Супруги Гвоздевы

Было коло трех часов пополудни, когда Геннадий Гвоздев – молодой инженер с темными жгучими глазами, львиной гривой и очень мужественным подбородком – вошел в свою квартиру, сбросил с ног пыльные туфли, проследовал из прихожей в залу и тяжело опустился на стул.

Геннадий Гвоздев чувствовал невероятную усталость. Он сидел, опустив на колени красивые руки, и ему не хотелось не то, что вставать, но даже и пальцем шевелить.

Но лежать – все-таки лучше, чем сидеть, не так ли? Вот сейчас он скинет с себя пропыленную одежду, примет душ, слегка перекусит и… и наконец-таки приляжет!

Но что же перехватить?

Изжарить яичницу? Пожалуй… Но как? Просто – или же с ветчиной? Пожалуй, лучше все-таки с ветчиной…

Э-эх! Не хочется вставать – ан надо! Надо! Ибо Геннадий Гвоздев – человек очень волевой. И уж если он себе что-то наметил – то исполнит непременно.

И вот наш герой уже стоит под струями прохладной воды; вот он уже растирает свое молодое, стройное тело мохнатым полотенцем; наконец, он объявляется на кухне и собственноручно жарит себе яичницу с ветчиной…

Аппетит у Геннадия Гвоздева – отменный. В два счета он уплетает яичницу, бутерброд, краснобокое яблоко, выпивает две чашки чая, съедает несколько конфет «Белочка» и «Кара-Кум», после чего ложится малость вздремнуть, а когда просыпается, то видит, что стрелки настенных часов приближаются к половине шестого.

Пожалуй, пора и вставать! Сладко потянувшись, Геннадий Гвоздев поднимается с дивана.

Тут следует отметить, что Геннадий Гвоздев – человек не только волевой, но и интеллигентный. И, как и всякий интеллигент страны Советов, довольно прилично играет в шахматы.

Так что, конечно, и удивляться тут нечему, когда на кухонном столике появляется шахматная доска с расставленными на ней фигурками, а за щекой нашего героя – новая конфетка «Кара-кум». Рядом с доской раскрыта и изрядно потрепанная книжица «Шахматы до Стейница»; в напряженной тишине Геннадий Гвоздев двигает по полю брани деревянные фигурки.

За этим занятием его и застает жена.

– О! И что это тут наш папка делает? Играет в шахматы? – приветливым голосом восклицает она, появляясь на пороге кухни с тяжелой сумкой в руке.

Геннадий Гвоздев хмуро передвигает по доске белого слона. Жена ставит сумку на пол. Рядом стоит дочь, уцепившись за подол маминого платья.

Лида подходит к мужу и ласково треплет его за чуб:

– Эй, Ботвинник, очнись!

Дочь уже пытается взобраться к отцу на колени. Геннадий Гвоздев отстраняет ее и сосредоточенно двигает по полю черного ферзя. Жена начинает вынимать из сумки продукты – хлеб, булку, яички, сливочное масло – и складывать все это возле доски!

Нет, в такой варварской обстановке решительно невозможно проследить за всеми нюансами шахматной партии! Так что Геннадию Гвоздеву поневоле приходится переместиться, вместе с шахматной доской, в иное место.

Этим местом оказывается диван под часами с ходиками, на котором он не так давно почивал.

Тут Геннадий Гвоздев благополучно оканчивает партию Пола Морфии победным матом. Затем пробует себя в роли Чигорина, Петрова, Алехина – выходит недурно! Время летит, как стрела: и глазом не успел мигнуть, а уже без четверти семь!

Ну-с, и что там присочинила на ужин его женушка? Какие такие блюда будут поданы ему, на сей раз?

Чинной поступью главы семейства, Геннадий Гвоздев вступает в епархию жены – на кухню.

Ба! А где же ужин?

Стол девственно чист. Если, понятно, не считать детской книжки-раскраски, которую Аленка, взобравшись с ногами на стул, разрисовывает цветными карандашами. Жены, как и ужина, нет!

Где же она?

Первое, что приходит на ум – это заглянуть в ванную. Так и есть! Жена укрылась от него своем излюбленном месте — в ванной! И, склонившись над тазиком, стирает там детские трусики, колготки и прочую мелочевку.

– Ну, и что там у нас с ужином? – осведомляется Геннадий Гвоздев, постукивая указательным пальцем по запястью левой руки. – Уже, между прочим, без пятнадцати семь!

– Спасибо за напоминание,– отвечает супруга, разгибая спину и утирая лоб мокрой покрасневшей рукой. – Но, к твоему сведению, я не реактивная.

Ответ – не слишком-то вежливый… но… Смирение! Вот еще одно из тех редких качеств, которыми обладает наш герой!

Ни слова не сказав жене в ответ на ее дерзкий выпад, Геннадий Гвоздев возвращается к дивану…

Стрелки часов монотонно волочатся по циферблату, и Геннадий Гвоздев смиренно возлежит на диванчике, почитывая Аргументы и факты (без особого, впрочем, интереса). Проходит пять минут… десять… пятнадцать! Когда же, наконец, его соизволят пригласить к столу?!

Ведь и ангельское смирение не безгранично! И когда наш герой вновь появляется на кухне, в воздухе начинает веять грозой.

Да и как не быть грозе, скажите на милость? Ужин просрочен на добрых сорок минут! А на кухне – тишь да гладь: ни жены, ни еды как не было, так и нет!

Но даже и в такой форс-мажорной ситуации Геннадий Гвоздев сохраняет спокойствие и толерантность. Скромно, очень скромно просовывает он свой нос в ванную и, смиряя раздраженные интонации в голосе, произносит:

– Лида… так я не понял? Мы будем сегодня ужинать, или нет?

– Обожди, – отвечает жена. – Достираю белье – потом…

– А нельзя ли,– предлагает Геннадий Гвоздев свой, альтернативный вариант,– сначала поужинать, а уже затем заниматься всей этой дребеденью?

– Нет,– отвечает жена, принимаясь за стирку. – Нельзя.

– И сколько же еще ожидать?

– Пока не достираю.

И вновь Геннадий Гвоздев выказывает себя весьма терпимым и покладистым семьянином. Он не вступает в перепалку с женой – просто стоит в дверях ванной, привалившись спиной к дверному косяку и скрестив руки на груди.

– Ну, что ты гипнотизируешь меня, как Кашпировский? – не выдерживает жена. – Уже скоро дырку прожжешь.

Не прерывая елозить в тазике какое-то там тряпье, она делает ему свое, встречное предложение.

– А хочешь, чтобы было быстрей – возьми, и помоги.

Что-о?! Помочь? Уж не ослышался ли Геннадий Гвоздев? Он с изумлением округляет свои ясные очи.

– То есть, ты хочешь, чтобы я… я… – Геннадий Гвоздев взволнованно постукивает кончиками пальцев по своей груди, пытаясь осмыслить эти в высшей степени странные слова,– занялся стряпней?!

– А что тут такого?

О, Боги!

Что тут такого! И она еще спрашивает? Она предлагает ему заняться своей, чисто женской работой – и не видит в этом ничего такого!

– Ну, хорошо,– говорит жена, разгибая спину; мыльная пена капает в тазик с ее тонких припухших рук. – Не хочешь готовить – возьми, достирай белье. А я, тем временем, что-нибудь приготовлю.

Физиономия Гвоздева цепенеет, как маска.

– Что? И это тебе не подходит? Ну, а Аленку-то ты мог пораньше из садика забрать? Или я, как Фигаро, должна повсюду поспевать сама?

Супруг производит легкое шевеление пальцами правой руки:

– Я не мог…

– Почему это? Это ж, как раз тебе по пути? А мне надо было еще сделать крюк. Или, может быть, забрать дочь с садика тебе тоже не позволяет твое мужское самолюбие?

Физиономия Геннадия Гвоздева вытягивается от изумления.

– Ну, ты даешь! Да ты хоть знаешь, где я сегодня был, а?!

– Где?

– На се-но-ко-се! – супруг произносит это слово четко, по слогам, чтобы жена как можно лучше уяснила его смысл. – Нас бросили на заготовку сена для коров! Понятно? И, к твоему сведению, я наломался там, как лысый черт!

– До такой степени,– с иронической смешинкой в глазах уточняет жена,– что у тебя уже не осталось сил, чтобы заскочить в садик за ребенком?

– А нас, к твоему сведению, не стали завозить на завод! – возражает Геннадий. – Нас, к твоему сведению, выкинули на Николаевском шоссе! А это, между прочим, – совсем в другом конце города!

– Ну, и во сколько же ты явился домой? – уличает супруга. – Я вижу, и посуда немытая, и диван – могу поспорить, на что хочешь – уже хорошенько примят…

– Неважно! Я навкалывался, как лысый черт! И теперь хочу есть! Есть! Понятно?

Он разворачивается и делает несколько спортивных пробежек по кухне. Ярость начинает закипать в его груди. И – прорывается наружу.

– Хорошо! – влетая в ванную, взрывается Геннадий Гвоздев. – Хорошо! Согласен! Пусть будет по-твоему! Ну, так что там тебе надо перестирать?! Трусы? Колготы? Где они? Давай! Сейчас! Сейчас я тебе тут все перестираю, раз ты неспособна!

Он вырывает колготы из рук у жены и швыряет их в тазик.

– Повернись!

– Зачем?

– Па-вер-ниись! – рычит супруг.

Геннадий Гвоздев хватает жену за плечи и рывком ставит к себе спиной. Присев на корточки, он пытается развязывать узел на пояске ее фартука. Наконец ему удается распутать этот гордиев узел; он стягивает фартук через голову жены и, с кривою ухмылочкой на устах, выскакивает с ним на кухню.

Здесь Геннадий Гвоздев напяливает фартук. Желая насолить жене еще сильней, он, вдобавок к этому, повязывает на голову еще и цветастый женский платок.

– Ну, что? Довольна? – с драматическими вибрациями в голосе восклицает несчастный супруг, вздымая руки над головой. – Добилась своего? Завяжи!

– Что завязать?

– Бретельки!

Стараясь погасить улыбку на лице, жена заходит за спину мужу. Но лишь только ее пальцы касаются пояса — раздается негодующий крик:

– А-а! Сама! Своими собственными руками завязываешь мне пояс!

– Но ты же меня попросил…

– А ты и рада стараться! Я вижу, тебе нравится делать из меня бабу!

С этими словами, Геннадий Гвоздев устремляется в ванную.

– Хорошо! Пусть я буду бабой! Пусть!

Его глаза мечут молнии.

– Ну, так что тут тебе постирать? – гремит несчастный муж. – Вот это белье? – его указующий перст вытягивается в направлении тазика. – Хорошо! Давай! Давай! Сейчас я тебе все, все тут перестираю!

Он яростно окунает в тазик руки, выхватывает колготы – словно гремучую змею – и, расплескивая воду, начинает терзать их со злобной физиономией.

На его плечо ложится мягкая ладонь жены:

– Гена, успокойся. Ты порвешь колготы, и потом Оксанке будет нечего одеть.

– А-а! Так тебе жаль это тряпье?! А меня! Меня,– Геннадий Гвоздев стучит себя кулаком по груди,– тебе не жаль?

– Ладно, Гена, иди. Я достираю сама.

– Нет уж! Нет! Из-ви-ни-те! Но я – сам!

Жена пожимает плечами и выходит из ванной. Не проходит и минуты, как следом выскакивает нахмуренный супруг. Он нервно сдирает с себя фартук и швыряет на стул.

– Что, уже настирался?

Глава вторая
На заготовке кормов 

Летнее солнышко плывет высоко над землей. На синем небе – ни облачка; в ярких лучах сонно блестит река Кошевая. Ее левый берег – невысокий, кряжистый, поросший мхом – скрыт под зеленым шатром акаций и верб; перед деревьями, у зеленой воды, стоят тугие ряды камышей. В тихих плесах и заводях нежатся белоснежные лилии, произрастают колючие водяные орехи. С правого берега тянется отвесная гряда, напоминающая некий каньон. Быть может, это какой-то древний славянский бог, еще в перуновы времена, взял в руки топор и отколол от холма добрую его часть? Или же река некогда подступала к подошве этой возвышенности и вымыла ее край? Как бы там ни было, эта высокая бледно-лимонная круча издавна известна местным жителям под названием «Глинища», и отсюда испокон веков наши предки брали великолепную глину не только для строительных нужд, но и для всевозможных гончарных изделий.

Между этими-то Глинищами и берегом реки простирается отлогая низина, плавно переходящая в довольной обширную пойму, поросшую высокой сочной осокой и молодым камышом. На пойме мы видим фигурки мужчин в сапогах, косящих «зеленую массу». Скошенный ими камыш и траву перетаскивает на берег пестрая группа мужчин и женщин, одетых по-пляжному – одни вытягивают траву из водяной хляби граблями, другие переносят ее вилами и укладывают в невысокие стожки. Еще одна группка – по всей видимости, представители конструкторского отдела – соорудила из куска брезента волокушу, нагрузила на нее сено и, впрягшись в лямки, бредет к бережку, воскрешая в памяти бессмертную картину Ильи Репина: «Бурлаки на Волге». 

На суше, между двух стожков, стоит грузовик, уже почти до бортов наполненный зеленной массой. По этой массе топчется девушка в темно-коричневых резиновых сапогах – она уплотняет корма для коров. Ее габариты как нельзя лучше соответствуют этой цели. Фигура – пышная, крепкая, или «мацатая», как говорят на Украине – еще не успела расплыться (что непременно произойдет с ней в ближайшие пять-шесть лет) и привлекает взоры мужчин пышностью форм. В особенности если принять во внимание, что на девушке – довольно смелый купальник бордового цвета, прикрывающий ее женские прелести по самому минимуму. На голове – соломенная шляпка, из-под которой выбиваются чуть рыжеватые волосы и довольно красивыми волнами ниспадают на спину и грудь. Глаза под густыми бровями – темные, смешливые и озорные; при улыбке на смуглых щечках появляются милые ямочки.

Два работника с вилами в руках переносят «зеленую массу» из ближайших стожков в грузовик; солнышко припекает.

– Гена, дай мне, пожалуйста, воды! – просит девушка.

Ее голос звучит сладко, как мед, а лицо озаряет нежная улыбка.

Геннадий Гвоздев, к которому обращены эти слова, небрежно втыкает вилы в землю, утирает со лба пот тыльной стороной руки, и какой-то вальяжной, покачивающейся походкой направляется к бидону с водой. Кажется, он идет не к бидону даже, а к некой даме на балу, с намерением пригласить ее на танец. Вид у него при этом довольно меланхоличный. Почерпнув воды, он несет ее девушке.

– А почему именно Гена, а? – с грубоватой веселостью басит напарник Гвоздева – молодой человек исполинских размеров, с жирным брюшком и округлой красной физиономией. – Почему не Ваня, например?

– А потому!

– Нет, ты объясни, объясни нам, почему снова Гена – а не Ваня? – добродушно гудит исполин. – Ведь я же стою у самого бидона! Мне только руку протянуть, взять кружку с крышки и набрать воды. А Генке надо еще воткнуть вилы в землю, утереть пот со лба, обойти машину, дойти до бидона…

Девушка опускается на колени, перегибается через борт и, протянув руку к кружке, которую ей подносит Геннадий Гвоздев, впивается в него ласковым взором.

– Нет, вы только поглядите, что она себе позволяет! – в благодушном негодовании восклицает толстяк. – Ирка, прекрати сейчас же! Кому я сказал! У него же семья, дети! Смотри, дождешься, жена придет с жалобой в профком! Оно тебе надо? Хочешь заигрывать – так заигрывай со мной! Я – парень молодой, холостой, как ветер… моя половина только вчера в командировку уехала… Ой-ей-ей!

Этот возглас вырывается у балагурящего Ивана после того, как девушка выплеснула ему на спину остатки воды.

– Вот это да! – восклицает он в притворном негодовании. – С Генкой любовь крутит – а меня водой обливает! Где справедливость, люди?!

– Спасибо, Гена!

– Пожалуйста,– Геннадий Гвоздев берет кружку у девушки и ленивой поступью относит ее к бидону.

– Ай-яй! Что делается, а? Люди добрые, что тут творится, вы только поглядите! Сплошная аморалка!

– А тебе завидно?

– Да, завидно!

Стать у Геннадия Гвоздева гибкая, красивая; живот поджарый, плечи довольно широкие. Волнистые пряди волос ужасно красивыми кольцами ложатся на гладкий, слегка выпуклый лоб. Нос – прямой, изящный, с легкой горбинкой; щеки прямые; губы очерчены тонко и очень красиво, с небольшою как бы припухлостью. Движется Гвоздев вкрадчиво и легко, как лев на охоте.

– Нет, вы только посмотрите на это безобразие, а! – разражается новой тирадой Иван. – Ирка, у тебя что, шея на шарнирах, что ли? Куда Генка – туда и ее шея поворачивается. Куда Генка – туда и Ирка, точно на поводке идет! Генка пошел к правому борту – и Ирка уже тут как тут, у правого борта ошивается. Генка двинулся к левому борту – и Ирка у левого борта маячит, никак от его синих плавок своих ясных глаз отвести не может. Гена, у тебя там что, магнит в плавках спрятан, чи шо? Все, люди, завтра тоже надеваю синие плавки, и пускай Ирка на меня одного глядит!

– Гена, помоги мне, пожалуйста, слезть,– просит между тем девушка.

– Ну вот! Опять Гена! А почему не я? Давай я тебя с машины сниму! Мне ведь не тяжело! Ага… Все ясно! Все понятно… Так, так, так! 

Перебросив ногу через борт, и утвердив стопу на колесе, черноокая красавица протягивает к Гвоздеву руки; она спрыгивает ему на грудь под это многозначащее: «так, так, так!», и Геннадию Гвоздеву не остается ничего иного, как подхватить девушку в свои объятия, которая, в свою очередь, незамедлительно обвивает его за шею. Несколько мгновений Геннадий Гвоздев держит девушку на руках, а затем осторожно опускает на землю.

– Спасибо, Гена!

– Пожалуйста, – галантно бормочет Геннадий Гвоздев.

– Ну, все, пропало дело! Любовь-морковь! Признайся по-честному, что ты в него втюрилась?

– Да, втюрилась!

– Слыхали?

– Ну и что? – смеясь, отшучивается Ира. – А если он тут – самый красивый из вас, что ж мне прикажешь делать, а?

– Да? И что же в нем такого красивого? Признавайся.

– Глазки.

– Ух, ты! Глазки Генкины ей понравились, надо ж, а! Да я как вмажу полкило водяры – у меня такие глазки! Мама мия!

– Ну, все, хватит трындеть,– хмуро обрывает Гвоздев. – Давайте работать.

– Действительно… Гена, подсади меня, пожалуйста, на машину!

– И не совестно тебе, а? – восклицает толстяк. – А Вани что, руки отсохли?!

Он поднимает свои могучие руки, демонстрируя их силу. Девушка ставит ногу на колесо. Геннадий Гвоздев подсаживает ее в грузовик.

– Спасибо, Гена, – благодарит Ирина, перевалившись через борт.

– Пожалуйста. 

– Даа… Я вижу, мое дело – швах,– басит толстун. – Эй, Фантомас! Давай, подъезжай вон к той куче!

Из окна кабины вываливается тощая рука, потемневшая до локтя от загара, и от этого кажется, что на нее надета длинная перчатка; рука безжизненно повисает на дверце. Вслед за нею высовывается и голова – лысая, костлявая, с каким-то нездоровым сине-зеленым отливом. Уши у шофера большие и оттопыренные, а глаза – как у наркомана.

– К какой? – справляется Фантомас.

– Вон той,– Иван указывает на стожок.

Двигатель запускается с ужасающим скрежетом. Ира поднимается с четверенек на ноги, машина дергает с места и девушка, всплеснув руками, падает ничком на траву.

– Эй, Фанто! – кричит толстяк шоферу. – Не тяни руль на себя, а то взлетишь!

Прыгая по кочкам, машина подкатывает к стожку. Ирина снова встает, Фантомас тормозит, и девушка совершает новый полет.

Ирина, с рассерженным видом, встает на ноги.

– И ты что ныряешь туда-сюда, как поплавок? – басит Иван.

Между тем, Геннадий Гвоздев бросает тайный взгляд в другую сторону – к реке. Вернее, его взор притягивается к некой белокурой особе. Она стоит к нему спиной и вытягивает граблями «зеленную массу» из поймы на сушу.

Толстяк поднимает на вилы пук сена:

– Ну что, дадим стране корма?!

Геннадий Гвоздев подключается к погрузке. Через пятнадцать минут ударной слаженной работы машина загружена, и Гвоздев помогает девушке спуститься на землю. Иван с шофером обвязывают траву веревками.

– Ну, кто едет разгружать? – спрашивает Ирина, устремляя зовущий взгляд на Гвоздева. – Гена, поехали?

Гвоздев неопределенно сдвигает плечами – он явно колеблется; что-то как бы удерживает его на месте. Виляя тугими полными бедрами, девушка направляется к кабине. Она ставит ногу на подножку и, призывно оглядываясь на Гвоздева, зовет его вновь:

– Ну, так ты едешь?

Геннадий Гвоздев чешет за ухом, потупив очи. Видя его нерешительность, Иван вонзает вилы в зеленую массу на грузовике:

– Ладно! Раз Генка не хочет – так уж и быть, поеду я!

Он забирается в кабину вслед за Ириной.

Лязг. Скрип. Подозрительный стук, и какое-то явно нездоровое тарахтение. С немалой натугой машина заводится, выезжает на грунтовку, проезжает вдоль Глинищ, забирает вбок и начинает подъем по желтой излучине дороги.

Продолжение 2

Мама, мы все тяжело больны. Мама, я знаю, мы все сошли с ума 
 (В том числе и мама). 

Виктор Цой

Часть первая
Жертва беллетристики

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошел мужчина. Он поздоровался и сел на стул. Я постарался придать своему лицу любезное выражение:

– На что жалуетесь?

– На нервы.

…Его простоватое лицо показалось мне усталым. На запястье левой руки виднелась татуировка: похожее на редиску сердце, пронзенное двумя кинжалами. С «редиски» капала синяя кровь. Под рисунком в раскорячку тянулись слова: «Навеки с тобою. Катя».

Бегло просматриваю карточку пациента. Лапшин Федор Иванович, по профессии бухгалтер, тридцати шести лет от роду, ранее ничем, кроме гриппа, не болел.

Задаю вопрос:

– Как спите?

– Ой, плохо, доктор, плохо!

– Разденьтесь по пояс.

Лапшин делает, что ему велят, и я прошу его вытянуть руки перед собой.

Пальцы дрожат… Глаза бегают. Вид неважнецкий.

– Тэк-с… Отлично…

С виду он явно не Геркулес. Под соском левой груди, на границе с пухлым упитанным животиком, замечаю какое-то белесое пятнышко величиною с десятикопеечную монету… Интересуюсь:

– Что значит плохо? Вас мучает бессонница? Или беспокоят какие-нибудь неприятные сновидения?

– Да, беспокоят неприятные сновидения,– согласно кивает Лапшин, вновь устраиваясь на стуле.

– И как это проявляется?

– Меня мучают кошмары,– поясняет больной. – Все время снится, что за мной гоняться, хотят убить.

– Кто гонится?

Я беседую с пациентом мягким доброжелательным тоном, стремясь завоевать его доверие.

– Да когда как. Иной раз немцы на мотоциклах. А иной раз и гангстеры. А бывает, что и человек в черном котелке.

Судя по стоптанным сандалиям, дешевым брюкам и старенькому пиджачку, брошенному на скамью, передо мной человек не слишком высокого полета.;

– И как давно это у вас началось?

– Да года с полтора…

– Возможно, вы испытали перед этим какое-нибудь сильное потрясение?

– Да, верно,– соглашается Лапшин.– Я испытал сильное потрясение.

– Какого рода?

– Меня стукнули по голове.

– Чем?

– Рукояткой от револьвера!

– А в какое место вас ударили?

Пациент похлопал себя ладонью по темени:

– Сюда.

– Расскажите, как это случилось.

– Ну, вот, пришел я, значит, с работы домой,– начал повествовать Лапшин, почесывая затылок,– открыл дверь, и только вошел в квартиру – а они меня сзади по голове – бабах!

– Сколько их было?

– Двое.

– Вы их запомнили?

– И довольно неплохо.

– Опишите их внешность.

– Извольте,– произнес Лапшин, нервно похрустывая суставами пальцев. – Один – такой худощавый, с короткой бородкой и черными пронзительными глазами, лет двадцати пяти – тридцати, не больше. На безымянном пальце левой руки – печатка. Щеки ввалившиеся, брови лохматые. Лоб узкий, точно лезвие бритвы. Другой – тот, что в куртке из свиной кожи – постарше, лет эдак пятидесяти, здоровый и высокий, как буйвол.

– Не хромает?

– Точно! Левая нога на протезе!

– И что они делали в вашей квартире?

Пациент нервно пожевал губами, мигая маленькими невыразительными глазками. Его лицевые мускулы нервно подергивались, и от этого казалось, что он гримасничал. Он хмуро пожал плечами:

– Откуда мне знать?

– Но у вас имеются какие-то соображения на этот счет?

– Естественно.

Пальцы его рук нервно переплелись.

– Поделитесь ими со мной, пожалуйста.

– Ну, возможно, они искали наркотики… Или секретные документы…

– И что заставляет вас так думать?

– Даже и не знаю. Я просто чую это. Понимаете? Кожей чую! – он постучал ребром ладони по своей шее. – Ведь это серьезные парни! Они контролируют все западное побережье! Так что с ними шутки плохи.

– А откуда товар?

– Из Гонконга.

– А секретные документы? Ведь вы, только что упоминали о секретных документах?

Больной усмехнулся.

– И не без оснований!

Он неожиданно подмигнул мне:

– Но только черта лысого они сумеют до них добраться!

Я задумчиво забарабанил пальцами по столу.

Еще несколько таких больных – и мне самому потребуется помощь узкого специалиста… Тем не менее я продолжал задавать свои идиотские вопросы:

– А не могло ли это быть простым ограблением?

– Исключено! – в тоне Лапшина не было и тени сомнений.

– Почему?

– Ну, как же! Золото, бриллианты, фамильное столовое серебро, норковая шубка жены за десять тысяч долларов, подаренная ей мной ко дню рождения, солидная сумма денег и ценных бумаг в облигациях – все осталось нетронутым,– пояснил мне больной.

– Выходит, ограбление отпадает?

– Абсолютно. Они даже не пытались его инсценировать. Главное для них была эта чертова кассета.

– Что за кассета?

– Ну, как же! Магнитная кассета со списком банковских счетов коррумпированных лиц в высших эшелонах власти! Я обнаружил ее незадолго до этих событий у себя в почтовом ящике.

– А как она туда попала?

– Обычным путем,– сказал Лапшин, все больше возбуждаясь. – За ней же шла охота! Курьер уходил от преследования и те типы, что шли за ним по пятам, пристрелили его в моем подъезде. Однако перед этим курьер все же успел подбросить кассету в мой ящик. Те люди, естественно, тоже упали на землю не со вчерашним дождем. Они сложили два и два и теперь убирали свидетелей.

Я успокаивающе приподнял руку. Ни в коем случае нельзя было волновать пациента.

– Вы живете один?

– Нет. С сыном и женой.

– А кем работает ваша жена?

– Танцовщицей в кабаре. Она обожает меня! Понимаете? Просто обожает! Я для нее – это все. Весь смысл ее нелегкой жизни! Она и сейчас здесь, за этой дверью, – Лапшин небрежно мотнул головой в сторону плотно закрытой двери. – Пришла вместе со мной.

– И это она посоветовала вам обратиться к врачу?

– Да. Все эти передряги начали скверно действовать на мою психику. У меня начались срывы, депрессия. Одно время я даже запил. И она, видя, что я опускаюсь, все ниже и ниже, посоветовала мне обратиться к психоаналитику. Какое-то время я колебался, но потом решил, что она права.

Еще как права, подумал я.

– А как насчет тех двоих? Они вас больше не тревожили?

– Звонили пару раз. Сперва угрожали, потом стали сулить кругленькую сумму…

– А вы?

– Послал их к дьяволу!

– И они, наконец, отстали?

– Да как вам сказать… Однажды я пришел домой, и обнаружил, что кто-то побывал в моей квартире.

– И как вы это обнаружили?

– Да очень просто. Некоторые вещи были сдвинуты. Исчезла записная книжка… В ней не было ничего существенного, но они-то не могли об этом знать!

– И вы их больше не встречали?

– Встречал.

– Где?

– У себя дома.

– Расскажите об этом.

– Ну что ж, извольте,– сказал Лапшин и заерзал на стуле, устраиваясь поудобнее. – Извольте! Как-то после ужина я сидел на диване и читал роман Чейза «Невинный убийца». Вдруг вижу, из-под кровати выглядывают чьи-то желтые ботинки! Я пригляделся – боже правый! – да это же тот, в кожаной куртке! Лежит на спине, с кровавым пятном на груди, и прижимает палец к губам! Я оглянулся – а у окна, за портьерой, стоит бородач с топором!

– И что вы предприняли?

– Побежал на кухню, к жене! Созвал соседей. Заходим в комнату – а их уже нет!

– Куда же они подевались?

– А шут их знает. Скорее всего, спустились вниз по пожарной лестнице.

И тут я рискнул поставить Лапшину этот вопрос:

– Скажите, а вы уверены в том, что действительно видели их?

Теперь важно было проследить его реакцию.

Лапшин откинулся на спинку стула и развязано захохотал:

– Молодой человек! Я видел их так же ясно, как вижу сейчас вас. Уж можете мне поверить!

Он небрежно закинул нога на ногу.

– Скажите, а что это за пятнышко у вас на груди под левым соском?

Щека пациента нервно дернулась:

– Пулевое ранение!

– Вот как?

– Да. В меня стреляли из винчестера 37 калибра. К счастью, пуля прошла на один дюйм ниже сердца. Это и спасло мне жизнь.

Я пригляделся к белой отметине.

– Вероятно, стреляли из винтовки с оптическим прицелом?

– Нет! – решительно возразил Лапшин. – В упор! Вот тут,– он наклонился ко мне, покачивая в ладони пухлый сосок,– я ношу двадцать унций свинцовой начинки!

– Да,– сказал я, рассматривая пятно. – Я вижу, вы просто чудом вернулись с того света… Не могли бы вы рассказать, как это произошло?

Лапшин перебросил ногу с колена на колено:

– О`кей! Эта умопомрачительная история приключилась со мной на Канарских островах, где я проводил свой летний отпуск…

– Минуточку! – прервал я пациента.

Поскольку одна нога у него уже все равно лежала на другой, я ударил молоточком по коленной чашечке больного. Нога резко дернулась.

– Можете пока одеваться.

Лапшин напялил на себя майку, надел рубаху и пиджак и снова уселся на стул.

– Так вот,– продолжил он. – Эта запутанная история произошла со мною на одном из дорогих фешенебельных курортов. Я только что выписался из местной больницы, где пролежал около двух недель после одного небольшого приключеньеца, стоившего мне двух выбитых зубов и трех сломанных ребер.

«С рефлексами у него все в порядке,– размышлял я. – Но странные у него, все-таки, глаза…»

–… Я шел по темной аллее парка, – нес свою околесицу Лапшин,– и вдруг услышал слабый стон. Я осмотрелся, но никого не увидел. А между тем я был готов поклясться…

«И странные обороты речи».

– А между тем я был готов поклясться,– возбужденно возвысил голос пациент,– что еще секунду назад слышал звуки, источником которых могло быть лишь живое существо!

Амбулаторное лечение ему уже вряд ли поможет, рассуждал я. Скорее всего, придется госпитализировать.

– Вы понимаете, к чему я клоню? Ни свист ветра, ни шум листвы, ни какие либо иные природные явления не могли бы столь удачно воспроизвести звуки человеческого голоса!

– Да, да, конечно,– сказал я, постукивая молоточком по столу. – Скажите, Федор Иванович, а в вашем роду шизофреников не было?

– Нет. А что?

– Паранойей, эпилепсией, или какими-нибудь иными нервными заболеваниями никто не страдал?

Получив отрицательный ответ, я дал ему возможность погрузиться в пучину своих бредовых фантазий.

– Так вот, я остановился как пень, пораженный загадочными звуками. Однако поблизости не было ни души, и я решил продолжить свой путь. Но едва я сделал первый шаг, как кто-то вновь застонал, да так, что у меня мурашки пробежали по коже. Вы знаете, я парень не из робкого десятка,– заметил Лапшин с косою улыбкой,– но тут мне стало не по себе. На этот раз мне почудилось… Нет, я был уверен в этом! Где-то там, наверху,– он вскинул палец вверх,– стонал человек! Я поднял голову и… обомлел!

Пациент умолк, глядя застывшими глазами в угол потолка. Мне показалось, что больной умышленно затягивает паузу.

– Над моей головой,– наконец заговорил он,– среди причудливо переплетенных ветвей старого дуба, висела девушка… очаровательная блондинка с большими синими глазами и тонкой лебединой шеей.

Что ж, в Степановке есть прекрасные специалисты, решил я. Они ему помогут.

– Она была обнажена! – потрясенно вскричал пациент. – Вы представляете?

Лапшин вытянул дрожащую руку вперед, воскрешая в памяти эту удивительную картину.

– Дул легкий ветерок… тускло светила луна, освещая в листве старого клена молочно-белое тело…

Я подумал о том, что театр потерял в его лице незаурядного актера. Вероятно, для того, чтобы хорошо играть свои роли, надо и впрямь быть слегка чокнутым.

– И что же дальше? – поторопил я Лапшина, поскольку в коридоре дожидались своей очереди и другие больные.

Лапшин снисходительно усмехнулся:

– Что было дальше? Что ж, я понимаю вас: вам было бы далеко небезынтересно услышать ответ на этот вопрос. О`кей! Постараюсь удовлетворить ваше любопытство! Однако попрошу и вас ответить мне. Ответить честно, положа руку на сердце. А как поступили бы на моем месте вы? Как, по вашему мнению, вообще должен был поступить в подобной ситуации честный порядочный человек? Естественно, я освободил несчастную девушку от ее пут и снял с дуба.

– Понятно… А чем занимается ваш сын?

– Учится в колледже. Правда, в последнее время он попал в дурную компанию и пристрастился к наркотикам. Но это уже совсем другая история. Так вот, я опустил свою драгоценную ношу на землю и накинул на ее округлые, словно изваянные из белого мрамора плечи, свой синий клетчатый пиджак. Я видел, что белокурая нимфа была крайне слаба и нуждалась в моей опеке. Я нежно обнял ее за талию, давая ей время придти в себя. Вскоре девушке стало лучше. Она подняла на меня затуманенный взгляд и, кажется, впервые осознала, что стоит под липой с неизвестным ей мужчиной.

«Ой! Кто это?» – испуганно проблеяла блондинка.

Я протянул очаровательной незнакомке свою крепкую, шершавую ладонь и ласково представился ей:

– Федор Иванович! Вам нечего бояться. Я – ваш самый преданный друг. А как зовут вас?

Несчастная крошка вложила в мою широкую мужественную длань свою маленькую трепетную ручку и, потупившись, доверчиво прошептала:

– Катя.

– Та самая? – я кивнул на татуировку.

Больной разразился хохотом.

– Та самая! Что значит, та самая?! Да знаете ли вы, сколько было у меня всякого сорта девиц? – он начал загибать на руке пальцы. – Лора, Клара, Элизабет, очаровательная Ли-ли. Всех и не перечтешь! А видели бы вы мою малышку Ми-ми! Я повстречал ее в кабаре «Три вдовы». Она была женой одного французского дипломата. Почти каждый вечер, мы пили с ней коньяк, бренди, виски с содовой, и время от времени я щелкал пальцами, подзывая услужливого кельнера в белоснежном смокинге, чтобы сделать ему очередной заказ. Он тут же возникал у нашего столика, словно по мановению волшебной палочки…

В тот вечер мы с Ми-ми танцевали на круглом белом дансинге под звуки танго, и я не сразу заметил, как в таверне появился человек в черном котелке. По его знаку двое громил двинулись в мою сторону. Еще двое остались у входа.

– Эй, ты! – окликнул меня один из этих типов, здоровенный матрос с безобразным шрамом на левой щеке. – Оставь в покое мою крошку, она уже зафрахтована!

Я слегка отстранился от Ми-ми и, стараясь быть вежливым, уточнил:

– Это вы мне, мистер?

– Тебе, тебе, кому же еще,– угрожающе ухмыльнулся матрос. – Давай, отчаливай от моей куколки, пока я не подпортил тебе твою смазливую рожицу!

Музыка в кабаре оборвалась. Взгляды всего зала скрестились на мне.

В мертвящей тишине раздался щелчок, и в руке матроса блеснуло острое лезвие ножа. Где-то испуганно ойкнула женщина, звякнул разбившийся бокал…

Боковым зрением я отметил, как напарник этого громилы, матрос с кроваво-красным рубцом на лбу, неторопливо заходит ко мне с другой стороны, зловеще поигрывая кистенем.

Мой мозг лихорадочно заработал. В какие-то доли секунды я уже оценил ситуацию.

Оба громилы были опасны, как гремучие змеи – они были пьяны настолько, что уже не отдавали себе отчета о последствиях этой драки. И в тоже время они действовали с хладнокровной расчетливостью профессионалов, никогда не теряющих головы. Наиболее опасным мне показался тот, что поигрывал кистенем – это было видно по его мягкой, кошачьей повадке и по тому, как умело, даже с какой-то нежностью, он обращался со своей свинчаткой.

– Ми-ми, дорогая,– сказал я, плавно высвобождаясь из объятий своей крошки. – Извини, но я вынужден оставить тебя на пару минут.

Про себя я уже решил, что буду атаковать первым. Сначала я намеревался вырубить того, что с кистенем, а уже затем заняться вторым. Мысленно я прочертил границу, до которой дам дойти громилам. Очевидно, почувствовав скрытую угрозу в моей могучей неподвижной фигуре, матрос с ножом в нерешительности затоптался на месте.

– Все правильно, Бил, не стоит так спешить,– косо усмехнулся тот, что был с кистенем. – Сейчас я сам ему все растолкую.

– Э, нет, Чак,– сказал Бил, не сводя с меня настороженного взгляда. – Так не пойдет! Я тоже хочу объяснить кое-что этому малышу.

– А я тебе говорю, что это дело мое! – заспорил Чак.– Вспомни, как он обошелся с моей Катрин?

– Все верно, Чак. Он обошелся с твоей Катрин скверно, тут спору нет,– сказал Бил. – Но ведь я тоже не могу забыть, как он умыкнул мою Ли-ли?

Пока эти двое препирались, я заметил, как гарсон в белоснежном смокинге дрожащей рукой набирает какой-то номер по телефону. Очевидно, вызывает полицию.

– Ну что ж,– зарычал Билл, размахивая ножом. – Что ж, Чак, пусть будет по-твоему! Подходи, Чак. Подходи. Мне очень жаль, Чак, но ты сам напросился на это!

Из-за столика, покачиваясь от выпитого мартини, поднялся лохматый верзила. За горлышко он держал бутылку из-под бренди.

– Гром и молния! – прорычал верзила и трахнул бутылкой о край ближайшего стола. Осколки стекла со звоном посыпались на пол. Теперь в руках у него было страшное оружие с рваными острыми краями, и по всему было видно, он пользовался им не впервой.

– Гром и молния! – грозно взревел верзила. – Э, нет, ребятки! Так дело не пойдет! Я тоже хотел бы потолковать с парнем, наставившим мне рога с моей Мэрилин!

Странно, но в этот момент меня почему-то больше всего заботило, как я сумею объяснить претензии этих парней моей малышке Ми-ми? Если, конечно, я вообще буду способен что-либо объяснять после встречи с этими подонками.

– Ну, что же ты приуныл, сынок? Или не рад нашей встрече? – пьяно осклабясь, двинулся мне навстречу верзила.

Зловещую тишину прорезал писклявый голосок – это кричал человека в черном котелке:

– Да что вы нянчитесь с этим придурком? Мочите его!

– Что ж! – воскликнул Лапшин, гордо выпячивая грудь. – Я решил дорого продать свою жизнь! Почувствовав весь драматизм надвигающегося финала, зал затаил дыхание. Я внутренне напрягся, как стальная тетева, превратившись в сплошной комок нервов. Ми-ми трепетала. (О, моя бедная, моя дорогая Ми-ми!) Обнаженные танцовщицы испуганной стайкой сбились возле эстрады.

С улицы донеслось громкое завывание сирен.

– Фараоны! – завопил верзила. – Рвем когти!

Размахивая тростью, человек в черном котелке закричал:

– Смываемся! Нам ни к чему неприятности с легавыми! Сбор в кабаре «ветвистые рога!»

Перед тем как убежать, верзила мрачно изрек:

– На этот раз тебе снова повезло, красавчик! Но погоди, мы с тобой еще поквитаемся.

Громко топая сапогами, в таверну ворвалась рота полицейских в стальных касках, с автоматами наперевес. Громил из кабаре как ветром сдуло. Ко мне подошел офицер в бронежилете и козырнул:

– Майор Скроцени. У вас какие-то проблемы, сэр?

– О`кей, все в порядке,– сказал я. – Благодарю вас.

Майор пристально взглянул на меня:

– Вы уверены в этом, сэр?

– Абсолютно.

– А у дамы?

Полицейский перевел пристальный взгляд на трепещущую Ми-ми.

– О, да… Благодарю,– Ми-ми всплеснула рукам. – Ах, как здесь душно!

Она упала в обморок.

Я мужественно подхватил ее в свои стальные объятия.

– Ну, что ж, честь имею,– капитан приставил два пальца к уху.

Он свистнул в свисток, и полицейские убежали. Мы с Ми-ми вышли на свежий воздух. Высоко в небе сияли звезды.

Степановка – Село под Херсоном, в котором находится больница для душевно больных.

Продолжение 2