Вознесение

Конфета простер руку над сундуком. Он дотронулся до его крышки и с досадой захлопнул ее. Похоже, медвежонка в нём не было. Он решил посмотреть, что находится во втором сундуке.

Он подошёл к нему и откинул крышку. Наконец-то его поиски увенчались успехом! В ящике лежали детские игрушки: кукла в разодранном платье, ушастый заяц, паровоз и плюшевый медвежонок.

Едва взгляд Конфеткина упал на мишку, он сразу же понял: это был тот самый Михаил Потапыч, которого подарила Оленьке её мама, ибо от него исходило такое нежное тепло её души, которого нельзя и выразить словами. Другие игрушки тоже были прекрасны. Рыцарь стал складывать их в авоську, найденную среди игрушек. Сперва он положил туда новенький, блестящий паровоз, потом зайца, затем куклу и, наконец, плюшевого медвежонка. Он уже намеревался, было, забрать авоську с игрушками и захлопнуть крышку сундука, когда за его спиной раздался предостерегающий возглас:

– Конфета! Берегись!

Рыцарь круто развернулся, выхватывая из ножен меч. Сверху, с жерла горы, на него пикировала какая-то тварь. На фоне скупо сочащегося серого света она была похожа на чёрный трепещущий круг. От его тонкой, как тень, плоти, веяло агрессией. Раздуваясь от злобы, Странница Ночи низринулась на Конфеткина, и взгляд воина успел отметить, что по её телу змеится едва заметный ажурный рисунок.

Блестящим выпадом меча, Конфеткин отразил атаку космической твари. Странница ночи попятилась, втягивая чёрную плоть в пустоту мрака. Подобно некой диковинной полусфере, дрожавшей под напором эфира, она зависла над его левым плечом. От чёрной сущности исходили мощные волны сатанинской гордыни и холодной, неугасимой ненависти. В полной тишине наглая тварь вновь низринулась на бесстрашного героя, стремясь парализовать его волю, объять своей тьмой, затмить собою сияющий перед ней свет!

Конфеткин отбил и этот налет. Исчадие мрака отлетело, всколыхнулось от лютой злобы и вновь спикировало на Конфеткина. На сей раз, сияющий клинок Воина Света вошел по самый эфес в её змеиную плоть. Странница Ночи обвисла на нем, как грязная тряпка, и Светлый Рыцарь смахнул её со своего меча. Чёрное существо бесшумно пало к его ногам, и лохмотья зашевелились. Они стали принимать зыбкие очертания госпожи Кривогорбатовой! В невыносимых мучениях старая ведьма приподнялась, стоя на одном колене и держась за пронзенную грудь. Из её раны брызгала чёрная, как кипящая смола, кровь.

– Ненавижу! Ненавижу тебя, о, гадкий мальчишка! – вскричала чародейка, в бессильной ярости протягивая к своему победителю костлявую руку.

С немалым удивлением наблюдал рыцарь за тем, как её гнусная физиономия покрывается змеиными пятнами. Он сдвинул плечами:

– Но за что?

Ответа он не услышал – земля под злобной фурией задрожала, дала трещину, и госпожа Кривогорбатова провалилась в тартарары. Рядом послышался не совсем твердый голос:

– Ай люли, малина крас-сная!

Конфеткин обернулся и увидел своего приятеля, Ивана Горисвета. Каким образом он очутился тут? Впрочем, размышлять об этом было некогда. К ним уже слетались новые твари. Воины заметили их почти одновременно. Вначале эти существа походили на чёрные точки, но по мере их приближения они стали приобретать форму тёмных, как тень, дисков. Взгляд Ивана выхватил в угрюмом очертании полой горы каменную складку, увиденную им в волшебном кристалле солнечного царя Отона. Решение пришло молниеносно:

– Конфета! За мной!

Не теряя времени на вопросы, рыцарь схватил авоську с игрушками и помчался вслед за своим товарищем.

На сей раз они поменялись ролями. Если там, на уровне Зет, Иван мчался во весь дух за рыцарем света, спасаясь от преследования титанов – Дубовича и Матвеевны, то здесь, на острове Морро, Конфета бежал за солдатом. Они заскочили за изгиб, похожий на складку окаменевшей шторы, и тут Конфета заметил, что Иван не слишком-то твердо держался на ногах. Перед друзьями возник проем, за которым уходила вверх узкая лестница, вырубленная в камне. Друзья стали карабкаться по этой лестнице, и уже преодолели с добрую полусотню ступеней, когда позади них возникла еще одна Страница Ночи. Раздуваясь от ненависти, она распустила свой круглый чёрный капюшон и устремилась на Конфеткина. К счастью, Светлый рыцарь как раз в этот момент оглянулся и заметил грозящую им опасность. Он встретил чародейку в боевой позиции, с обнаженным мечом в одной руке и с авоськой, наполненной детскими игрушками, в другой. Черная сфера, затрепетав от злобы, зависла у острия его меча. За ней уже слетались другие исчадия бездн мрака. Они бесшумно сбивались в хищную стаю. Узкое пространство лестницы не позволяло летающим тварям наброситься на Светлых Воинов со всех сторон. Но как долго сможет Конфеткин противостоять этим исчадиям тьмы? Тем более что с каждой секундой их прибывало всё больше?

Затишье перед схваткой обещало быть недолгим. Тёмная рать замерла, и Конфета кожей чувствовал, как эта хищная летучая масса плещет на них тяжелыми волнами звериной злобы. Еще секунда, и…

– Подарок Отона! – вскричал Иван, бросая Страницам Ночи через плечо своего друга маленький пурпурный мячик. Мяч подпрыгнул на ступеньке и, ярко вспыхнув, словно миниатюрное солнце, весело застучал вниз по лестнице. Черные круги стали опадать и превращаться в ужасных каменных истуканов.

***

Конфеткина бил озноб.

Во время этой передряги с чёрными сферами он не чувствовал страха, но сейчас, когда напряжение спало, светлый рыцарь никак не мог унять дрожь и был вынужден прислониться к стене.

– Ну, как мы их заделали, а? – сказал Иван, шутливо толкая друга локтем в предплечье.

Конфеткин молчал. Похоже, его товарищ ещё не осознавал, что только что они были на волосок гибели. Если бы не его волшебный мячик…

– Да что с тобой, старина?

– Ничего.

И все-таки руки-ноги так и ходили у него ходуном.

– Вижу, что ничего, – сказал Иван, лукаво улыбаясь.

– Пустяки, – сказал Конфеткин. – Сейчас пройдет.

Он вложил меч в ножны, постоял ещё немного, приходя в себя после этой ужасной стычки. Постепенно утраченное хладнокровие начало возвращаться к нему.

– А ты-то как тут очутился?

Иван, в коротких словах, рассказал рыцарю о том, что произошло в царском чертоге. Выслушав его историю, Конфеткин проворчал:

– Не стоило тебе так надираться.

– Ну, ситуация была так-кая… – и Горисвет раскинул руки, всем своим видом свидетельствуя о том, что он – жертва сложных непредвиденных обстоятельств.

– Ладно. Пошли, что ли?

– Куда?

Рыцарь сдвинул плечами:

– На Кудыкину гору, куда ж ещё…

Теперь он двигался первым, а Иван следовал за ним. Подъем занял немало времени – и не только из-за крутизны лестницы, но и потому, что Горисвета здорово развезло от выпитого Марокканского. Но, в конце концов, восхождение окончилось, и они оказались на небольшом каменном уступе, нависавшем над крутым склоном горы. Внизу волновались волны Лилового Моря. Над головами друзей клубились грязно-серые тучи. В сизом мареве, окутывающем карниз, Конфеткин различил высокую фигуру в капюшоне.

Кто бы это мог быть?

От загадочной фигуры исходила зловещая упругая сила. То был чужак, понял Конфеткин. Ещё один демон мрака. Да сколько же их тут понабралось?

Отчего-то он решил, что перед ним – повелитель воздушных сфер.

Озноб прошел, и теперь светлый рыцарь чувствовал несокрушимую твердость духа и какую-то неизведанную им раннее силу. Нет, он не боялся этой долговязой мрази…

– Кто ты? – суровым тоном осведомился Рыцарь Света.

– Не узнаешь? – спросил незнакомец и когтистой рукой стянул капюшон.

В густом полумраке Конфеткин увидел отливающую желтизной голову. Ба! Да это же был тот самый франт в цилиндре, что присутствовал при его аресте в отеле Хэйллувин. Правда, в тот раз он выглядел весьма респектабельно, и в этом демоне его было очень трудно узнать… И все-таки это был он…

А не был ли он тем самым типом, которым пыталась запугать его Кривогорбатова? Как, бишь, его имя…    

– Я знаю, кто ты, – сказал Конфеткин.

– И кто же я? – глухо ответило исчадие тьмы.

– Господин Алле-Базаров, не так ли?

– Да, это я. Но ты можешь звать меня попросту, без церемоний – владыка Елизар.

– Какая разница, как тебя звать, – усмехнулся Конфеткин, глядя на демона мрака властным взором. – И кем ты мнишь себя в своей непомерной гордыне? Я вижу твою суть.

Демон осклабился:

– Прекрасно! Значит, мы может потолковать без обиняков. Ты нужен мне, братишка! Ещё там, в отеле Хэйллувин, я понял, что ты далеко пойдешь. И не ошибся. У тебя есть голова на плечах. И есть сила воли. Ты обвел вокруг пальца эту чёртову каргу, Кривогорбатову. Ты устоял против её чёрного адъютанта, ты вышел целым и невредимым из заколдованной амфоры, ты добрался сюда, на блуждающий остров Морро, забрал то, что хотел и, венчая дело, проткнул своим мечом эту надутую змею. Ты прошёл все испытания и доказал свою силу. И потому стоишь теперь здесь, передо мной! Смотри же, не ошибись в выборе.

– В выборе чего?

Демон заложил руки за спину и, уронив голову на грудь, принялся расхаживать по краю уступа. Иван Горисвет наблюдал за этой сценой, привалившись плечом к скале. Казалось, он был пригвожден к ней некой неведомой силой. Но вот демон замедлил шаги и окинул Светлого Рыцаря угрюмым мертвящим взглядом.

– Хорошо, я объясню тебе… Но готов ли ты воспринять истину? Она может показаться тебе неприятной.

– Говори!

– Так вот, мастер Тэн тебя обманул!                                   

Владыка Елизар произнес эти слова пренебрежительным тоном, и тут же с дрожащей усмешкой на тонких бледных устах впился в лицо Конфеткина пронзительным взглядом. Но не увидел на нём ничего, кроме саркастической улыбки.

– Не веришь?! Хорошо… Но разве не он наплел тебе, что существуют сообщества родственных душ, связанных между собой незримыми нитями любви? В одних случая, к добру, а в других – к злу?

– И что же?        

– А то, что это – ложь! Красивая, приятная, – но, ложь, сказка для наивных детей, вроде тебя, – демон язвительно улыбнулся. – А истина состоит в том, что на дне каждой души лежит зло – древнее, лохматое зло. И в этом – суть любого творения!

Он снова прошелся по краю карниза, давая Конфеткину время осмыслить сказанное. Тьма – густая, как вакса – окутывала их со всех сторон. И, тем не менее, Рыцарь Света видел в этой непроглядной тьме и злого демона, и лениво вздымающиеся волны Лилового Моря.

– Так что все эти байки о незримых нитях любви – всего лишь пустая болтовня для простаков вроде тебя, – продолжал владыка Елизар. – А потом он надул тебя, убедив, будто бы на золотой тропе проявилась твоя сокровенная суть! Ведь он уверил тебя, что ты, – Светлый Воин, не так ли?

При последних словах демон схватился костлявыми руками за грудь, и Конфеткин услышал его смех – отрывистый и хриплый, как лай собаки.

– И что же тут смешного?

– А то, что никакой ты не Рыцарь Света! Нет! Ты – джин! Джин! Дикарь с неукротимым бунтующим нутром! И твоя чёрная, первобытная сущность уже начала проявляться, когда ты сидел в волшебной амфоре. Вот истина! Вот что тебе побоялись сказать! Ты – это Я, но только в иной ипостаси. Но тебе, понятное дело, приятнее парить в мире своих иллюзий, полагая, будто бы ты – луч света в тёмном царстве, что ты сплошь соткан из небесной любви и добра, а вокруг тебя – злые нехорошие бяки, не так ли?

На его губах выдавилась саркастическая усмешка.

– А хочешь, я докажу тебе, как дважды, что ты – ничем не лучше меня? И что между нами нет никакой разницы?

В черных безднах его угрюмых глазниц заблестели весёлые искорки, и губы перекосились в тягучей гримасе, обнажив по-звериному хищные зубы.

– Смотри: Творец – это любовь, так? – начал Елизар. – От него исходит одно лишь только добро, и нет в нём ни единого тёмного пятнышка. Верно?

– Ну, и?

– Так откуда же тогда взялся я, такой злой и нехороший?! Ведь от света не может родиться тьмы! Однако же вот он, я, – темная бяка – стою перед тобой. Как можешь объяснить ты мне этот феномен?

Демон мрака хитро прищурился. И, поскольку Конфеткин не отвечал, подтолкнул его к вполне резонному заключению:

– А, может быть, и сам Господь Бог с червоточинкой, а? Ведь все же исходит от него одного? Не мог же я быть сотворён кем-то ещё, верно? Господь же у нас один!  Следовательно, я – лишь проявление присущих ему качеств, разве не так?

Господин Алле-Базаров с издевательским видом приставил к уху кончики пальцев своей длинной узкой ладони:

– Ась? Что-то я не слышу твоих возражений, братишка!

Конфеткин насупился. Он не был силен в богословских диспутах, и в своих действиях предпочитал полагаться на голос сердца.

– А знаешь ли ты, кем я был до того, как попал сюда, в созвездие Медузы? – вновь заговорил владыка Елизар, кривя рот в сардонической усмешке. – Я, как и ты, жил на далекой и прекрасной Земле! И чем я там занимался? Сказать? Разбоем и убийствами! Я наводил ужас на мирных жителей северной пальмиры, мое имя гремело по всему Петрограду. И что же? Вот он я – злая нехорошая бяка, сгубившая десятки невинных душ – живу себе, поживаю припеваючи в этом отраженном мире и плюю на все заповеди христовы с высокой-превысокой колокольни! И никакие черти с вилами, заметь, мне не страшны! И никто не варит меня в казане со смолой. Как тебе такой карамболь?

– Ну, это дело наживное, – проворчал Конфеткин. – Ещё всё впереди.

– Верно мыслишь, братишка! – тотчас ухватился за эти слова владыка Елизар. – Но ведь тогда и почти все творения Божьи должны кипеть в смоле! Ведь я-то сгубил десятки душ, а ваши-то – белые да пушистые, из тех, что вознамерились построить рай на земле для всемирного счастья и благоденстви日本藤素 я трудящихся масс – эти-то сгубили миллионы! Так что, за вычетом нескольких праведных душ, пожалуй, и весь род человеческий, по причине своей полной испорченности, должен гореть в аду!

Елизар посмотрел на Конфеткина глумливым взглядом.

– Хорош творец, а? Понаделал всяких уродов – а потом давай их в казане со смолой варить! Причем всю грязную работенку взвалил на чертей, а сам вильнул в сторонку, и стоит себе в белых перчатках. Мол, я не я, и хата не моя, знать ничего не знаю, и ведать не ведаю, во всем повинен злой и нехороший дядька Люцифер. А я – светлый да лучезарный, от меня одна лишь только благодать исходит! Восхваляйте же меня, гады позорные! А кто вякнет что супротив – того сейчас за ухо, и во тьму внешнюю! Так?

Он снова закурсировал по краю уступа, уже как бы беседуя сам с собой, и в голосе его звучала горькая обида и ненависть.

Вот и выходит, что Он сам во всем виноват! Ведь всё же вершится по воле его, не так ли? Ведь без санкции господа Бога ни один волос с нашей головы не падет! И волоски-то у него все пересчитаны и строго пронумерованы! Ну, и пораскинь теперь мозгами, браток, что ж это такое получается! Сперва сам толкнул нас погибель – а потом давай спасать избранных! А бяки пусть, стало быть, гибнут, а? А ведь эти бяки-то – тоже его детишки! И мы с тобой братья, коли уж на то пошло. Ведь прародители-то у нас одни. Что ж ты теперь чураешься меня, браток? Боишься испачкать свои белоснежные ризы? Или никак не можешь вместить в своей бедовой черепушке, что у всех у нас один корень, одна суть! И все мы: злодеи и святые, убийцы и их жертвы – все, все мы дети одного батьки!

На лице владыки Елизара вновь задрожала язвительная ухмылка; видно было, что он спешил высказаться, что все эти мысли крепко засели в его голове. Быть может, он слишком долго молчал, таил их в себе, и ему нужен был сейчас именно этот отважный мальчик, с его ясным сияющим взором…

– Ну, и как же так это у Него выходит, а? Один сын, значит – светлый благородный рыцарь, а другой – изгой? И светлому рыцарю рай на небесах, а изгоя – в пекло? Что ж он не сотворил свои миры без зла, не сделал всех своих детей божьими одуванчиками? Не захотел? Или не смог? А что, если Он не так уж и всемогущ, как о нём трубят по всему миру? Вот процесс и вышел у него из-под контроля! Что делать? Срочно искать крайнего! Он и давай сливать компромат через подконтрольных ему апостолов на беднягу Люцифера! И, стало быть, все эти святые откровения – всего лишь пиар-акция господа Бога, не более того.

Елизар задрал острый подбородок и самодовольно хрюкнул:

– Ну? Что скажешь, братишка? Прав я – или не прав? Одно из двух: либо Бог умышленно впустил зло в свои миры, либо он – вовсе не всемогущий и допустил где-то косячок. И третьего – не дано! – он хитро прищурил глаз и нацелил острый палец в грудь Конфеткина. – Или дано? Можешь ты разгадать эту загадку?

Видя, что Конфеткин не отвечает ему, демон рассмеялся. Казалось, в своих философских умствованиях он играет с ним, как кошка с мышкой.

– Что, нечем крыть? А ведь никакой загадки-то и нет! Все очень просто. Дело в том, что для творца абсолютно по барабану, белая глина, или красная, свет – или тьма! Мы для него – лишь строительный материал, из которого он лепит свои миры. Добро и зло – это два полюса жизни. Понимаешь? Вот и выходит, что ты – ничем не лучше меня!

Он снова продефилировал по краю уступа. Остановился.   

– И не пытайся даже возразить – все равно бесполезно! – произнёс он. – Ведь чтобы увидеть, как светят в небе звезды, необходима ночь, и чтобы сделать рисунок на листе белой бумаги, надобен чёрный карандаш. Так что же лучше? Чёрное небо или белые звезды? Бумага или карандаш? Это – различные грани мироздания, без которых течение жизни невозможно. Нет света без тени! И нет добра без зла! Все связано, переплетено друг с другом. И, взятое само по себе, зло имеет точно такую же ценность, как и добро. Без него Бог просто не смог бы творить свои миры. Так что ты не шибко задирай передо мной свой нос курносый, чувачок.

Бес вскинул палец, глаза его лихорадочно блестели.

– И я скажу тебе даже больше того! Я открою тебе одну великую-превеликую тайну! Зло – первично! А добро уже появилось потом. Всё родилось из тьмы. Всё! Себялюбие, эгоизм, желание властвовать над миром – это ток самой жизни. Его стержень. Без эгоизма, без жажды власти, была бы вообще немыслима никакая жизнь. Был бы сплошной застой и болото. И причем такое вязкое болото, что ты в нем даже и пальцем не смог бы шевельнуть. А вот когда ты уже состоялся как личность, когда ты заставил окружающих считаться с собой – что ж, тогда, пожалуй, можно и покрасоваться, набросить на себя флер добропорядочности. Но это – внешнее, напускное. А глубинное, первобытное, ядреное, явившееся к нам из тьмы хаоса – это всемогущее зло! И даже сам свет возник из тьмы, как сказано в ваших еврейских народных сказках! Да и сам ты, на своей собственной шкуре, мог убедиться в этом. Разве не твоё древнее, лохматое зло поползло из тебя наружу, когда ты находился в волшебной амфоре, предоставленный самому себе? И вся твоя цивилизованность стала отлетать с тебя, как шелуха. И, не вмешайся тогда твои небесные заступнички – быть бы тебе сейчас джином, дикарем, для которого все эти понятия о зле и добре – лишь пустой звук.

– Допустим, – ответил Конфеткин, поднимая на демона мрака твёрдый лучистый взор. – Но я свой выбор сделал. Я отверг зло.  

– А зачем? Зачем? – нервно вскричал владыка Елизар, и его худая, точно принадлежащая некой жёлтой маске щека, злобно дернулась. – Чтобы стать рабом господа Бога? И пресмыкаться перед ним во прахе? Пойми же, наконец, дурья твоя башка: человек, сам по себе, есть не что иное, как зло! И нет в нем ни грана света! Говорил ли тебе об этом мастер Тэн? Думаю, что нет. И всё, абсолютно всё, что человек делает доброго – он делает не от себя, но исключительно от Бога!

– И что с того?

– А то, что любовь к Богу нам навязана! Понимаешь? А на самом деле мы – чёрные и злые до мозга костей. Так почему бы нам не швырнуть этот божественный дар в лицо своему Создателю, и не стать самими собой?

– Такими, как ты? – уточнил Конфеткин.

Алле-Базаров тяжко вздохнул.

Он видел, что все его слова отскакивали от этого мальчика, как горох от стены.

Как же пробить брешь в этом золотом сердце? Какие ещё найти аргументы?

– Да, вместить это нелегко! – мрачно усмехнулся демон. – Ведь ты вырос в розовых очках, братишка! Тебя с самой колыбели пичкали сказками всяких фантазеров, в которых добрые отважные принцы побеждали всяких нехороших бяк, а потом женились на прекрасных принцессах. И дома, и в школе тебя учили добру и честности, не так ли? И, постепенно, ты закостенел во всех этих предрассудках. Но попытайся взглянуть на вещи реально. Люди честные – всегда в проигрыше. А те, кто не брезгует ничем – ни ложью, ни подкупом, ни насилием – срывают банк.

– Короче, – проворчал Конфеткин. – Чего ты от меня хочешь?

– Чтобы ты стал конкретным пацаном! Без всяких этих твоих благородных выкрутасов.

– И что же дальше?

– А дальше я хочу, чтобы ты перешёл на нашу сторону. Но я не хочу ломать тебя через колено, как эта делала дура Кривогорбатова. Мне надо, чтобы ты сам, сам, добровольно сделал это!

– Ну, а потом?

– О, а потом нам предстоят великие дела! Я сделаю тебя владыкой всего созвездия Медузы. Ты станешь моим наместником здесь, в этих краях, а я отправлюсь покорять иные миры. Так что кончай валять дурака и берись уже, наконец, за ум. Пора, в конце концов, и взрослеть! Сейчас ты отдашь мне эту авоську с игрушками…

– Ну, это вряд ли, – проронил Конфета.

– …ты отдаешь мне эту авоську с игрушками, – властным, не допускающим возражений тоном повторил Алле-Базаров, – и я выброшу её в море к чертям собачьим! А потом я наделяю тебя такой силой, такими полномочиями…

– Пожалуй, мне пора, – произнёс Конфеткой, подавляя зевок и прикрывая его ладошкой.

– Куда?

– На Кудыкину гору.

Он подошел к краю уступа, обернулся к демону ночи, поднял ладонь на уровень плеча и пошевелил пальцами:

– Прощай… братишка.

Рыцарь подпрыгнул над пропастью, и у Алле-Базарова отвисла челюсть. В следующий миг демон издал жуткий вопль, в бессильной ярости созерцая, как Рыцарь Света возносится в небеса. В отчаянном броске он метнулся к Конфеткину, пытаясь ухватить его за ноги, но не успел – Воин Света полетел над морем, как птица. Потом рыцарь снизился к самой воде, с наслаждением ощущая, как под ним плещутся волны Лилового моря.

С неба на карниз упал белый луч, осветив беснующегося демона: тот упал на четвереньки и стал абсолютно голым. У князя тьмы оказалось длинное рахитическое тело алебастрового цвета – тело человеческое, мягкое, холодное, податливое, как бледно-желтый пластилин, а лицо – лютого зверя. И, в то же время, в лице этого страшного чудища явственно проступали угрюмые, жестокие черты Алле-Базарова. Исчадие мрака злобно металось по уступу, подобно бешеной собаке.

Конфеткин легко и свободно воспарил вверх. Тело, подчиняясь его воле, послушно выполняло изящные фигуры. Необычайная воздушность и восторг переполняли всё его существо.

Под карнизом, в каменной стене, стали загораться жёлтые прямоугольники окон. Из них высовывались изумленные лица подземных жителей горы. Они показывали на Конфету пальцами, возбужденно переговариваясь.

Рыцарь подлетел к карнизу – к тому месту, где стоял Иван. Он подхватил своего друга свободной рукой и стал взмывать ввысь. Алле-Базаров яростным галопом поскакал к воинам света и ухватил солдата за лодыжки, однако удержать его не смог – ноги Ивана выскользнули из его рук.

Демон мрака упал навзничь и заскулил как собака.

Друзья возносились в небеса.

Внизу, на каменном уступе, катался на спине владыка Елизар – их бедный непутевый брат. Он корчился в припадке беспомощной злобы, обиды и ненависти, и со слезами на глазах кусал свои локти на тонких алебастровых руках.

Продолжение 34 Белая корова

От автора:

Эта анекдотическая история придумана мною от начала и до конца, так что не стоит докапываться до её истоков, хотя они, безусловно, есть. Читайте её, как вы читали бы какую-нибудь выдумку барона Мюнхгаузена. Но, быть может, за придуманной мною фабулой, вдруг нет-нет, да и мелькнёт живое лицо, встреченное Вами на Вашем жизненном пути.

1

Старожилы города Херсона еще помнят, наверное, старую балку по улице Колодезной, делившую город на две части: центр и Забалку¹.

Балка эта была метров пяти шириной, а в глубину превышала рост высокого мужчины. Во время ливней она принимала в себя дождевые воды со всех окрестных улиц и превращалась в мутный бурный поток, который впадал в реку Кошевую возле моста, соединявшего город с Островом.

В прохладные дни по дну балки струился мелкий вонючий ручеек, а в летний зной она пересыхала. Босоногая пацанва любила устраивать здесь свои игры, а рыбаки – копать дождевых червей.

Старые люди рассказывали, что некогда на месте улицы протекала река, и что наши предки плавали по ней в лодках. Ныне по ее обнажившимся берегам беспорядочно рассыпаны разнокалиберные домики, и исторически сложилось так, что самая широкая часть улицы тянулась вдоль правого «берега», а ближе к левому петляла балка. За балкой, до заборов, еще оставалось довольно места, чтобы там могла проехать легковушка – но только в одну сторону: разминуться с другим автомобилем было уже невозможно.

Летними вечерами, когда от заборов ложилась прохладная тень, древние бабули выносили из домов скамеечки, усаживались на них возле калиток и, лузгая семечки, вели неспешные беседы у мирно жучащей балки, прозванной в народе Вонючкой. С наступлением темноты, мальчишки разжигали костры, чтобы разогнать докучливых комаров, и собаки, весь день грозными сворами рыскавшие по пыльной дороге, разбредались по своим дворам… Жизнь на улице Колодезной струилась неспешно, как и вода в сточной канаве.

Посмотришь иной раз на эту Тмутаракань, и вдруг залетит в голову шальная идея.

Эх, была бы волшебная палочка! Махнуть бы ей – и превратилась бы эта улица в сказочный луна-парк, с вековыми каштанами, липами и каруселями; а по склонам тянулись бы к небу отели и переливались бы разноцветными огнями вывески бесчисленных кафе. И плавали бы по каналу с чистой прозрачной водой в нарядных гондолах влюбленные пары, как в старой доброй Венеции…

И, может быть, кому-то там, на кремлевском Олимпе, и впрямь пришла в голову подобная мысль. И где-то среди партийных небожителей было принято мудрое решение² – балку, которая находилась в явно антисанитарном состоянии, зарыть, а параллельно с ней вырыть знатную этакую траншею и уложить в неё огромную канализационную трубу для сточных вод. А весь этот «Шанхай», что ютился на Колодезной, снести к едрёной бабушке. Людей же переселить в новые благоустроенные квартиры. Улицу расчистить, выпрямить, и на месте прежних развалюх соорудить нечто грандиозное, что-нибудь типа Аллеи Славы – но что именно, этого не знал никто.

И работа закипела. Нагнали экскаваторов, КАМАЗов… Одни зарывали балку, другие рыли нечто вроде Беломорканала. Завезли трубы диаметром почти в человеческий рост, уложили их в траншею, сверху насыпали огромный пласт земли (для усадки) сверху дали еще толстое щебеночное покрытие и, наконец, закатали все это асфальтом.

На этом стройка века была завершена.

И в итоге почему-то вышло так, что насыпь в конце Колодезной задралась по отношению к заборам с правой стороны приблизительно на полметра, а с левой – так и на целых полтора. И, таким образом, ворота жителей, обитавших за балкой, оказались как бы в длиннющем окопе, хотя войны и не предвиделось.

Почему вышла такая комиссия – никто уразуметь не мог, однако кем-то всезнающим был пущен слушок: мол, строители дали промашку и уложили трубы с уклоном в обратную сторону. И теперь жди, дескать, что при хорошем дождике вода хлынет из ливневых стоков наружу и затопит окрестные дома!

Слух этот в свое время наделал немало шороху, но, впрочем, не подтвердился. Уклон, как ему и положено быть, сделали правильно, в сторону реки Кошевой, куда теперь и стекали канализационные стоки.

Вони от этого на улице, впрочем, меньше не стало, а, пожалуй, что завоняло и еще сильней. Ибо если до прокладки трубы окрестные жители, чтоб далеко не ходить, высыпали мусор прямо в балку, то теперь они стали вываливать его у ливневых стоков. Причем в советские времена за подобные фокусы могли прищучить, и потому мусор сыпали в канаву с опаской, под покровом темноты. Однако же с приходом прогрессивных демократических сил все поменялось, и свободные граждане в свободной стране стали выбрасывать мусор на улицу, уже никого не боясь, среди бела дня. В итоге у ливнёвок с покореженными и изломанными решетками выросли кучи сора, тут и там валялись дохлые коты и собаки, и бетонные амбразуры сточных труб зияли перед горожанами, как врата ада, в которые не отважился бы спуститься и сам Данте.

На этой-то славной улице, шагах в трехстах от Корабельной Площади, стоит, за рукотворным бруствером, старая мазанка, с незапамятных времен принадлежавшая семейству Самсоновых. В начале девяностых годов, после смерти Полины Никитичны Самсоновой, она перешла во владение к ее детям: Василию Семеновичу Самсонову и Тамаре Семеновне Самсоновой.

Вступив во владение наследством, брат с сестрой разделили дом в равных долях: одна половина отошла Василию Семеновичу, а другая – его сестре, Тамаре Семеновне. Так что хату, хочешь не хочешь, пришлось перегородить кирпичным простенком, а дверной проем, попавший на границу их домовладения, замуровать и прорубить два новых входа – один на левом, а другой на правом крыле хаты. При этом Василий Семенович поселился с левой стороны хатынки³, а его сестра – с правой. Двор же, на первых порах, так и оставался общим, и это служило поводом для постоянных раздоров. Ведь Томка, хоть и была родной сестрой Василия Семёновича, – а, некуда правды деть, была штучка еще та! то бросит окурок на ЕГО территорию, то развесит свои трусы на ЕГО участке бельевой веревки! Так что двор тоже пришлось перегородить.

Но не прошло и года после их размежевания, как Томке, (здрасьте!) «замандюрилось» развестись со своим хахалем, укатить в Америку, а свою часть наследства – продать. И хотя Василий Семенович, как ближайший родич, и вел с ней переговоры насчет выкупа ее доли, столковаться им так и не удалось: сестра заломила такую несусветную цену, что его чуть кондрашка не хватил.

И уплыла Томкина часть домовладения к чужим людям…

Василий Семёнович и до этого был с сестрой на ножах, а уж после такого плевка в его душу (Драть такие деньги – и с кого? С родного брата!) эта газетная б-дь была навечно занесена им в списки его самых заклятых врагов.

Ненависть к сестре-«американке» (чтоб ей сдохнуть там, в своей поганой Америке!) автоматически перенеслась и на новых жильцов, которые отвалили «этой сучке» всю сумму, копейка в копейку, в то время как он рассчитывал выдержать паузу и цену таки сбить.

И повел Василий Семенович против новых хозяев за левым забором партизанскую войну. И таки одержал блистательную победу: жильцы продержались около года, а затем капитулировали и дом продали. Следующие хозяева тоже удержались не долго. И, таким образом, Томкина часть домовладения переходила из рук в руки, как власть в «Малиновке», после чего участок выкупил некий бизнесмен, Юрий Николаевич Толкачёв. Этот «козёл» вымахал вдоль забора Самсона авто мастерскую, а для того, чтобы машины могли в нее заезжать (ведь не станут же они перелетать через канаву на крыльях) построил подъемный мосток, ставший впоследствии причиной неугасимого конфликта.

И стали, к негодованию Василия Семёновича, в этой автомастерской деньгу лопатой грести, словно на Клондайке! И, причем не какой-нибудь там, а совковой!

В день на ремонт наезжало иной раз до десятка машин, в основном на регулировку развала-схождения колес и ремонт ходовой части. И даже по самым скромным подсчетам Василия Семёновича, производимым им на калькуляторе, получались такие суммы, что можно было просто обалдеть.

А ведь и он бы мог выгнать автомастерскую на этом месте и загребать бабки не хуже этих босяков! Если бы, конечно, эта американская б-ядь, его сестрица (будь она трижды неладна!) продала бы ему участок по братской цене. И теперь, из-за её жлобства, он оказался на этом узеньком плацдарме, зажатый с двух сторон вражескими заборами, словно в кривом чулке. Ибо и с другой стороны забора обстановка была напряженной. Там проживал некий Федор Иванович Люлька по прозвищу Полковник. И этот полковник (тот еще жук!) держал свиней! А где свиньи – там и крысы, не так ли? Вот потому-то Самсоновы и были с ним в контрах. Хотя, впрочем, война между «Самсоном» и «Полковником» была не постоянной. Временами она достигала накала Сталинградской битвы, затем ослабевала, и между враждующими сторонами заключались как бы некие пакты о ненападении, подкрепляемые обильными возлияниями и клятвами в вечной любви, нерушимой дружбе и верности. А с появлением автомастерской по другую сторону забора на бывшей сестринской делянке – и к созданию союзнической антилевозаборной коалиции.

Что же касается тыла, то и там ситуация была аховой, ибо с этой стороны над его двориком нависала отвесная глиняная круча, и вконец обнаглевший сосед лил с нее помои прямо ему во двор. Круча была недосягаема даже и для такого бывалого альпиниста, каковым, вне всякого сомнения, являлся Василий Семёнович. Да и, к тому же, обнесена с краю металлической решеткой, поверх которой шла ещё, вдобавок, и колючая проволока, словно над забором тюрьмы. И даже камень, брошенный изо всей удалой мощи Василия Семеновича, не долетал и до середины горы. Вот потому-то нашему герою только и оставалось, что грозно махать соседу снизу кулаками и материться. После чего сосед отвязывал двух огромных Рокфеллеров, и они, набрасываясь на решетку, начинали гавкать на Василия Семёновича и его добрую женушку.

Кстати, о женушке Василия Семёновича необходимо сказать особо несколько отдельных слов. Звали её Алёной Леонидовной, и была она женщиной очень нервической и раздражительной: на её расшатанной психике сказывались годы плотного общения с детьми, которых она именовала не иначе как уродами и босяками, ибо Самсонова, до выхода на пенсию, работала учительницей младших классов в школе №2. Этот тяжкий труд, сравнимый, быть может, по своей напряженности лишь с работой шахтера, основательно подорвал её здоровье. Вот потому-то в свои 53 года она выглядела уже полновесной старухой, тощей, злобной и сварливой, с лицом желчным и как бы омертвелым – уже как бы готовой прямо сейчас лечь в гроб.

В один из дней ноября, едва над крышами домов занялся мутный рассвет, Самсонова вооружилась палкой, уселась на пороге своей хаты и стала методично стучать по дну перевернутого корыта: «бом! бом! бом!».

Одета она была по-домашнему: на голове – платок-колпак в стиле: «Прощай, молодость!», надвинутый на колкие глаза; на ногах бесформенные чуни-шаркуны и толстые колготы. Юбка и душегрейка – в виде прямоугольников, выдержанных в строгих траурных тонах, были способны очаровать поклонников Казимира Малевича.

Часам к десяти блеснуло солнышко, и в природе все как-то сразу просветлело. Однако Алёна Леонидовна, похоже, не замечала, ни прояснившегося неба, ни нежной прелести этого погожего утра. Она продолжала упрямо бомбить в корыто: «Бом, бом, бом…»

Звуки выходили глухими, размеренными и безрадостными; они плыли в осеннем воздухе, как предвестники чего-то нездорового и темного, лившегося из самих недр ее омертвевшей души.

Из хаты вышел Василий Семенович и грубоватым голосом хозяина заговорил с дворнягой, лежащей в будке, потому что с женой ему говорить было не о чем.

– Ну, шо? Лежишь, га? – он покачал головой. – Я ж тоби таку здорову ляжку дав – а ты лежишь! Ах, ты ж, тварь такая!

С этими словами хозяин пнул собаку в морду ботинком на толстой подошве, проявляя, таким образом, свою ласку.

И все-таки общения с женой избежать не удалось.

– Ты, когда мне уже веревку купишь, га? – спросила Алёна Леонидовна, делая небольшую паузу в своей игре на перевернутом корыте. – Уже вторую неделю обещаешь – а воз и нынче там.

– Та шо, у меня дел других больше нэмае, чи шо? – солидным басом ответил Самсонов.

– У, зараза! – заворчала жена. – Ему бы только баньки заливать! А мне белье повесить не на что! И ковры повыбивать надо…

– Да куплю уже, куплю, – тягуче забасил муж. – Не пыхти.

Ростом он был с ноготок, вместе с вязанной шапкой с помпоном, телосложения хлипкого, однако из гортани его исходил густой бас – как у комедианта Зеленского. Правая рука Алёны Леонидовны затекла, и она переняла колотушку в левую:

«Бом, бом, бом…»

Небрежно вышагивая в такт этой музыкальной композиции, Самсонов сошел по кирпичным ступенькам на нижний дворик, протопал по узенькой цементированной дорожке вдоль забора, за которым находились его недруги, и стал отпирать дверь в гараж.

Сколочен он был собственноручно Василием Семёновичем, и по своей архитектуре напоминал избушку на курьих ножках из русских народных сказок. С той, впрочем, лишь существенной разницей, что ни куриных лап, ни окон у гаража не было, и внутри его царила египетская тьма.

Протиснувшись мимо Рафика, Самсонов распахнул ворота, дабы осветить помещение. В это время его жена увидела чужого кота, вышагивающего по её забору с таким вальяжным видом, словно он был хозяином этих мест. Такое наглое поведение кота взбесило старую учительницу. Она схватила камень, валявшийся неподалеку от крыльца, и с истерическим криком: «Ах, ты ж, сволочь такая!» запустила им в чужака. Кот спрыгнул в соседний двор, а камень, просвистев над забором, звякнул во вражеское окно. Посыпались стекла. Алёна Леонидовна взяла за колотушку и снова принялась долдонить по корыту:

«Бом, бом, бом…»

Василий Семёнович завел свой Рафик, выехал за ворота и свернул направо.

Направо! Заметьте себе, это, люди добрые! И запишите в свой блокнот!

«Нема на вас Гитлера, гады такие!» – недобро прогудел Самсонов.

Будь его воля, он, разумеется, свернул бы в левую сторону и поехал бы прямиком по дороге у калиток домов. Но путь налево был перекрыт металлическим мостком. Сие хитроумное инженерное сооружение, построенное по принципу знаменитых разводных мостов Санкт-Петербурга, было перекинуто через канаву к бетонному пятачку перед воротами автомастерской. Было, впрочем, у мостка и конструктивное отличие от моста на Неве: он состоял всего из одной половинки, поднимающейся вверх при помощи противовеса, наподобие «журавля», который удерживался тросом за счет мускульной силы автослесаря. В опущенном состоянии мостик лежал на уровне лобового стекла Рафика, и пронырнуть под ним было совершенно невозможно. А поскольку семейство Самсоновых находилось со слесарями и с их начальником (с начальником особо!) в состоянии перманентной войны, сейчас мостик был не только не поднят, но еще и намертво приварен.

И приварен он был из-за зловредности этих гадов автослесарей. Ибо с тех пор, как они начали грести деньгу лопатой – обнаглели совсем. Дважды в этом году Василий Семенович сигналил пред мостиком почти по целых три минуты – и никто из них так и не выскочил из смотровой ямы, чтобы поднять мосток! Когда же это безобразие повторилось и в третий раз, его расшатанные нервы не выдержали. Он вылез из машины и, самолично подняв мостик, в гневе праведном перекусил кусачками трос! Вот тогда-то их начальничек (чтоб ему удавиться!) и распорядился приварить мост намертво!

Ну, да ничего, ладно… – злобно размышлял Василий Семёнович. – Ещё не вечер. Они еще попляшут! Теперь ЕГО ход! И уж он сделает его, не сомневайтесь в этом!

Сурово насупив брови, гроза филистимлян свернул направо. По желтому косому виражу он выполз на проезжую часть улицы, затем вылез из машины, закрыл ворота, снова уселся за руль и покатил в сторону Корабельной Площади.

Где-то до часу дня Самсонов развозил сигареты и баночное пиво, еще со вчерашнего дня лежавшие у него в багажнике, по разным торговым точкам. Покончив с делами, он вернулся назад, оставил машину на обочине дороги, вошел в дом, похлебал на кухне борщ, выпил кружку компота, опять вышел на улицу и стал звонить в калитку соседа – к Полковнику.

А уж коли он звонил полковнику – то, стало быть, топор войны был сейчас закопан и у них наступило перемирие. И даже не простое перемирие – но и самое настоящее, нерушимое мужское братство! И звонил Самсонов своему закадычному дружбану Полковнику по тайной договоренности, достигнутой ими вчера во время одной приватной беседы. И теперь от того, как Люлька справится со своим заданием, зависел весь успех операции.

Но вот и Люлька – знакомьтесь!

Перед вами – обрюзгший человек с отменным пузом, угрюмой красной рожей и пустыми водянистыми глазами. Ему за пятьдесят с гаком. Штаны у него, действительно, похожи на полковничьи: синего цвета, сужающиеся книзу, с узкими красными кантиками по бокам, на манер генеральских лампасов. Куртка не застегнута – очевидно, чтобы дать простор пузу, обтянутому цветастой рубахой. Пожав дружбану руку и не глядя по сторонам, Полковник направляется к Рафику. По кривому, как морские волны, асфальту автомобиль покатил в сторону площади Корабелов.

2

Если пересечь улицу Колодезную и подняться вверх, к центральной части города по одному из кривых и нелепых наших проулков, попадешь на улицу Подпольную. За нею рассеяны улочки, названия которых так или иначе связаны с историей революционного движения России: Советская, Декабристов, Орджоникидзе и им подобные. Так вот, за улицей 9 января тянется широкая улица с односторонним движением – Алексея Максимовича Горького, а на ней, наискосок драмтеатра, стоит строгое неприметное здание, на дверях которого красуется латунная табличка с надписью: «Хозяйственный суд Комсомольского района».

Около одиннадцати часов утра из дверей этого здания вышел человек с жёлтым портфелем – Юрий Николаевич Толкачев. Был он немного выше среднего роста, поджарый, с тонкими чертами лица и седой уже головой, на которой проглядывала небольшая проплешина.

Юрий Николаевич сошел с крылечка на тротуар, на секунду задумался и двинулся по улице Горького в сторону Карантинного Острова. Дойдя до старого почтамта, он свернул в один из зигзагообразных переулков, дошел до Колодезной и оказался у автомастерской. Едва его нога ступила на «капитанский мостик» (так слесаря в шутку называли мосток) как он тут же был атакован инспектором электросетей, дожидавшимся его прихода.

– Юрий Николаевич? – с любезной улыбочкой осведомился инспектор, держа под мышкой красную папку. – Ну, здравствуйте, здравствуйте…

– Добрый день, – кивнул Юрий Николаевич.

– Так что же это вы, Юрий Николаевич, – сокрушенно покачивая головой и ласково улыбаясь, полюбопытствовал визитер, – воруете электроэнергию, а? Ай-яй! Нехорошо! Нехорошо! Придется вас оштрафовать…

В модном костюмчике, с тонким интеллигентным лицом, он производил впечатление телевизионного журналиста, пришедшего взять интервью.

– А с чего это вы решили, будто бы я ворую электроэнергию? – удивился Толкачев.

– Ну, как же! как же! Я ведь не просто так, с бухты-барахты, к вам явился. К нам поступил сигнал… – он открыл папку, послюнявил пальцы, полистал листы, – от Самсонова Василия Семеновича, вашего соседа, и его супруги, Самсоновой Алёны Леонидовны. А также от гражданина Люльки Федора Ивановича. Эти граждане сигнализируют нам, что они видели, как вы накидываете на электропровод, идущий к вашему дому, самодельный отвод и подпитываетесь от него…

На мостик вышел моторист, Виталик. Услышав последнюю фразу инспектора, он не удержался от возгласа:

– Вот, гады, а!

На нем был синий комбинезон и тяжелые рабочие ботинки. Вид у моториста был внушительный: в плечах – косая сажень, а кулаки – словно пудовые гири. Вслед за ним на мостик неторопливо вышло еще несколько слесарей. Один из них лениво вытирал замасленные руки о штаны, другой вынул сигареты из кармана куртки и закурил. Оба стали прислушиваться к разговору.

– Ну, почему же гады? – возразил инспектор вежливым тоном. – Люди проявили свою гражданскую позицию… Просигнализировали нам, что вы тут занимаетесь воровством… подключаете болгарки, дрели, сварочный трансформатор и другое оборудование, минуя счетчик.

Тот слесарь, что курил, небрежно брякнул:

– Да брешут они все…

Он стрельнул сквозь зубы в канаву короткий презрительный плевок.

– Зачем же им брехать?

– А потому, шо их жаба задавила, – пояснил моторист. – Этот Самсон, что катает свои телеги, как тот Достоевский, уже всех тут достал. То в милицию стукнет, то в водоканал. Или налоговую полицию… А почему?

– Да? Почему? – лицо инспектора вытянулось: он был – само внимание.

– Да потому, что он когда-то втихаря калымил, занимаясь ремонтом тачек, а теперь все его клиенты перекочевали к нам. Вот он и бесится, сука.

– Ну, это к делу не подошьешь, – сказал инспектор, пожимая плечами. – Нам поступил сигнал – и мы обязаны на него отреагировать.

– Слышь, шеф, – забасил моторист, обращаясь к Юрию Николаевичу. – Если ты не положишь этому край – я сам отреагирую. Да так, что этому писаке мало не покажется. Этот козел вонючий уже совсем обнаглел! Сегодня утром прихожу на работу – глядь: а на мостике обглоданная голова свинья валяется, а рядом – куча насрана. Это же как понимать надо?

Слесари возбужденно загудели:

– Не, серьезно, Юрий Николаевич! Сколько ж можно эту гниду терпеть? Он кто тут у нас такой? Господь Бог?

– Допрыгается! Ох, допрыгается, ка-азлина! – с каким-то зловещим удовольствием протянул третий слесарь. – Подловим и так накостыляем – мало не покажется…

– А теперь обратите свои взоры сюда, – зарокотал моторист, торжественно вздымая указательный палец. – Поглядите-ка на нашу новую супер рекламу!

С этими словами он шагнул к распахнутым воротам и поочередно задвинул их створки. На зеленых воротах, по свежей, еще не успевшей как следует затвердеть, краске, было накарябано осколком красного кирпича:

«Жулики! Фармазоны!»

– Ну, как? Хороша реклама, а? – сказал моторист, отойдя от ворот, и широким взмахом руки, указывая на текст.

На капитанский мостик выступил слесарь по прозвищу Шустрячок – тот, что вытирал руки о штаны. О таких, как он, в народе говорят: «На все руки мастер». И блины испечь, и на баяне сыграть, и отремонтировать чего хочешь: хоть автомобиль, хоть телевизор, хоть холодильник – ему без разницы. Из подручных материалов могёт космический корабль собрать.

Приехал этот чудо-механик из села Великая Лепетиха. Был худощав, подвижен и слегка косил на левый глаз. Говорил на суржике, безбожно смешивая украинскую речь с русской. Здесь и женился, долго мыкался по квартирам, а потом сговорился с Юрием Николаевичем, что будет жить в его хате на горе и присматривать за автомастерской.

– Это шо ж такое на белом свете творится, га, Юрий Николаевич? – начал Шустрячок, возбужденно помигивая рыжими ресницами. – Это ж полный дурдом! Нам же учора кровь з носа як треба було поставить на ноги Мерс-Бенц Бегемота. Так, чи ни? Так… Ну, мы там кое шо по-шустрячку поелозили болгарской, шоб навести марафету. Так эта ж собака, Лёлька чокнутая на всю свою дурную башку, бегала, як та скажена шавка удоль всего забора и гавкала на нас: мол, ей турбинка спать не дает! А було ж тольки шесть часов вэчора, и мы шоркали совсем в другом краю мастерской. Так сегодня эта сучка шо учудила? Знает же, тварь такая, шо в мэнэ дытына мала в хате спит! И спецом взяла с рання колотушку, и давай ей по корыту гатить, биля викна. А потом взяла каменюку, зараза такая, та як жбурнэ его в шибку! А у меня ж під вікном люлька стоит. А в нэй дытына спит. Так всю люльку осколками и засыпало. Хорошо ж, хочь жинка тока-тока забрала доцю грудью кормить. А то бы, если б с моею доцей шось случилось – я ж бы потом эту паскуду вот этими вот руками, по шустрячку б, задавыв!

– Ладно, – сказал Юрий Николаевич, хмуря брови, – я с этим делом разберусь. И, если она не угомонится – приму меры.

– Какие? – усмехнулся Виталик. – Да разве ж это люди! Они ж нормальных слов не понимают.

– И что ты предлагаешь?

– А шо я предлагаю? Я предлагаю дать им по башке, вот что я предлагаю. Как товарищ Сталин товарищу Троцкому.

– Спокойно, товарищи! – подняв руку, призвал к порядку Юрий Николаевич. – Соблюдайте революционную выдержку и дисциплину. Как говорил товарищ Сталин: не поддавайтесь на провокации!

– И чем все это закончилось, га? – вступил в полемику Виталик, демонстрируя свою подкованность в вопросах истории. – Немцы доперли аж до Москвы. А если бы мы их тогда турнули сразу, как следует…

– Да, веселая у вас тут житуха… – заметил инспектор, почесывая за ухом. – Прямо, как на войне! Но все равно, мужики, я должен отреагировать и проверить вашу проводку.

– Да проверяйте, бога ради, – сказал Юрий Николаевич. – Нам скрывать нечего.

Они с инспектором направился к калитке, ведущей во двор. Тот слесарь, что курил, окликнул начальника:

– Юрий Николаевич! Мы ж забыли сказать! К вам же сегодня еще трое приходили по наколке Самсона: один из пожарки, и двое – из санэпидстанции. Они оставили у нас на столе свои предписания.

– А с психбольницы не приходили?

– Пока что нет.

– Ну, слава Богу…

Они вошли во двор, и минут через пять снова вышли на мостик. Инспектор заполнил какой-то бланк, в котором было зафиксировано, что на момент проверки нарушений выявлено не было. Юрий Николаевич подмахнул бумагу, и инспектор ушел восвояси. Юрий Николаевич вошел в кибитку к слесарям, забрал предписания, свернул их и сунул в карман куртки.

– Так что там с моей машиной? – спросил он. – Долго вы еще будете её мурыжить?

– Занимаемся, Юрий Николаевич, занимаемся. Вот только, по-шустрячку, закончим с тачкой Бегемота – и возьмемся за Вашу колымагу уже конкретно.

– Давайте… А не то я уже, наконец, возьмусь конкретно за вас – по полной программе.

Он озабоченно взглянул на часы:

– Так, сейчас я двигаю к Гаишникам – а как вернусь, разберемся, почем тут у нас помидоры.

– А что там такое стряслось? – поинтересовался Виталий.

– Да всё то же самое, – сказал Юрий Николаевич. – Этот… гмм… нехороший… очень человек накатал еще одну телегу насчет мостика. Чтоб мы тут не расслаблялись. И разослал ее веером во все инстанции: в ГАИ, милицию, Горисполком, Архитектуру…

– А в женскую баню? – спросил Виталик. – Туда ещё не посылал?

– Пока нет, – сказал Юрий Николаевич. – Но, надо полагать, скоро он этот промах исправит.

Моторист поднял на Толкачева удивленные глаза:

– Так у вас же с ГАИ все давно согласовано. И с главным архитектором тоже. Вы же сами нам документы показывали. Чего же они еще хотят?

– Вот узнаю – и расскажу.

– Так вы там объясните этим раздолбаям, что для машин предусмотрена проезжая часть дороги. А по пешеходной части ходят люди. Или для Самсона правила дорожного движения уже не писаны? С какой это стати он должен ездить на своей тачке под калитками у людей? А вдруг ребенок выскочит – и под колеса? Что тогда?

– Хорошо, – пообещал Юрий Николаевич, недовольно хмурясь. – Вот как назначат меня начальником ГАИ – так я тогда им все сразу и объясню.

1. То есть ту часть старого города, которая находилась уже за балкой.
2. А в ту пору все решения, принимаемые партией, бывали только мудрыми, и не иначе.
3. Если смотреть на нее с улицы.

Продолжение 2

Девочка в сиреневой кофточке подняла вверх худое веснушчатое лицо и, зажмурив глаза, осторожно ступила в классики.

– Мак? – спросила девочка.

– Мак,– откликнулись чистые звонкие голоса.

Шурша колесами по влажному асфальту, к подъезду подкатил фургон трансагенства. Из кабины вылезли двое: Андрей, живущий на седьмом этаже панельного дома и шофер.

Девочка перешагнула в следующую клеточку:

– Мак?

– Мак…

Обогнув машину, мужчины приблизились к заднему борту фургона, и шофер открыл дверцу. Девочка в сиреневой кофточке наступила на линию.

– Мак?

– Дурак! – радостно завопила детвора.

«Чему они так радуются? – подумала Люси. – Вот ненормальные!»

Она стояла на балконе своей квартиры, опустив на перила холеную белую руку, и попыхивала сигаретой. С улицы долетал разноголосый шум автомашин; пахло весной. На тополях уже проклюнулись первые ярко-зеленые листочки. С высоты своего балкона Люси было хорошо видно, как мужчины выгружают небольшой блестящий сервант. К ним подбежал сын Андрея — бойкий, упитанный мальчуган — и звонко закричал:

– Это наше? Это нам привезли?

«Еще один чокнутый,– решила Люси. – Кругом одни ненормальные».

Она жадно глотнула душистого дымку и, сощурив глаза, подставила лицо весеннему солнышку. К мужчинам подошла жена Андрея. Молодые супруги о чем-то ласково заговорили, и Люси вдруг почувствовала, как злое, неприязненное чувство к ним закипает в ее груди.

«Интересно, что он в ней нашел? – с раздражением подумала она. – Маленькая, щупленькая – типичная наседка. Стоит и лыбится. Вот дура! Неужели она и впрямь рада этому барахлу?»

… За желтой будкой фургона гомонит детвора. Дугой провисла веревка с развешанным бельем. Шофер – невысокий, флегматичный мужчина лет 35 (впрочем, этот тип мужчин не в ее вкусе) – ухватился за ножки серванта. С другой стороны пятится к подъезду со своей покупкой Андрей. Сбоку радостно скачет его крикливый отпрыск. Впереди, кудахча от счастья, семенит мать семейства! (Ну и картинка! И как, однако, мало нужно этим людям для счастья!)

Настроение у Люси – скверное. Этот яркий солнечный день не приносит ей никакой радости. Да и чему ей радоваться? Скажите, чему?

2

Оленька с наслаждением стучала крышкой по алюминиевой кастрюльке. Услышав шум в прихожей, сопровождаемый радостным повизгиванием Тимки, она бросила крышку и, ухватившись за деревянные прутья решетки, упруго вскочила на ножки.

– Мама! Мама! – позвало дитя, держась за перильца кроватки и нетерпеливо вздрагивая всем тельцем.

– Что, моя девонька? Что, моя ласточка? – грудным, напевным голосом пропела Наташа, войдя в комнату. Она подошла к дочери и прижала светлую пушистую головку ребенка к своему животу. Следом за мамой в комнату вплыл орехового дерева, с зеркалами, сервант. Его нес папа с каким-то дядей. Сбоку приплясывал братец. Собачка Тимка, огненно-рыжая, с короткой шерсткой и остренькой симпатичной мордашкой, радостно кружила у них под ногами.

Мужчины осторожно опустили сервант на выцветшее рядно

– Ах ты, разбойница! – звонким голосом воскликнул отец и, оттеснив локтем жену, протянул руки к дочери. – Ну-ка, поди сюда!

Подняв дочь над головой, Андрей смешно наморщил нос и рассмеялся. Залилась серебристым смехом и Оленька, обнажив два крохотных беленьких зуба. С сияющим лицом отец подбросил ребенка, и дочь, испуганно округлив глазенки, взмыла вверх, и потом, с радостным хохотом, опустилась в сильные отцовские руки. Эти забавы продолжались не более полминуты, после чего Андрей поставил ребенка в кроватку, и Оленька захныкала, протягивая руки к отцу.

– Займись дитём,– деловито распорядился Андрей, делая соответствующую отмашку рукой.

Жена посмотрела на мужа с иронической улыбкой. Ей так и не удалось удержаться от вполне справедливого замечания о том, что он, как всегда, раздразнил дитя, а ей теперь приходится успокаивать его. После этого она взяла ребенка на руки.

– И убери это тряпье,– повелительным тоном пресек ее говорильню муж, давая таким образом понять шоферу, кто в этом доме хозяин.

Свои слова он подкрепил небрежным манием руки в направлении белья, возвышающегося живописной горкой на двух стоящих рядом стульях.

– Возьми и убери сам,– дерзко ответила жена. – Ты же видишь, что я держу ребенка.

Андрей бросил на супругу суровый взгляд и, укоризненно покачав головой, пробормотал:

– Эх, женщины, женщины! Совсем уже нас оседлали!

Затем самолично передвинул стулья с бельем!

– Ага! Вас оседлаешь, как же! – улыбнулась жена.

Вдвоем с шофером Андрей поставил сервант на освободившееся место, и новая мебель прекрасно вписалась в скромный интерьер комнатушки. Какое-то время хозяева, с разных точек, обозревают покупку – с таким видом, словно перед ними стоит редкостный раритет. После ухода шофера отец обратился к сыну:

– Дима! Ты знаешь, где лежат мои старые рваные тапочки, которые мама вот уже третью неделю грозится выбросить в мусоропровод?

– Знаю,– ответил сын.

– Тащи их сюда.

– Зачем?

– Так, давай-ка без лишних вопросов.

Когда сын принес тапочки, Андрей вырезал из их подошв несколько прокладок и подложил под ножки серванта.

– Ну, как? – спросил он у жены, окидывая довольным взглядом покупку. – Сойдет?

– Сойдет, сойдет,– сказала жена и задала вопрос, уже давно вертевшийся у нее на языке.

– Сколько ж он стоит?

– Угадай!

– Рублей сто, наверное?

Муж отрицательно качает головой.

– Сто десять?

– Уже теплее…

– Сто двадцать? – изумилась Наташа.

– Накинь еще червончик,– беззаботно улыбнулся Андрей. – Плюс четыре рэ за доставку. И еще трояк шоферу.

– Ого! Да ты что, Андрюша! – жена удивленно вскинула на него большие, небесной синевы глаза.

– Ничего, ничего,– улыбнулся Андрей, довольно потирая руки. – Знаешь, что говорят по этому поводу англичане? «Мы недостаточно богатые люди, чтобы покупать дешевые вещи». Ты посмотри, какой красавец! Сто лет простоит, и еще детям нашим останется!

И он пустился в пространный рассказ о том, как шел домой и, заглянув по пути в комиссионку, увидел этот сервант. Он сразу же загорелся идеей купить его, да вот только не знал, придется ли эта идея по вкусу его ненаглядной женушке. Сгоряча, он даже попытался обсудить вопрос о покупке серванта с продавцами, рассчитывая на их утонченный женский вкус. И лишь когда они, с окаменелыми лицами, повернули к нему свои стройные спины, опомнился.

– Так что? Будем казнить, или миловать? – заглядывая жене в глаза, ласково спрашивал Андрей.

– Миловать, миловать,– улыбалась Наташа.

Мысленно она уже складывала в сервант самые разнообразные вещи.

3

Вечер… Темный тоскливый вечер…

Как одиноко, как пусто на душе!

Как тягостен день, и как не хочется возвращаться в унылый дом, где нет ни любимого, ни детей, ни добрых, милых родителей. Пусто и одиноко. И как страшно оставаться наедине с собой.

Их не ждешь – но почему-то именно в такие безысходные вечера тебя все чаще обступают вопросы: отчего все так скверно? Где взять силы на то, чтобы и дальше шагать по жизни, продолжая лицемерить и совершать свои маленькие подлости? Ради чего вообще стоит жить?

Вот, она вернулась домой после пустого тягостного дня, попила чаю с вишневым вареньем, выкурила традиционную вечернюю сигарету, посмотрела по телевизору кино (как всегда, ерунда несусветная: погони, драки без всякого смысла, вперемежку с эротическими сценками) и улеглась спать.

Она лежала на тахте и долго не могла уснуть… Побаливала голова… В груди, казалось, застыл камень. И на душе было так скверно! И ей вдруг стало так жаль себя, что захотелось реветь, и она действительно заплакала, уткнувшись в подушку.

Ну почему, почему? Отчего так ноет сердце? Что ему нужно, глупому?

Прошел еще один день… Отлетел, как листок календаря… Что принес он ей? Как, зачем прожит?

Медленно «раскручиваются кадры» минувшего дня – усталый мозг заторможено перелопачивает дневную информацию. В ней – не за что уцепиться, нечему всколыхнуть, нет ни одного впечатления, способного озарить душу.

Люси протянула руку к настольной лампе, что стояла на тумбе, в изголовье тахты, нащупала выключатель и нажала на кнопку. Неяркая полоса света упала на лежащую в постели женщину. Свет пробивался сквозь разрез синей кофточки, накинутой на круглый металлический колпак и застегнутой на верхнюю пуговицу.

Перевалившись на бок, Люси опустила руку, пошарила по полу и подняла книгу. Это был роман Сименона. Она начала читать детектив – а мысли ее витали далеко-далеко…

Вот она за прилавком в торговом зале – этакая улыбчивая беззаботная молодка: посмотрите, как ей весело жить!

В зале снуют толпы людей. Красивые лица. Веселые лица. Угрюмые лица. Море, море лиц! И всех их объединяет одно: они ей чужие. Здесь нет никого, с кем можно было бы провести праздник. Ведь праздник – это не то, когда ты приготавливаешь сытный обед к какой-то определенной дате, к тебе в дом приходят гости, вы напиваетесь, наедаетесь до отвала, а потом, когда все уходят, и твои хлопоты почти завершены – ведь надо еще перемыть посуду и прибраться – ты, усталая и безрадостная, заваливаешься спать.

Нет. Праздник – это радость, которую ты можешь разделить с близкими тебе по духу людьми. Это – когда ты спешишь на свидание к любимому человеку. Или читаешь прекрасную книгу. Это чувство, которое ты испытываешь, глядя на своего ребенка…

Люси закрыла глаза, и перед ее сердечными очами вдруг всплыла девочка, шагавшая сегодня утром по классикам с поднятым кверху лицом… По щекам Люси потекли слезы. «За что, Боже! За что?»

Она отшвырнула книгу и обреченно вздохнула. Отбросив край одеяла, спустила ноги с постели, нащупала тапочки, встала, накинула халат и вышла на кухню. Здесь, в обществе дремавшей в клетке канарейки, Люси выпила чашечку чая с медом (говорят, мед хорошо помогает от бессонницы) и, снова вернувшись в комнату, включила свет.

По левую руку от Люси – двуспальная тахта со смятой постелью. Напротив отсвечивает шоколадным блеском стенка импортного мебельного гарнитура. На полках теснятся тома Диккенса, Льва Толстого, Достоевского (сейчас престижно собирать классику). Корешки книг прекрасно гармонируют с полировкой, посуда не уступает литературе: фарфор, фаянс, имеется и хрусталь! У окна, завешанного палевыми гардинами, красуется инкрустированный журнальный столик, и возле него стоят два элегантных кресла. Под лепным потолком висит люстра за полторы тысячи рублей!

Утопая ступнями ног в мягком ворсе, Люси прошлась по толстому ковру и застыла перед резным трюмо.

С зеркальной поверхности на нее смотрела ладная белокурая женщина с красивым холеным лицом. Полные, словно зовущие к поцелуям, губы изогнулись в высокомерной улыбке, темно-синие, с зеленоватым отливом глаза – холодны, как сталь.

Люси убрала со щек шелковистые пряди волос и отбросила их за шею. Взглянула на себя с одной стороны, с другой…

Хороша… Все еще хороша! Кожа до сих пор сохраняет свежесть и белизну (конечно, не как у семнадцатилетней девочки…) хотя шея (увы!) уже слегка заплыла жирком. Чуть пониже мочки уха, на правой щечке, видна пикантная родинка. Люси провела ладонями по груди, по животу, потянулась, как кошка и призывно подмигнула кому-то. Небрежными движениями пальчиков, она развязала пояс халата, отбросила ворот с плеч, отвела руки, как бы готовясь взлететь – и халат бесшумно скользнул к ее ногам, обнажив немножко тяжеловатое тело тридцатилетней женщины. Люси оценивающе осматривала себя с разных сторон.

Переступив халат и любуясь своим отражением в зеркале, она сделала на ковре несколько грациозных танцевальных па, резко подняла колено и, вскинув руки с растопыренными пальцами, круто развернулась. Приняла еще несколько эффектных поз и… из ее горделивых глаз хлынули слезы… Снова в душе ее задули осенние ветра. Уголки губ нервно надломились, изогнулись, как у обиженного ребенка.

Ведь ты же создана для любви! Да стоит тебе только пальчиком поманить – и толпы, толпы мужчин ринуться за тобой!

Разве не видит, разве не понимает она, как они смотрят на нее, как оборачиваются в ее сторону, когда она плывет по улицам города, словно пава! А сегодня вечером, когда она стояла за прилавком магазина, разве не оказывали они ей повышенные знаки внимания? И один из мужчин, со жгучими восточными глазами и чеканным орлиным носом, даже купил у нее безделицу, которая была ему совсем не нужна.

«Боже, какие страсти! – самодовольно подумала тогда Люси. – Прямо как в кино!»

Этот кавказский дон Жуан улыбался ей как кот и расточал обольстительные комплименты, приглашая скоротать вечерок в каком-нибудь уютном кафе, но она горделиво отказала ему.

Так почему же Люси не спится? Отчего она так раздражительна, так зла? Откуда эта осень в душе?

Больше всего ей хотелось забыться, уснуть, но сон не приходит. И вот она, обнаженная, стоит темной ночью перед резным трюмо.

Горькие мысли роятся в белокурой головке…

Бог мой, неужели пройдет еще немного времени, и это прекрасное тело одряхлеет?

Нет, нет! Не может быть! Она не хочет, не желает стареть!

Конечно, она могла бы уступить этому змию-искусителю, закружиться, завертеться с ним в бесшабашном разгуле! Хранить свою честь? Ради чего? Быть верной? Но, простите, кому?

Нет, дело не в том… Просто все это уже давно надоело… нет, опротивело ей!

Как там поется в той старой песенке? «Сегодня с этим, а завтра с третьим?»

Надоело! Надоело замещать чужих жен, чувствовать себя пустышкой в чьих-то бесстыжих руках! Все, все они смотрят на нее как на игрушку, с которой можно поразвлечься и отбросить в сторону, как только она надоест!

Неужели она и в самом деле не может вызывать никаких иных эмоций, кроме животного желания овладеть ею? Неужели она по-настоящему никому не нужна?

Маленькие кулачки гневно взметнулись у зеркала, лицо исказила гримаса отчаяния и полудетской мольбы.

«Все мужики – скоты! – злобно подумала Люси. – Подлые твари. У них у всех лишь одно на уме!»

В ту ночь ей так хотелось хотя бы капельку простого человеческого тепла.

4

Если на свете и существуют сказки, то эта ночь, несомненно, была ночью из сказки.

Волшебная майская ночь!

В воздухе разлита свежесть пробудившейся весны, акации еще не отцвели, и звездное небо казалось таким бездонным!

Дощатый забор отбрасывал черную тень. Ей стало зябко, и он накинул ей пиджак на плечи. В кронах деревьев шелестел ветер, из дома Мари долетали звуки музыки, а в окнах двигались тени танцующих пар.

Он стоял перед ней в белоснежной рубахе, немного осмелевший от выпитого вина и ее благосклонных улыбок. Потом музыка смолкла, зазвенела гитара, и Мари запела песенку приятным звонким голосом:

Мой милый мальчик, к чему грустить?
Ведь нас, девчонок, нельзя любить
Сегодня с этим, а завтра с третьим,
И так проходит вся молодая жизнь.

Там, у забора, он впервые поцеловал ее, и теперь воспоминание об этом поцелуе жгло ее сердце.

Вскоре он сделал ей предложение. Она честно призналась ему, что он уже не сумеет стать для нее первым мужчиной. Но он сказал, что любит ее и что «это» – не имеет значения.

Прошло несколько недель после свадьбы, и она стала изменять ему.

Зачем она это делала? Зачем? Тогда она не задумывалась об этом. Просто полагала, что каждый, если он только не дурак, волен устраивать свою жизнь так, как сам того желает.

Наверное, он чувствовал, что она ему неверна, хотя доказательств у него не было – ведь она так ловко заметала следы!

А последнее время ему все хотелось ребенка. Но она сказала: «Нет. Пока молодые – надо пожить для себя».

Потом стало поздно. Случилось так, что она уже не смогла рожать. Он ушел от нее. Поначалу она не слишком-то горевала. (Подумаешь, какой-то электришка, зарплата мизер, и со стороны никакого навара. Да стоит ей только ногой топнуть – и у нее в ногах будут валяться еще и не такие тузы!)

И вот теперь ей все чаще вспоминались разные мелочи из той, ушедшей жизни. Раньше она никогда не думала, что так может быть. Что эти мелочи, пустячки, которым она не придавала значения и которые, казалось, были напрочь забыты ею, могут вдруг так отчетливо выступить из мрака забвения и растревожить ее.

Это случалось в самые неожиданные минуты. На нее могло «накатить», когда она смотрела на играющих детей, или вдруг слышала знакомую песенку из «тех» времен. Это случалось, когда она проводила время с каким-то мужчиной… Он целовал ее, а она вдруг посмотрит на него пустыми равнодушными глазами, и на душе станет так тяжко…

Вдруг вспомнится, как однажды они с Валеркой сидели в своем уютном гнездышке, обняв друг друга за плечи, а за окном шелестел дождь. И им было так хорошо вместе. Казалось, есть только они на всем белом свете. Все остальное не имело значения. Это было настоящее чувство. Сейчас она ни к кому не испытывает подобных чувств.

А однажды он подарил ей пушистого игрушечного козленочка. Козленочек был таким смешным и хорошеньким. И она так радовалась ему! Совсем как маленькая девочка… Господи, если бы она умела так радоваться теперь!

С тяжелым вздохом перевалившись на бок, Люси зарылась лицом в подушку… Наревевшись, она решила отключиться от тоскливых мыслей и попыталась представить себе коров, пасущихся на лугу. Сперва – одну, потом – вторую, третью. Так дошла она до восьми коров.

А как они ссорились! Боже, как чудесно они ссорились! Бывало, она упадет на тахту, схватившись рукой за сердце, другая театрально свесится к полу, как плеть. Халатик-то на ней и задерется, обнажив крепкие, молочно-белые ноги. Лежит, соблазнительная и несчастная, и тихо стонет. Муж и запляшет перед ней вприсядку: «Люсенька, девонька ты моя милая, что с тобой, тебе плохо?» В мокрые глазки целует, стакан с валерьяновыми каплями тычет: «На, выпей, мое солнышко, моя красавица, пусть все будет по-твоему, ты только не плачь!»

Как он любил ее! Ах, как он ее любил…. А когда они расставались, была такая трогательная сцена!

Он ей сказал: «Прощай, Люся. Будь счастлива, если можешь».

Она подумала: «Смотри-ка, какой рыцарь! Ей-то чего горевать? Квартира, вещи – все осталось ей».

И вот теперь, в этой долгой, долгой ночи, в ней шевельнулся червь сомнения…

А, может быть, все-таки не стоило себя вести так? Может быть, надо было поступать как-то иначе? Быть не такой воинственной, жестокой? А быть покорной, уступчивой, ЖЕНСТВЕННОЙ? Ах, как это, должно быть, приятно, уметь прощать близкому человеку. Тем более, что и прощать-то, если по совести, нечего. Разве что свое собственное чванство, свои амбиции?

Ах, если бы можно было все вернуть назад! И ту волшебную ночь, когда они стояли у забора, и она кокетничала с ним, а он нашептывал ей на ушко разные ласковые словечки, и тот дождливый осенний вечер…

А что, если бы она стала теперь совсем другой – ласковой, заботливой, нежной? Что, если бы она, гордячка, на коленях поползла бы за ним, только бы он простил, только бы они снова были вместе?

Ведь все, все можно наладить, стоит только захотеть… Взять ребеночка из детдома (а что, многие ведь берут) никогда уже не ссориться (разве это так уж трудно?) жить дружно, весело, любя друг друга…

Как медленно, медленно тянется время! Как тяжело, как тоскливо на сердце!

Где ты, мое прибежище, моя тихая светлая гавань, мой близкий, любимый человек?

Приди, приди к своей глупой, взбалмошной жене! Прости ее, будь милосерд, увидь, как она несчастна, сжалься, сжалься!

Боже, какие глупые мысли лезут в голову в черной ночи!

5

Выйдя из подъезда, Андрей пошел по асфальтированной дорожке. Затем, на какое-то время, скрылся из виду и показался снова уже за верхушками деревьев на троллейбусной остановке.

Этот Андрей – как раз во вкусе Люси: высокий, стройный, с приятной внешностью и мягкими манерами. Когда она проплывала мимо него, плавно покачивая бедрами,– то всегда чувствовала на себе его взгляд. Этот взгляд волновал ее, он впивался ей в спину, в ноги. Но, лишь только она поворачивала голову в его сторону – он тотчас отводил глаза.

«Скромный…» – думала в такие минуты Люси, и непонятно было, чего больше в этой мысли – досады, или удовольствия.

На асфальтированном пятачке – ребячья возня, гам, крики. Женщина в цветастом платке, повязанном поверх бигуди, постукивает о край мусорного ящика перевернутым вверх дном ведром. К остановке подходит троллейбус, и Люси видит, как Андрей входит в заднюю дверь. Стрельнув окурок вниз, она уходит с балкона.

…Наташа стояла у серванта и задумчиво пела: «Ой, дубок, дубок, дубок, скоро Оленьке годок…»

– Ди-ди-ди,— лепетала малышка.

В оранжевой кофточке и желтых ползунках, с большим накладным карманом на груди, она напоминала экзотичную птичку.

«Птичка» стояла, держась пухленькими ручонками за перильца кроватки. Она грозно рычала, выпятив живот и надув губки – требовала, чтобы ее взяли на руки.

– Сейчас, сейчас… Да погоди ты! Ух, какие мы страшные! – сказала мама и строго подняла палец. – Тише, Оля, не реветь – заберет тебя медведь!

А мысли ее – далеко, далеко…

Так как же, все-таки, втиснуть в сервант побольше вещей?

В верхнюю часть, на стеклянные полочки, она поставит посуду – это, конечно, ясно. Две нижние полки уйдут на ползунки, пеленки, распашонки. Еще одну она пустит под занавески, одеяльца и всякую мелочь. Таким образом, размышляет Наташа, если все как следует уплотнить, можно выкроить полочку для журналов – а то вечно они раскиданы, где попало, стеллаж битком набит.

Плавное течение мыслей прерывает звонок, и она слышит, как в прихожей зло лает Тимка.

Отогнав собаку, Наташа отворила дверь, вышла на площадку и увидела перед собой улыбающуюся соседку.

– Здравствуй, Наташечка,– проворковала Люси.

– Здравствуй,– сказала Наташа.

– Наташенька, лапонька,– защебетала Люси, закатывая глаза и притрагиваясь кончиками пальцев ко лбу,– у тебя, случайно, пирамидону не найдется? А то, знаешь, у меня что-то так голова разболелась – прям мочи нет.

– Сейчас посмотрю,– сказала Наташа.

Она приоткрыла дверь.

Тимка, настроенный весьма агрессивно, предостерегающе зарычал и, и едва лишь перед его черноносой мордашкой возникла щель величиной в куриную лапу – с яростным лаем ринулся в бой.

– На место! – закричала Наташа, округляя глаза и отбрасывая Тимку ногой в глубь прихожей.

Она закрыла за собой дверь, оставив на время Люси на площадке. Тимка резво вскочил на ноги, сжался в комочек и, словно стрела, спущенная с тетивы, вновь устремился к двери.

– Ах ты, собака! – гневно воскликнула Наташа, когда песик, виртуозно проскочив мимо ее ног и заливчато лая, стал наскакивать на дверное полотно.

Она оглянулась в поисках подходящего предмета и увидела авоську, висевшую на вешалке. Наташа схватила сетку и, используя ее как плеть, замахнулась на Тимку.

– На место, тебе говорят! Не ясно, что ли?

Но прежде, чем «плеть» успела опуститься на многострадальную Тимкину спину, песик выскользнул из-под удара, отскочил и зарычал. Наташа надвигалась на него, грозно помахивая авоськой.

– Сейчас я тебя убью,– пообещала она Тимке.

Песик не поверил. Продолжая сердито ворчать, он внимательно глядел на хозяйку черными бусинками глаз, однако, видя, что дело принимает нешуточный оборот, опустил уши, угодливо изогнул спину и попятился на подгибающихся лапах. Наташа распахнула перед ним дверь в ванную: милости просим! Посматривая на Наташу сбоку вверх и елозя по полу животом, Тимка нехотя отступал. Наташа нетерпеливо притопнула: «Ну!» и замахнулась на собачку авоськой. Тонко взвизгнув, песик опустил мордочку, завилял хвостом и юркнул в дверь. Наташа закрыла ее и впустила Люси в прихожую.

– Проходи,– сказала она соседке. – Я его заперла.

С медовой улыбочкой на устах, Люси сделала несколько шагов и остановилась, чтобы снять тапочки. Наташа зашла в комнату. Идя следом за ней, Люси услышала глухое ворчание в ванной и зашипела в ответ: «Ах, ты, придуренная! Чтоб ты сдохла, сволочь такая! Гав, гав!»

Заглянув в комнату, она увидела, что соседка стоит у стола, склонившись над шкатулкой. В кроватке сидел ребенок и теребил пальчиками красную ленту. Люси приветливо заулыбалась, зацокала языком:

– Ах мы, такие манюнечки, тьфу тьфу! Ах мы, такие красотулечки, тьфу тьфу! А как нас зовут? Что, испугались незнакомой тети?

Восхищенно поплевывая через левое плечо и прихлопывая в ладони, Люси на цыпочках вплывала в комнату. При ее появлении лицо Оленьки задрожало, губки горько изогнулись и затряслись. Дитя закричало. Наташа подскочила к ребенку и, взяв его на руки, прижала к груди. Обвив ручонками мамину шею, Оленька судорожно всхлипывала, и из ее глаз градом катились слезы. Люси умильно всплеснула руками:

– Ах, какие мы пугливые! А сколько вам годиков? Один? Два?

Покрывшись пунцовыми пятнами, Оленька истерически закричала.

– Ах, мы такие красотулечеки! – радостно воскликнула Люси. – Что, еще не знаем, сколько нам годиков?

– Люся… пойди, пожалуйста, пока на кухню,– сказала Наташа. – Я сейчас приду.

Люси всплеснула руками:

– Все, все! Тетя уходит! Тетя уходит!

Жеманно улыбаясь, она попятилась к порогу, а глаза ее так и «стреляла» по сторонам: на зеленые обои, старенький телевизор, самодельный стеллаж для книг и, конечно же, на только что купленный сервант.

Одарив, напоследок, Оленьку улыбкой (от которой с той едва не случился нервный припадок) Люси ретировалась в коридор. Заслышав ее шаги, Тимка грозно зарычал из ванной, давая знать, что он на страже.

– Сиди, дурак,– тихо проворчала Люси,– и не гавкай.

На кухне – ничего выдающегося: стены почти голые, гарнитурчик местного производства… Мрак! За столом сидит пацан и уплетает за обе щеки бутерброд с вареной колбасой. Люси дружески заулыбалась, подмигнула пацану:

– Ну, как дела, казак?

– Нормально,– хмуро ответил пацан.

Ему показалось, что улыбка у соседки была фальшивой. Люси присела на стул.

– И сколько же тебе лет?

– Семь.

– В школу ходишь?

– Нет,– сказал мальчишка. – Осенью пойду.

– А мамке помогаешь?

– Помогаю.

– А как?

Мальчуган сдвинул плечами:

– Да так… За сестрой присматриваю… Хожу в магазин.

– Ну, молодец? Ай, молодец! – похвалила Люси. – А невеста у тебя уже есть?

– Нет,– сказал мальчик.

– Почему?

– Рано еще.

– А папка мамку обижает? – спросила Люси, заговорщицки прищуривая глаз.

– Дима! – долетел из комнаты голос Наташи.

Мальчик ушел на зов матери, так и не утолив жгучего любопытства тети. Было слышно, как, всхлипывая, успокаивается Оленька и как Наташа говорит сыну: «Я сейчас приду. А ты посмотри за дитем».

Вскоре Наташа пришла на кухню и протянула скучающей соседке упаковку пирамидона:

– Вот, возьми.

– Ну что ты! Что ты! – Люси вскочила со стула, замахала руками. – Мне ж только таблеточку! Одну таблеточку!

– Бери, бери,– сказала Наташа. – У меня еще есть.

– Ну, спасибо, спасибо, Наташенька…– заворковала Люси, пряча таблетки в карман халата.– А вы что, сервантик купили?

– Да.

– Красивый! Ой, красивый! – Люси восторженно прихлопнула в ладони. – Наверное, импортный?

– Нет, советский.

– Да? Ты смотри… И не скажешь!

Из комнаты долетел строгий голое Димы: «Тише, Оля, не реветь, заберет тебя медведь!»

– И сколько ж дали?

– Сто тридцать.

– Ты посмотри! И не дорого! Ха-рошая вещь… Наверное, но блату достали? – Люси хитро подмигнула.

– Нет,– сказала Наташа. – Андрей в комиссионке купил.

Соседка одобрительно закивала:

– Молодцы! Умнички! Можно и пеленочки сложить, и распашоночки… – ее губы как-то странно задрожали. – Как раз то, что вам надо!

Из соседней комнаты доносился голос мальчишки:

Тили-тили-тили-бом!

Загорелся кошкин дом!

– А где же Андрей? – поинтересовалась Люси.

– На работу ушел,– сказала Наташа.

Бежит курица с ведром,

А за нею, во весь дух,

С помелом бежит петух.

– А что ж у него за работа такая? – спросила Люси.

– Да по ремонту квартир.

Бом, бом…

– Так он же у тебя, вроде, инженером работал? – сказала Люси с недоумевающим видом.

– Да. Главным сварщиком завода! – гордо сказала Наташа. – А теперь вот ушел…

– Что ж так? – Люси сокрушенно вздохнула. – Ведь инженер – это, как-никак, не какой-нибудь там маляришко?

– Зарплата маленькая.

– И сколько?

– Сто тридцать.

– Ай-яй! Кошмар! Кошмар! – сочувственно запела Люси.– Да разве ж на такие деньги сейчас прожить можно? Сейчас же на базаре десяток яичек семьдесят копеек стоит!

– Вот и мой то же директору говорит,– поддалась на разговор Наташа. – Или, мол, повышайте зарплату – или я ухожу. Уж директор перед ним и так и сяк! Чуть ли не на коленях ползал! Потерпи, дорогой, вот будем в следующем году штатное расписание пересматривать – тогда и тебе что-нибудь подкинем, а пока ничем помочь не могу. А мой – нет, и баста! У меня, говорит, семья, и мне надо ее кормить!

– И что же теперь? – осведомилась Люси. – Нормально получает?

– Да,– простодушно брякнула Наташа.

– И сколько?

– Когда как… Когда триста, когда четыреста. А бывает, что даже и пятьсот!

– Ты погляди! Молодец! – Люси обрадовано прихлопнула в ладони. – Но все-таки, наверное, и устает, бедняжечка?

– Конечно! – не подозревая подвоха, сказала Наташа. – В особенности в первое время. Бывало, как придет с работы – так и валится, как сноп, на кровать. Ни рук, ни ног с непривычки не чует.

– Ай-яй! Ай-яй! Вот бедненький! Вот бедненький! Так он что же, и по вечерам у тебя работает? – вкрадчиво осведомилась Люси, лукаво поблескивая глазами.

– Да.

Соседка двусмысленно заулыбалась.

– Так много заказов?

– Очень много,– серьезно сказала Наташа. – Руки-то него золотые.

– Ну да, ну да… И допоздна, поди, задерживается?

– Бывает, что и допоздна.

– А, может быть, он там того… – Люси с игривой улыбочкой повертела в воздухе пальцами,– с какой-нибудь молодухой шухры-мухры водит? Ведь знаешь, какие сейчас молодицы? Мужикам сами на шею цепляются. А мужику-то что? Увидел красивые коленки, и позабыл обо всем на свете – и про жену, и про детей.

– Нет, мой не такой,– сказала Наташа с улыбкой.– Я своему верю.

Люси с сомнением покачала головой:

– Смотри! Ой, подруга, смотри! Как бы потом не пришлось локти кусать – да поздно будет! Я своему, дуреха такая, тоже верила, как святому. А потом осталась у разбитого корыта. И я тебе скажу так: мужики все одинаковы. Все! И твой, если на то пошло, тоже такой.

– Какой такой?

– А вот такой. Тебе-то, небось, наплел, что пошел на работу? А сам-то того… тю-тю! Умотал к Мари.

– К какой Мари? – опешила Наташа.

– Да так… Ничего потаскушечка… – не без удовольствия разъяснила Люси. — Рыжеволосая, кудрявая, двадцать шесть лет. Уж нее этих мужиков было-перебыло! Но с твоим-то, говорят, у нее серьезно.

– Да кто ж такое говорит, о господи!

– А все болтают. Уже весь дом, как улей, гудит. А ты что, и правда не знала? Ай-яй! Ай-яй! Да что с тобой, Наташечка? Ой, что с тобой?

Люси злорадно улыбнулась, но тут же поспешила скромно опустить ресницы, скрыть пляшущие в глазах оголтелыми чертиками огоньки. Мягкими, кошачьими шажками она подскочила к соседке, бережно подхватила ее под локоть.

– Да что с тобой, Наташенька, родная? Ты что, и впрямь ничего не знала? – Люси с хорошо разыгранным сожалением прикрыла ладошкой рот. – Ай-яй! Что ж это я натворила, а? Что ж я такое натворила! Но я то хотела как лучше. Ведь я то думала, ты и сама все знаешь. Об этом же все знают, все жужжат!

Наташа нащупала рукой край стола. Она была бледна и у нее подгибались колени.

– Тебе что, плохо? Может, выпьешь водички? – услужливо предложила Люси.

– Не надо.

– Сейчас, сейчас,– Люси взяла со стола стакан и возбужденно кинулась к водопроводному крану.

– И вечно я со своим дурным языком влезу! – набирая воду в стакан, болтала она. – И надо ж мне было взять, да и ляпнуть такое! Но я ведь хотела как лучше! Хотела помочь тебе по-соседски, предостеречь! Ведь ты мне так нравишься, Наташенька, так нравишься! Нет, честное слово! Ты знаешь, я в тебя просто влюблена! Такая ж комашечка! Такая же золушка! Вечно сумки с базара тянет! В доме всегда все выстирано, выглажено! Все для мужа, для деток старается!

Не в силах более сдерживать буйной радости, Люси чмокнула соседку в щеку:

– На, зайка, выпей!

Наташа отрицательно качнула головой. Казалось, ей только что выстрелили в грудь из пистолета.

– Ну, выпей, золотая моя, выпей! – упрашивала Люси.

– Не надо.

– Вот мужики, а? Вот сволочи! – с наслаждением болтала Люси,– Двое деточек, так хорошо жили! – И променять жену на какую-то тварь! Не знаю как ты – а я бы ни за что не простила.

Она все еще держала стакан в протянутой руке.

– Ой, зайка, ой! – на ее лице вдруг как бы промелькнул след от неприятной догадки. – Ты ж только не подумай! Ты, может быть, думаешь, я вру? Так я сама видела! Своими собственными глазами. У меня-то балкон угловой, мне с балкона все, как в бинокль видно. Подкатили синие «Жигули», твой-то в них и шмыгнул. А за рулем Мари сидела. Да я и адрес ее могу тебе дать, как раз застукаешь, голубков, на горяченьком!

– Ладно, Люся! – застонала Наташа. – Иди! Прошу тебя! Уходи!

– Да что ж так сердце рвать? – удивленно повела плечами соседка. – И! Да и не стоят они того, кобели проклятые? Погоди, еще придет, на коленях ползать будет. У шалав-то как не хорошо – а дома лучше. Вот, выпей, золотая моя, а?

– О, Боже! – застонала Наташа. – Неужели тебе все это приносит удовольствие?

– Ну, что ты, что ты! Я же понимаю. Я все понимаю. Ладно, бегу,– Люси игриво подтолкнула локтем в бок соседку. – Бегу! Считай, что меня уже тут нет! Испарилась! И не бери в голову: перемелется – мука будет. Ага. Ну, так я полетела. А-то у меня на плите борщ кипит,– зачем-то еще раз солгала она.

6

Отчего-то припомнился далекий вечер… Улица Суворова. Смелые декольте обнажают загорелые спины, потертые джинсы соперничают с вечерними платьями. Округлые женские плечи освещены приглушенным блеском неоновых ламп…

Осанистая, длинноногая, неотразимо красивая, Люси шагает в пестрой толпе гуляющей молодежи, ловя восхищенные взгляды парней. В этот вечер красавицу ждут сразу в трех местах. Один вздыхатель нетерпеливо прохаживается у башни с часами. Прошло уже сорок минут – а ее все нет. Второй прогуливается у кинотеатра «Украина». Он меняет подружек, как перчатки, придерживаясь твердого правила: никогда не ожидать девчонку, как бы хороша она ни была, более пяти минут. И вот, несмотря на свои принципы, он поджидает Люси уже битых полчаса.

А вон и третий!

Он нервно топчется у кафе «Дружба», то и дело поглядывая на часы!

Не ждите, парни, свою мадонну! Сегодня она не придет ни к одному из вас!

Что ей ваши волнения, вздохи, если она опьянена вниманием многим? Все, все вы должны пасть к ее ногам!

Но куда направляет свои стопы эта белокурая королева? Ради чего (или, быть может, кого?) она пренебрегла всеми вами? Где она, девушка ваших юношеских грез?

Старый городской парк… Сгустились сумерки, на танцплощадке музыка играет. Она стоит неподалеку от эстрады, где собирается самая цветущая молодежь.

Успех – невероятный! От приглашений нет отбоя. И Люси хочется, чтобы танцы никогда не кончались, чтобы она была свободна, молода и красива всю жизнь.

В полночь Люси стоит у калитки своего дома с молоденьким курсантом мореходного училища. Он нежно держит ее руку в своей руке и, осмелев, срывает с ее прекрасных губ робкий поцелуй.

Сколько уж лет прошло, Господи! А, кажется, будто все это было только вчера, что не было этих грустных двенадцати лет, и она до сих пор помнит, как горели той ночью звезды, и как празднично было у нее на душе.

Где ты теперь, тот далекий курсант в синей бескозырке? На каких качает тебя морях? Помнишь ли ты юную девушку, и ее глаза, сиявшие той ночью, словно звезды?

Мама говорила (Господи, тогда еще была жива мама!) «Люся, не дури! Попался хороший парень – встречайся. Смотря, будешь крутить хвостом – останешься у разбитого корыта». А она лишь смеялась в ответ: «Чтобы потом выскочить замуж? Стирать пеленки? Мыть полы? Фи!» Лишь только попади в это колесо – и прощай все: воля, веселье, танцы! А что взамен? А, мама? Что?

Придет, среди ночи, пьяный муж, даст тебе кулаком в ухо и завалится спать на чистую постель в грязных ботинках. А утром ты ползи на карачках на работу, и улыбайся соседям жалкой вымученной улыбкой, чтобы они, не дай бог, не догадались, как ты несчастна, а детям рассказывай, что папа – хороший! И это называется – жить для семьи?

Ну, нет! Благодарю покорно! Пока молодая, красивая – надо пожить для себя. Горшки, пеленки, распашонки,– они ведь никуда не уйдут.

Она жаждет блеска, веселья. И чтобы вокруг нее, как мотыльки, кружили мальчики…

Люси тяжко всхлипнула, обнимая подушку, и вдруг отчетливо услышала детский крик: «Это наше? Это нам привезли?»

Кто это кричит? Ах, да… Соседям привезли сервант…

Она поднялась с тахты, накинула халат на плечи и вышла на балкон.

Черная безлунная ночь…

«Какой сервант, Господи! – подумала Люси.– Что это я, с ума схожу?»

Шепчущая, одинокая тишина… Из углов выползают неясные тени, во мраке затаились лохматые бесы; одиночество скользкой змеей вползло в грудь, стало сосать сердце.

Нет, нет! Все нормально! Все в полном ажуре! Просто нервы развинтились… Она переутомилась, закисла в четырех стенах. Конечно! Просто надо переменить обстановку, почаще бывать на людях! Быть может, поехать куда-нибудь по турпутевке? А что? Это идея! Ей нужна смена впечатлений, вот в чем вся суть! За чем же дело стало? Деньги у нее есть, отпуск на подходе! Все просто! Она раздобудет путевку – и укатит в Сочи. И там пройдет все – и эта одуряющая головная боль, и эта тяжесть в груди. Эти черные минуты – они пройдут, ведь все проходит! Надо только уметь переждать, пережить эту черную полосу. Она еще встретит своего… ну, пусть не принца, а просто человека, обыкновенного прагматичного человека…

За ее спиной зашелестел тихий, словно дуновение ветерка, голос:

– Люся… Люся…

«А? Муж пришел? – встрепенулась Люси. – Пришел! Зовет!»

Она порывисто обернулась. По ее щекам катились слезы.

«Пришел! Слава тебе, господи, пришел!»

Люси бросилась в прихожую. Но в ней не было никого.