развернулось строительство.

Рыли котлован экскаваторы, сверкала сварка, щедро лился в опалубки бетон. Затем строительство заглохло, и участок обнесли забором. Со временем – а его прошло немало – забор покосился, а вокруг котлована каждое лето буйно разрастались кусты паслёна и конопли.

Соседство заброшенной стройки с винным магазином оказалось сущей «Меккой» для выпивох близлежащих кварталов. Еще вчера, относя в починку сапоги жены, Вениамин своими собственными глазами видел этих людей, шныряющих в гнилые бреши забора. С места их «паломничества» лилась лихая матерщина, визгливо похохатывали какие-то девицы – и все это было так буднично, так привычно… Жизнь улочки Советской (теперь ему припомнилось и ее название) текла своим чередом.

И вот теперь не было ни чёрного забора, ни пьяных рож, а на месте котлована появился белокаменный дворец!

Уж не сон ли это?

В то время, как он предавался этим мыслям, незнакомка взошла на крыльцо. Она дотронулась узкой ладонью в серебристой перчатке до дверной ручки, и… оглянулась. Ясный, манящий взгляд её чистых глаз обжёг Свечкина. Сердце его сжалось и точно перевернулось в груди. Он глубоко вздохнул и застыл на месте.

Девушка открыла дверь и вошла во дворец…

Не было ни шума ветра, ни капель дождя. Была лишь пустота, и щемящая тоска о чем-то светлом, озарившем его душу нездешним ласковым светом.

Свет уходил – Свечкин ясно осознавал это. И, если он не поспешит…

Вениамин взошёл на крыльцо и замер у двери: «А имеет ли он право войти в эту белокаменную обитель? – подумал он. – Ведь в ней, должно быть, обретаются существа высшего порядка?»

Он нерешительно переступил с ноги на ногу. Он понимал, что теряет драгоценное время и что медлить нельзя…

Так как же поступить?! В груди молодого человека боролись противоречивые чувства. И тут, во второй раз за этот вечер, он поднял взор к небесам.

Небо было ясным, как стеклышко. В горней вышине, гигантской рекою, уходила в пучины вселенной жемчужная россыпь Млечного пути.

Когда Вениамин опустил взгляд, в нем уже созрело решение: да, он войдет в эти белокаменные чертоги! Да, он отыщет свою незнакомку! Он… Э, да чего там загадывать наперёд!

Вениамин потянул на себя бронзовую ручку, в виде львиной головы. Дверь отворилась, и Свечкин попал в залитый мягким розовым светом холл.

Больше всего в этот миг он опасался наткнуться на швейцара. Но никто не преградил ему путь, никто не потребовал пропуск и не спросил: «Вам куда, гражданин?»

И тут из полутемного коридора донеслись легкие, удаляющиеся шаги.

С колотящимся сердцем, Свечкин двинулся по коридору и, когда он окончился, увидел две двери. На одной висела табличка с надписью: «Для тех, кто умён». На другой ничего не было.

Призадумался Свечкин… А, и впрямь, умен ли он?

«Э, да какой там умен! – подумал Свечкин. – Был бы умен – играл бы сейчас в филармонии на рояле!» И, толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Знакомые шаги застучали где-то впереди, отзываясь в его сердце чарующей музыкой. Свечкин поспешил за девушкой, но шаги внезапно оборвались, и вот перед ним – еще две двери. На одной висит табличка: «Для тех, кто смел».

«Э, нет! Не зная броду – не суйся в воду», – рассудил Свечкин и, открыв дверь без надписи, попал в новый коридор.

И снова – легкие удаляющиеся шаги, и две двери в конце коридора. И теперь ему предстоит разрешить новый вопрос: «А добр ли он?»

Ну, то, что не изверг и не садист – это понятно: пока еще никого не зарезал и не удавил. А вот что он сделал в своей жизни доброго?

Ну, на супруге своей женился… Это раз… Хотя, впрочем, это скорее безрассудный поступок, чем не добрый… Ладно, что еще? Ага! Котенка как-то на улице подобрал, такого тощего, облезлого… Молоком его кто поил? Свечкин! А коврик, чтобы ему спать помягче было, кто подстилал? Опять-таки Вениамин Свечкин! А потом этот котик вырос и превратился в толстого котяру!  И, однажды, спёр со стола котлету. Так он его веником, веником!

Впрочем, кот – это не показатель. А вот если бы он, допустим, выиграл он по лотерее сто тысяч? И вызвали бы его в компетентные органы, и сказали бы ему там так. А зачем это вам, гражданин Свечкин, такая прорва деньжищ? Пожертвуйте-ка их на детские садики. Совершите, дескать, акт доброты…

«А, с какой это стати, я должен отдавать свои кровные денежки? – подумалось Вениамину. – Мне, может быть, единственный раз в жизни так пофартило – и тут в карман норовят залезть. Ну, ладно бы еще, эти деньги и впрямь на детишек пошли. А то ж знаю я вас, жуликов!»

И, рассержено толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Прямо лабиринт какой-то, обозлился Свечкин. Понатыкали тут разных таблиц! Смел ли ты? Добр ли? Умен? Да он себе отродясь таких вопросов не задавал! Живет, как все. Как и вся наша великая могучая страна.

В конце коридора он увидел еще две двери. На одной блестела табличка: «для тех, кто красив». Тут он и раздумывать даже не стал – стразу толкнул дверь без надписи. И вышел на улицу.

4

Сеял холодный дождь. Свинцовое небо, казалось, придавило землю. К остановке подрулил заплеванный грязью автобус: как раз его номер! Подняв воротник, Свечкин затрусил к автобусу и, ухватившись за поручни, стал решительно продираться внутрь. Двери со скрежетом сдвинулись, вминая Свечкина в людские тела, кто-то наступил ему на ногу, чей-то локоть задел его за нос и, как ни странно, в этой толчее он почувствовал себя, словно рыба в воде. Вениамин высвободил придавленную чьим-то телом руку, энергично дрыгнул ногой, поправил шляпу, съехавшую на левый глаз, и зычно закричал: «Передняя площадка! Продвигайтесь вперед! У вас же там вальс танцевать можно!»

•••

Ночью между супругами Свечкиными произошло бурное примирение: на скрипучем супружеском ложе, молодые люди были как никогда счастливы и нежны.

А на следующий день, забирая из починки сапоги жены, Вениамин не увидел уже ни прекрасного дворца, ни белоснежных лебедей.

Снова чернел перед ним покосившийся забор, и серые двуногие существа шныряли в его гнилые бреши – неумные, недобрые, несмелые.