Комиссар Конфеткин сидел в одиночной камере, ожидая очередного допроса. А в том, что его вызовут опять, сомневаться не приходилось – слишком уж далеко зашла игра, и просто так от него теперь не отстанут. И, значит, ему придётся сделать свой ход.

Он всё обдумал и, как казалось ему, рассчитал правильно. Но кто знает, что замышляла эта чёртова кукла? И клюнет ли она на его наживку?

Должна, должна клюнуть, думалось Конфеткину. А если нет?

Воздух в кутузке стоял спертый, заплесневелый, как в погребе. Да он и находился в каком-то полуподвале. Под потолком, впрочем, виднелось небольшое оконце, забранное решетками, и через него скупо сочится бледный утренний свет, но небо в него всё равно не увидишь. Очевидно, камера была в цокольном этаже, и её интерьер был выдержан в стиле минимализма: у каменной стены – лежак, в углу – параша. Вот, собственно, и вся нехитрая обстановка его нынешних апартаментов.

В эту темницу он был переведён из общего барака, и на следующее же утро его повели на допрос. Темничный страж – дядька с опухшим, нездорового цвета лицом и оттопыренными ушами, повёл его куда-то вверх по узким переходам. Они прошли два лестничных марша и попали в просторный коридор, проследовали по нему к огромным дверям с причудливой резьбой, и, наконец, очутились в зале поистине колоссальных размеров.

Впрочем, иначе и быть не могло. Если учесть габариты той лощенной куклы, что царственно восседала на золочёном стуле за столом такой высоты, что Конфеткину на него можно было бы запрыгнуть, лишь вооружившись шестом.

Этот великан был не кем иным, как подголемом Анабелой – тем самым великаном с фарфоровым лицом, что привел в ступор двух ланцепупов – Ланца и Пупа, когда те конвоировали подозрительного отрока (то бишь Конфеткина) к ланцепупоголему Лори. Вблизи это существо выглядело ещё более устрашающе, и не потому вовсе, что своей мощью оно не уступало и слону, или же имело такой уж свирепый вид. Напротив, черты его лица были женственны, уста и очи искусно подведены, а щёки нарумянены. Длинное платье из мягкой ткани, подбитое широкой красно-белой каймой и одетый поверх него синий фартук, усеянный золотистыми крестиками и окаймленный лимонным бордюром – всё это сидело на нём довольно красиво, и это создание, пожалуй, могло бы показаться и приятным, если бы от него не исходило нечто зловещее и не веяло такой гордыней.

Кукла шевельнула пальцем, давая знак темничному стражу, и тот приставил к столу лестницу, лежавшую у стены. Страж кивнул на неё Конфеткину, тот взобрался наверх, сделал несколько шагов вперед и оказался в центре стола. В витражные окна пробивался мутный свет, и кукла пристально смотрела на комиссара своим сверлящим взглядом, как бы пытаясь проникнуть в самую глубину его души. Чуть поодаль сидел на невысоком подиуме обладатель гусиных перьев. Анабела разомкнул уста и произнес шелестящим голосом:

– Кто таков будешь?

– Вакула.

– Где живешь?

– На хуторе.

– На каком хуторе?

– Близ Диканьки.

– Где это?

– Так это… того… я же говорю вам, что близ Диканьки.

Этот допрос, пожалуй, был самым сложным. Он не продумал ещё своей линии поведения, и говорил первое, что ему взбредёт в голову.

– С кем ты живешь?

– С бабушкой Ариной, – сымпровизировал Конфеткин.   

– А почему не с матерью?

– Она утонула.

– А отец?

– Медведь задрал.

Позже, анализируя свои реплики, он пришёл к выводу, что кто-то неведомый как бы вкладывал их ему в уста.

– А что ты делал на реке?

– Рыбу ловил.

– И где же твой улов?

– Так не клевало ж ничего, дядя.

– А где твои уды?

– В лодке остались.

– Врешь! – воскликнула кукла. – В твоей лодке удочек не нашли!

Конфеткин затрепетал, как осиновый лист:

– Так украли же, наверно…

– Допустим. Но при тебе был обнаружен меч! Что скажешь на это? Бунтовать вздумал против могучего и всесильного чародея Гарольда Ланцепупа?

– Ну, что вы, что вы! – запротестовал Конфеткин. – У меня и в мыслях такого не было.

– Тогда зачем же он тебе тогда?

– Защищаться.

– От кого?

– Ну, мало ли…

– А разве тебе неведомо, что соколотам запрещено носить мечи?

Конфеткин понурился – как школьник, разбивший мячом окно в классе и теперь уличенный в этом строгим учителем.

– Ладно, с этим мы ещё разберемся позже, – сказал Анабела. – А сейчас скажи-ка мне вот что: зачем ты приплыл в Васильки?

Конфеткин стал на лету сочинять байку:

– Так тут же мой дядя живет. И бабушка Арина мне и говорит: Вакула, деточка моя милая, нынче ночью мне приснился мой сыночек, Никитка. И такой он печальный, да такой болезный. И говорит мне Никитушка: видно, смерть моя приходит, матушка, и так мне напоследок ушицы отведать хочется. А по щеке-то у него слеза ползет. И бает мне бабушка Арина: бери, мол, Вакулушка, отцову лодку, да плыви прямехонько в Васильки, к своему дяде Никите. Да возьми с собою уды отцовы: может быть, рыбку каку-никаку на реке поймаш, да моему Никитушке ушицы сваришь… коли жив ещё…

Анабеле было ведомо об этой диковинной способности людей видеть различные видения во время сна. Но что это такое он, как и прочие подголемы, не знал, а проявлять свое неведение перед этим мальчишкой ему не хотелось.

Он сказал:

– Хорошо. А почему же она тогда сама не поплыла с тобой? Чай, сын её?

– Так ведь слепая же она, – не моргнув глазом, сочинил Конфеткин. – Куда ей плыть? И так по земле еле ходит.

«Слепая – а сны видит!» – подумал Анабела. Как такое возможно?

Он испытующе посмотрел на заключенного:

– А где живет твой дядя?

Вот тут-то комиссару и пригодились разговоры, подслушанные им в бараке.

– Так на Овражной. Мне бабушка Арина так и говорит: ты там спытай, на Овражной улице, Никиту-кожемяку – тебе его хату всякий покажет.

Он чувствовал, что его байка не вызывает у подголема большого доверия, но лучшей у него не было.

– А почему ты стал убегать от Ланца и Пупа, коли чист?

– Так уж больно забоялся их. Шибко они грозные…

Этот ответ показался Анабеле убедительным.

– А не врешь ли ты все это, а? – тем не менее, спросил он. – Учти, мы всё это проверим.

– Конечно! Проверяйте! – комиссар приложил руку к груди, простодушно округляя глаза. – И вы увидите тогда, что я говорю вам чистую правду!

– Ладно… А сейчас ответь мне на такой вопрос… Но гляди, не виляй. Иначе я отдам тебя истязателям. И, поверь мне, на дыбе ты сознаешься во всём. Так что лучше сразу говори все, как есть. Это понятно?

– Да.

– Замечательно, – сказал Анабела. Он сунул руку за белый с чёрными полосами кушак, схваченный у пояса узлом с длинными концами, и вынул оттуда смартфон. – Что это такое? 

Конфеткин сдвинул плечами:

– Не знаю.

– Вот как? – Анабела не спускал с него лучистых очей. – Но эту вещь нашли в твоём кармане. Разве не так?

– Так.

– И ты не можешь сказать, что это такое?

– Нет.

– Выходит, ты ведаешь даже, что лежит у тебя в кармане, а?

– Так я же эту штуку нашёл, – пояснил комиссар.

– Где нашёл?

– В лесу.

– А где это было, ты показать можешь?

– Конечно! – с готовностью сказал Конфеткин.

Обладатель перьев старательно записывал его показания.

Минуло три недели. За это время его вызывали на допросы множество раз, и он неукоснительно следовал своей легенде. Постепенно она обрастала множеством подробностей, как кость мясом. Дабы оживить сюжет, он вкраплял в свои байки некоторые пикантные подробности, без зазрения совести плагиируя их у Гоголя из его «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Все его показания тщательно проверяли, и в результате этих проверок было установлено:

На улице Овражной действительно проживали Никиты – причем, аж целых три, и среди них – один Кожемяка. Однако побеседовать с последним не удалось, поскольку он недавно скончался после болезни. Это косвенным образом подтверждало слова узника о вещем сне бабушки Арины, однако же саму бабушку Арину найти пока не удавалось, хотя усилий для к этому было приложено немало.

В результате поисков, предпринятых ланцепупами Анабелы, удалось выявить аж целых три Диканьки, расположенных вблизи водных артерий, по которым можно было бы приплыть в Васильки, и в них обнаружено семь бабушек Арин. Две из них были слепы, как кроты, а одна видела плохо. Все бабушки Арины пошли в отказ – ни одна не захотела признавать Вакулу своим внуком.

Повторные допросы Ланца и Пупа тоже не принесли ничего нового, напротив, еще больше запутали дело. Теперь они уже не могли с уверенностью сказать, была ли в лодке удочка, или нет. И, следовательно, не могли ни опровергнуть, ни подтвердить слова заключённого Вакулы о том, что он намеревался поудить на реке рыбу для своего дяди.

Да и был ли этот парень Вакулой? Ведь это имя было известно только из его собственных слов…

А между тем все приметы, данные в ориентировке на преступника, совпадали: и возраст, и меч, и то, что он приплыл по реке с той самой стороны, где (предположительно) могла находиться Чаша Слез.

Раскроешь такое дельце – и грудь в орденах. И, глядишь, тебя заберут из этой дыры в стольный град Киев, ко двору самого Гарольда Ланцепупа! И уж там открываются такие перспективы…

Анабела вертел на допросах Вакулу и так, и эдак, пытаясь сбить его с толку, поймать его на противоречиях и – расколоть. Но тот либо говорил правду, либо был слишком уж умён:

– Так ты продолжаешь утверждать, что внук бабушки Арины?

– Ну, да… А кто же еще?

– И твоя мать – Солоха?

– Солоха, – кивал Конфеткин.

– Врешь! – гремел Анабела, не сводя с него хрустального взгляда. – Ни одна бабушка Арина в радиусе пятидесяти верст – ни слепая, ни косая, ни хромая – не признала тебя своим внуком! И ни о какой Солохе никто и слыхом не слыхал!

Конфеткин лишь сдвигал плечами.

– Так, может быть, вы плохо искали?

Случалось, Анабела говорил:

– Погоди! Скоро мы доставим сюда всех бабушек Арин, которые только существуют на белом свете, и посмотрим тогда, как ты выкрутишься. Так что запираться бессмысленно. Отвечай по-хорошему: кто ты такой, и с какой целью явился в Васильки?

Или же восклицал, злорадно потирая руки:

– Ага! А в прошлый раз ты говорил мне совсем другое!

– Ничего другого я вам не говорил, – упрямо стоял на своём комиссар, – и говорить не мог, поскольку что всё, что я говорю вам – это чистая правда.

Допросы, допросы… но рано или поздно им придёт конец. В последний раз Анабела дал ясно понять ему это.

– Вот что, Вакула, или кто ты там есть, – заявил он, сверля его льдистыми очами. – Мне надоело валандаться с тобой. Погостил – пора и честь знать. Дело твоё ясное – яснее не бывает, хотя ты и пытался тут умничать. Материалы на тебя собраны, и все улики свидетельствуют против тебя. Отправлю я тебя в Киев, к Гарольду Ланцепупу – пусть он там с тобой разбирается. Это ведь я такой добряк, что выслушивал все твои сказки столько времени, а у волшебника с такими молодчиками, как ты, разговор один: сотворит из тебя свинью – и на вертел.

Поздно вечером Конфеткин лежал на топчане в одиночной камере и размышлял о своем положении. Оно было аховым, следовало срочно придумать какой-то ход. Иначе…

Звякнул замок, в узилище вошёл темничный страж и повёл его на допрос. И вот комиссар стоит на столе перед этой лощенной куклой.

– Радуйся, о, Вакула, – произнёс Анабела со злорадной улыбкой на изящно подкрашенных устах. – Скоро твои очи узрят великого и могучего чародея Гарольда Ланцепупа, и ты удостоишься великой чести быть поданным, в качестве хорошо прожаренной свиньи, ему на обед. Не всякому выпадает такая удача! Но я позаботился о том, чтобы ты сподобился попасть в желудок нашему государю и напитать своей плотью его божественное чрево. Итак, сегодня мы видимся с тобой в последний раз. И если у тебя есть что сказать мне, говори, потому что больше тебе такой возможности уже не представится.

– О, Анабела, – сказал Конфеткин с понурым видом. – Не посылай меня в Киев, потому что, как ты и сам сказал, меня зажарят там на вертеле, обратив в свинью, а мне этого вовсе не хочется. Да и какая тебе будет от того польза?  Ведь я – простой отрок из Хутора близ Диканьки, который приплыл в Васильки проведать своего дядю Никиту Кожемяку, а вовсе не тот герой из Чаши Слёз, которого ищет твой повелитель. И все, что ты можешь вменить мне в вину – так это меч, который я взял с собой единственно для того, чтобы отбиваться им от разных бродяг, которых, как ты, конечно, и сам знаешь, немало шляется на дорогах. И, если только ты не пошлешь меня на верную погибель, я открою тебе нечто важное, о чем помалкивал до сих пор.

– И что же это? – спросил Анабела, прищуривая глаза и насмешливо улыбаясь.

– Это касается одной вещицы. Той самой, что я нашёл в лесу…

Глаза Анабелы загорелись интересом и Конфеткин понял: клюнул! Он повел дальше:

– Должен признаться, что я кое-что от тебя скрыл…

– И что же именно?

– Я не рассказал тебе, при каких обстоятельствах эта вещь была найдена мною. И если ты пообещаешь не посылать меня в Киев…

– Говори, не торгуйся! А там поглядим…

По сочинениям на вольную тему у Конфеткина всегда были одни сплошные пятерки, и он начал живописать:

– Так вот, дело было так… – он сделал паузу, нагнетая таинственность. – Неподалеку от нашего хутора растёт малина, а её этим летом уродило – видимо невидимо. Пошёл я, значит, в лес по ягоды. Захожу в малинник, и собираю себе малину в лукошко… Когда чу! Слышу чьи-то шаги… Я затаился в кустах, раздвигаю ветки, и… 

Конфеткин поднял на Анабелу округленные глаза.

– Ну?

– Выходит на поляну какой-то отрок, – не сводя невинных глаз с подголема, сказал комиссар. – Кафтан на нём алый, сапоги сафьяновые, а на голове – шапка из куницы. А на боку меч булатный висит. Явно не из нашенских. Я таких бояр раньше и во сне даже не видывал. Когда слышу, музыка какая-то чудная заиграла, и под эту мелодию кто-то песенку поёт. Тут вынимает этот боярин из кармана ту штукенцию, и вижу я, что она вся светится в его руке, как солнце. Тогда он мазнул этак по ней указательным пальцем, и музыка смолкла, а он смотрит в эту хреновину и говорит кому-то. «Кентавр, мол, слушает…» А потом: «Да, да, приплыл нормально, сейчас нахожусь в квадрате Д… Где конкретно? Так у хутора близ Диканьки… ага… да, пока всё идёт тип-топ, ланцепупы меня не обнаружили. Лады, передавай привет Прометею».

И вдруг медведь из малинника как поднимется, да как заревёт. Отрок увидел его – и бежать. А я сижу в кустах – ни жив ни мертв от страха. А боярин тот эту штуку, в которую он говорил, в карман сунуть хотел, да в спешке промазал, и она выпала на землю. Мишка из малинника побежал за ним. А я посидел чуток в кустах, потом вылез, подобрал эту штукенцию, и айда домой.

– А как он выглядел?

– Кто, отрок?

– Ну, не медведь же.

Конфеткин почесал за ухом:

– Ну, видный такой… Большого роста… Плечистый! Волосы русые, длинные, до самых плеч. Глаза голубые… И, кажется – но только я не вполне уверен в этом – родинка на левой щеке…

– С бородой?

– Нет. – Конфеткин отрицательно покачал головой. – Бороды у него не было. Только пушок на скулах, да чуть-чуть чернеют усики над верхней губой.

– Что ты запомнил еще?

– Голос. Такой, знаете ли, басовитый, уверенный в себе голос. Видно, что этот парень из тех, кто привык повелевать.

– Что ж ты раньше об этом молчал?

Конфеткин понурился.

Ясно, подумал Анабела. Не хотел выдавать мессию. Пока не понял, что его отправят к колдуну на вертел. Что ж, его угроза сработала.

– Место, где он потерял эту вещь, показать можешь?

– А как же! – с готовностью воскликнул Конфеткин. – Ведь я там каждый кустик, каждую травинку знаю!

Он услужливо заулыбался. Анабела долго смотрел на узника проницательным взором.

– Ладно. Проверим… – наконец сказал он и погрозил ему пальцем. – Но смотри, Вакула, если только ты водишь меня за нос…

Продолжение 19 Ветер западных перемен

Гарольд Ланцепуп не отошел от Киева, несмотря даже на повеление великого князя Владимира Всеволодовича, а наутро городская стража увидела в его стане множество каких-то доселе не виданных существ. Новость быстро разлетелась по городу, и многие киевляне поднимались в тот день на крепостные стены, чтобы посмотреть на них.

Впрочем, эти твари вызывали скорее любопытство, нежели страх: и не такую погань бивали! Не воспринял их всерьёз и великий князь Владимир Всеволодович: ведь городские стены были крепки, а русские витязи храбры и испытаны в битвах, и эту нечисть, как думалось ему, можно было рассеять по степи одной лишь лихой вылазкой.

Однако же, на душе его было тревожно. И, опасаясь поступить опрометчиво, он созвал совет думских бояр.

– Други и братья! ­– так повел свою речь великий князь Киевский. – Все вы, конечно же, знаете, что на завтра назначена свадьба моего сына, Святослава Владимировича и дочери Ярослава Львовича, Людмилы Ярославны, и все вы приглашены на этот свадебный пир.

Вы осведомлены также и о том, что в день помолвки молодых явилось дурное знамение: в терем Ярослава Львовича влетел чёрный ворон и принес на своих крыльях беду. С ней мы, слава Богу, управились: побили изменника Толерант Леопольдовича и собаку Буняка – этих двух трусливых шакалов, замысливших всадить нож в спину Переяславцам. Однако же ввиду этих событий, свадьба была отсрочена. И вот теперь явилась новая напасть: под наши стены пришёл злой волшебник Гарольд Ланцепуп с какими-то упырями.

Други и братья! Ваши очи видели дерзкое поведение послов этого пса, и ваши уши слышали их оскорбительные речи. Но жизнь послов, вступивших под кров соколота, священна, и я отпустил их с миром. Однако же, несмотря на моё повеление убираться из-под стен Киева, колдун по-прежнему стоит под ними. И как же нам ныне поступить, други и братья? О том, чтобы выполнить наглое требование этого пса, конечно же, не может быть и речи. И что же? Выйти за городские стены и дать этой нечестии отведать русских копий, да вострых мечей, дабы неповадно ей было впредь ходить на землю Русскую за нашими невестами? Но ведь завтра – день особый: завтра свадьба молодых! А в такие дни мы, по обычаям наших предков, прекращаем все распри, прощаем все обиды и блюдём мир. Ибо в священные дни рождений, помолвок и свадеб богиня Доля завязывает в своей пряже особые узелки. И от того, какой узелок она свяжет там, в горних высях, зависит жизнь на нашей земле, причём не только мужа и жены, но и всего нашего рода, ибо жених – не простой соколот, но наследник киевского трона. И коли мы прольем кровь в священный день богини Лады, покровительницы всех влюбленных, когда их души соединяются на небесах – не понесём ли мы за то суровое наказание?

А, с другой стороны, хорошо ли будет нам пировать на свадьбе, когда чёрный ворон стоит у наших ворот? Ибо мы не ведаем, какие чары может наслать на нас чёрный маг в день свадьбы, и какие беды он способен накликать не только на жениха и на невесту, но и на всю землю русскую.  

Итак, други и братья, обдумайте мои слова и подайте добрый совет.

Почесали бояре в затылках, стали думу думать… Первым поднялся со скамьи думный боярин Вячеслав Ростиславович Головатый, чьи советы уже не раз приносили великую пользу отчизне:

– Дозволь слово молвить, великий князь.

– Говори, Вячеслав Ростиславович.

– Оно, конешно, злой колдун нагл и вероломен превыше всякой меры, – неторопливо повел он свою речь. – И надо бы ему, конешно, преподать урок. Да только, мыслю я, накануне свадьбы делать это нам не с руки будет. Что ж это за празднество такое вперемешку с кровью? И не потерпит такового пренебрежения к светлому празднику любви богиня Лада. А и то возьми ещё в рассуждение, Владимир Всеволодович: уж больно заносчиво держали себя послы этого змея. А войска-то у него не густо, не так ли? Так с чего бы это ему так надмеваться над нами? Вот и выходит, что силушка у колдуна не в военной рати упрятана, а в каких-то неведомых нам бесовских чарах. А потому тебе, опрежь всего, следует разведать, насколько силен этот колдун в своём чародействе. А для того призвать к себе волхвов – послушать, что они присоветуют. А затем ужо, все хорошенько обмозговав, и выступать на Гарольда Ланцепупа. А со свадьбой чуток погодь. Не следует её справлять при таких дурных знамениях. Ведь недаром же народная мудрость гласит: «Не зная броду – не суйся в воду».

Такой совет подал великому князю Вячеслав Ростиславович Головатый. После него слово взял Ярослав Львович.

– А ещё есть и такая поговорка на земле русской, – промолвил он, хмуря брови. – «Волков бояться – в лес не ходить». Неужто станем терпеть бахвальство и наглость этого супостата? Станем отсиживаться в городских стенах, поджав хвосты, словно трусливые зайцы, на потеху всему свету? Али не бивали мы ворога и пострашнее этого заморского упыря? Пускай волхвы состязаются с колдуном в чародействе – это их дело. А мы люди ратные, мы выйдем из города и рассеем эту нечисть поганую, а потом закатим пир горой на свадьбе молодых. И богиня Лада, видя нашу правду и доблесть, будет на нашей стороне!

Таким-то вот образом, мнения бояр разделились: сторонники воеводы желали идти в бой немедля, а приверженцы Головатого полагали, что следует ещё чуток погодить.

Так и не придя ни к какому решению, Владимир Всеволодович отправился на крепостные стены осмотреть войско колдуна. Но едва он выехал со двора – как под ноги его коню бросилась чёрная свинья. Конь встал на дыбы и заржал таким жутким голосом, каким доселе ещё не ржал ни один конь. С огромным трудом Владимиру Всеволодовичу удалось удержаться в седле.

Ещё через некоторое время конь споткнулся на ровном месте, захромал и поплелся шагом. И вдруг откуда не возьмись на его пути возник старец в чёрном одеянии. Он взял коня под уздцы и вымолвил: 

– Владимир Всеволодович, не ходи на крепостные стены.

Погруженный в раздумья, великий князь замешкался, и стража тут же оттеснила старца, зычно выкрикивая: «Куда прешь, мужлан неотесанный!» и «Дорогу великому князю!» Когда же Владимир Всеволодович повелел привести к себе старика, того уже и след простыл.

И, наконец, третье знаменье был явлено ему уже при самих крепостных стенах. На солнце вдруг набежала чёрная туча и всё погрузилось во тьму.

Таковы были зловещие знаки, данные накануне великого перелома. Теперь скажем несколько слов о Людмиле. 

Несмотря на то, что она была обвенчана с князем Переяславским и дело шло уже к их свадьбе, сердце девушки терзали дурные предчувствия, а душу томило раскаяние. Ведь это из-за неё злой колдун приплыл на её родину из заморских стран. Из-за неё одной, как полагала она, он разбил свой стан под стенами города. И, следственно, она была причиной всех этих напастей.

Движимая угрызениями совести и желанием узнать, так ли уж силён колдун со своим войском, как бахвалились его послы, Людмила взошла на крепостную стену и приблизилась к зубчатым венцам. Внизу она увидела палатки, вокруг которых расхаживали воины Гарольда Ланцепупа и сновали какие-то диковинные существа в коричневых штанах и тулупах. За кушаками у них, на манер у пастухов, были заткнуты бичи. Внезапно из шатра, выделявшегося среди прочих палаток своей роскошью, вышел человек в чёрном одеянии, и на плечах у него стояли две змеи. Людмила тотчас узнала нём то самое чудище, что явилось ей в зеркальце на купальскую ночь. Колдун поднял голову, и устремил на девушку горящий взгляд. Их взоры встретились, и Людмила упала без чувств.

Гарольд Ланцепуп нахмурился. Он воздел длани к небесам и пробормотал какое-то заклятие. На солнце набежала чёрная тень, и всё погрузилось во тьму. Тем временем стража подняла Людмилу, зажгла светильники, и перенесла её в одну из бойниц на попечение старой няни (а та тоже поднялась со своей питомицей на стену). Вскоре затмение прошло, и засияло солнышко.

После этого происшествия на городские стены поднялся и великий князь в сопровождении Ярослава Львовича и Святослава Владимировича. Им доложили об обмороке Людмилы, и обеспокоенные мужи поспешили в бойницу к девице. Людмила уже очнулась и, увидев мужчин, упала перед ними на колени, обливаясь горючими слезами и простирая к ним руки.

– Просите, батюшка! Просите Владимир Всеволодович и свет мой Святослав Владимирович! – убивалась она. – Это из-за меня, лишь только из-за меня одной пришел супостат на нашу землю! Ведь это же я, я накликала беду!

– Ну, полноте. Что ты такое говоришь, дочка? – произнес храбрый воевода.

– Нет, нет, – плакала несчастная девушка, мотая головой. – Я виновата перед всеми вами!

Её подняли с пола и бережно усадили на топчан. Обливаясь слезами, Людмила поведала о том, как она, пренебрегая предостережениями старших, гадала на купальскую ночь, и как увидела в зеркальце сначала Святослава Владимировича на гнедом коне, а затем – этого мерзкого колдуна, что стоит сейчас лагерем под их стенами.

– Не казни себя, дочка, – сказал Ярослав Львович взволнованным голосом, выслушав её рассказ. – На все воля божья.

– Он еще ответит мне за каждую слезинку, скатившуюся из её очей! – пообещал Святослав Владимирович.

– Разобьем колдуна! – сжимая кулаки, сказал Ярослав Львович.

Великий князь промолчал.

– А сейчас ступай домой, дочка, – наказал воевода. – Не место красной девицы на городских стенах. Пелагеюшка, присмотри за ней.

Он мог бы и не говорить ей этого. Старая няня взяла за руку свою питомицу и ласково шепнула:

– Пошли, голубушка.

После этого мужчины спустились с бойницы и остановились у зубчатого венца стены, обозревая лагерь противника.

– Эй, трусливый русский цар! – закричал им снизу рыжебородый великан. – Почему же ты не выходить, чтоб прогнать нас от свой город, как обещаль? Или ты уже передумаль, и решил отдавать Людмила мой косподин? Тогда поспеши! Иды скорей сюда и кланяйся ему в ножки! Может быть, ты еще даже получать от него какой-нибудь маленький подарок!

В ответ послышался гул голосов негодующих русских ратников. В рыжебородого полетело несколько стрел, не причинив ему, впрочем, никакого вреда. Посол Гарольда Ланцепупа издевательски расхохотался:

– Эй, русский цар! Скоро я сделать из твоей шкура барабан и играть на нём на свадьба Гарольд Ланцепуп и Людмила!

Лицо воеводы покрылось пунцовыми пятнами. 

– Неужели мы стерпим такой срам? – задыхаясь от обиды, произнес он. – Лучше смерть на поле брани, чем такой позор.

– Добро, – сказал Владимир Всеволодович, предчувствуя, что он переступает некую роковую черту. – Готовь дружины к вылазке.

Продолжение 18. Анабела

Неожиданное спасенье

Дверь была заперта на засов с наружной стороны, и на засове висел замок. Внутри было темно и смрадно. Но, как это ни странно, даже и в темноте он мог, каким-то чудом, различать контуры своего каземата.

Стены были сложены из грубого неотесанного камня, покрыты мхом и плесенью – проведя по ним ладонью, Конфеткин ощутил противную липкую слизь. Потолок нависал над головой тяжелой монолитной глыбой. Ни нар, ни скамьи, ни стола в его узилище не было.

Итак, он изолирован от внешнего мира! Причем ни шапки невидимки, ни лампы Аладдина, ни каких-либо иных волшебных средств, с помощью которых он мог бы выбраться отсюда, у него не было. Его друзья – Маркиза, Рекс, Бублик и Сластена – остались там, на Земле. Комиссар был совершенно один, в чуждом ему мире.

Тот, кто послал к нему Звездного мальчика, очевидно, полагал, что ему удастся разыскать игрушку. Но этому воспротивились силы тьмы. Не они ли пытались сбросить его с небесной лестницы? А когда он все-таки достиг этого мира, подстроили ему западню?

Теперь они предложили ему сделку.

О том, чтобы пойти на нее, не могло быть даже и речи. Но какую игру вела с ним противная сторона?

Почему госпожа Кривогорбатова показала ему медвежонка? Ведь тем самым она признавала, что замешана в этом деле. Что это? Желание продемонстрировать свое превосходство над ним, понимая, что он целиком и полностью в ее руках? Или же в этом заключена какая-то далеко идущая цель?

Другой вопрос: был ли в этот медвежонок тем самым, что подарила Оленьке её мама?

Анализируя свое впечатление от игрушки, показанной ему Кривогорбатовой, Конфеткин отмел эту возможность. Интуиция подсказывала ему, что эта угрюмая бездушная кукла не могла быть подарком Олиной мамы.

Наводила на размышления и кожа на лице Аиды Иудовны: в определенный момент она потемнела, и на ней стал проступать змеиный рисунок. Что это за феномен? Ведь о подобном рисунке на плоти черного круга рассказала отцу и его дочь!

И, наконец, вопрос вопросов: на кой ляд вообще этой ведьме понадобился медвежонок?

В этой связи возникал и еще целый ряд головоломок. Например, таких.

Чья рука помогла ему выбраться на обочину моста?

Какую роль во всём этом деле играл франт в цилиндре?

Как случилось, что он попал в эпоху, отстоящую от его века, как минимум, на сто лет?

Неужели на небесах и впрямь существуют цитадели черных сил? Или же всё это некая иллюзия, подмена?

Впрочем, уже и сейчас было ясно одно: допрос Кривогорбатовой являлся только прелюдией к какой-то мерзкой и жестокой игре. А пока его просто пытаются прощупать и запугать – обычная стратегия слуг сатаны.

Конфеткин погрузился в размышления, старясь найти ответы на многочисленные вопросы. Голова его работала с огромным напряжением. Такого не случалось, даже когда он готовился к экзаменам по алгебре или ненавистной ему химии! Комиссар как бы выпал из своей темницы в некую духовную реальность. Время исчезло, или, лучше сказать, как бы спрессовалось в некий единый миг, и его мысли витали высоко над этим серым унылым миром. И где-то там, в неведомой ему запредельной выси, он сообщался тайными струнами своего сердца с сообществами иных сфер. Эти сферы чутко улавливали вибрации его духа, и многократно усиливали их волнами ответной любви.

Не такие ли ощущения испытывают художники, писатели и вообще люди всех творческих профессий, когда они погружены в свою родную стихию? И не является ли это состояние самым прекрасным состоянием их душ?

Если бы наш герой мог сейчас взглянуть на себя духовными очами, он увидел бы необычайную картину: над его головой пламенел столб ясного живого огня. И этот огонь, этот живительный свет, пронзая толщу низкого потолка, устремлялся ввысь, к иным обителям…

Внезапно темница задвигалась, пол и стены задрожали, и по телу Конфеткина прошла трепетная волна. Камера озарилась мягким лучезарным светом.

В чаше нежаркого белого пламени, словно в полу-раскрывшемся бутоне водяной лилии, возникла стройная женщина неописуемой красы с венков цветов на голове. Ее лицо сияло как солнце. Нежные черты лица светились неземной любовью. В каждом движении, в каждом её жесте, теплилось неповторимое очарование. И даже складки ее золотистого, с высоким пояском платья сияли всепобеждающей красой.

Конфеткин поднялся с пола на ноги и замер в немом восхищении. Ему захотелось пасть ниц перед этой прекрасной дамой. Он чувствовал, что не в силах вымолвить ни слова. А женщина взглянула на него своими ясными добрыми глазами и произнесла приятным мелодичным голосом:

– Не бойся, Витя. Я выведу тебя отсюда. Ни один волос не падёт с твоей головы.

Как громом пораженный, стоял комиссар Конфеткин перед этой посланницей небес. Наконец, оправившись от изумления, он все-таки нашел в себе силы спросить:

– Кто вы?

– Олина мама.

– Тетя Лида?

– Да.

Она подошла к нему и взяла его за руку.

– Пойдём отсюда.

Прекрасная дама провела узкой ладошкой перед стеной, делая воздушный полукруг. Стена замерцала, застарелая плесень поползла с каменной кладки на пол, обозначая искрящийся контур арочного проема. Олина мама шагнула в проём стены, увлекая за собой комиссара.

Они скрылись в стене, и та сомкнулась за ними, вновь покрываясь плесенью и мхом. Держась за теплую ладонь своей чудесной спасительницы, комиссар заскользил по светлому туннелю.

Но вот они выплыли из толщи стены, и Конфеткин увидел себя на невысоком пригорке. Высоко в небе сияли звезды. Под пригорком, серебрясь в скупых лучах звездного света, текла широкая полноводная река. Олина мама простерла руку к реке и сказала:

– На том берегу живет мастер Тэн. Он поможет тебе найти медвежонка.

Произнесся эти слова, женщина взмыла в небеса и превратилась в звезду.

Конфеткин почесал у себя за ухом, постоял немного, потом спустился пригорка и пошел к реке. Какие-то люди ловили с берега рыбу, глядя на красные поплавки своих удочек. Конфета приблизился к ним.

Он занес ногу над черной гладью реки, и увидел под своей стопой узкую золотистую твердь длиной в один шаг.

Он ступил на золотой мостик и поднял над водяной хлябью другую ногу. Появилась светящаяся полоса длиной еще в один шаг. Конфеткин зашагал по реке, разбрызгивая свет во мраке ночи, и золотая тропа расстилалась перед ним при каждом его шаге. С боков этой тропы, за пределами света, чернела вода; она сонно плескалась и за спиной комиссара, но стезя через реку была тверда, словно отлитая из чистого золота.

Шагая по золотой тропе, Конфета увидел себя в облачении рыцаря. На его боку висел меч, и его эфес был украшен драгоценными камнями. Не замедляя шага, он перешёл через величавую реку.

Едва его нога коснулась берега, край неба озарился нежным светом – поднималось солнце.

Продолжение 9 На другом берегу

Манечка вышла замуж в 19 лет и сразу же начала интенсивно хворать.

Недуги у нее были самые разнообразные, но пальму первенства, безусловно, следовало отдать чисто женской болезни – мигрени. Которой, кстати заметим, обыкновенно страдают лишь сливки общества…

С первых же дней замужества маленький домик Гапоновых наполнили страдальческие стоны всевозможных тонов и оттенков. Протяжные охи и ахи бедной Манечки иной раз достигали таких высот, что казалось, будто ее пытают каленым железом.

Домашняя аптечка непрерывно пополнялась лекарствами, существенно подрывая семейный бюджет. Разнообразные отвары и настойки разливались по баночкам, скляночкам, пузырькам и принимались строго по часам.

Давление и пульс больная проверяла ежедневно и многократно. За своей мочой следила весьма скрупулезно, разливая ее в баночки из-под майонеза, тщательно взбалтывая и затем рассматривая на свету.

На супружеском ложе эта страдалица, как правило, возлежала с тряпкой на лбу, обильно смоченной уксусом. Безвольно раскинув руки по бокам, она глядела в потолок потухшими глазами великомученицы, издавая такие стенания, что и бездушный камень, наверное, мог бы исторгнуть слезы от жалости к ней.

Любящий муж в такие минуты порхал вокруг своей бедной женушки на цыпочках, как будто в доме лежал покойник. Он постоянно следил за тем, чтобы дверь в опочивальню супруги была прикрыта, а шторы на окнах – плотно задернуты. Никакие посторонние звуки или лучи солнца не должны были вторгаться в покои больной.

Телевизор в такие часы в доме не включался. А если и включался, то лишь на самую малую громкость. И, тем не менее, его звуки все-таки достигли чуткого слуха жены. И тогда Манечка восставала с супружеского ложа и появлялась перед своим супругом в дверном проеме, подобно мертвецу, поднявшемуся из гроба. В белой ночной сорочке, держась за бок – одной рукой, и за лоб, повязанный платком, пропитанным уксусом, – другой, она смотрела на Григория Семеновича такими глазами, что тот сразу же начинал чувствовать себя преступником.

– И не стыдно тебе, а? – умирающим голосом укоряла жена.

– Да я же сделал совсем тихо! – в тщетной пытке оправдаться, восклицал муж.

– Ага! Конечно! – саркастически парировала Манечка. – Так тихо, что я аж там подпрыгиваю на кровати!

Супруг уменьшал громкость, доводя ее почти до минимума, но было уже поздно.

– Ни минуты покоя! Ну, ни минуты покоя! – с тяжкими вздохами скрипела жена. — О, Боже! Боже ж ты мой! И это ж надо, а? Ох-ох! Только начала засыпать – так он врубил телевизор – аж стены трясутся! О-ох! А-ах! Ну, никакой совести у человека нет! А-аа! Совсем уже всякую совесть потеря-ал… Думает лишь только о себе одно-ом! а-ай, я-ай! Лишь только о себе одном, любимом! Ой-ей-ей! А на больную жену – о-ох! о-ох! – ему начхать!

Держась за бок – одной рукой, и за лоб, повязанной тряпкой, пропитанной уксусом – другой, жена скорбно удалялась в спальню. Там, на ночном столике, на стуле, на этажерке, на подоконнике, на крышке буфета и в других укромных местах лежали тюбики с мазями, пузырьки с каплями, коробочки с таблетками и порошками. Приняв лекарства – обезболивающие, успокаивающие, укрепляющие нервную систему – Манечка вновь валилась на постель и начинала разгадывать какой-нибудь журнальный кроссворд, ибо сон уже был перебит окончательно.

Да, перебит этим бездушным существом – ее мужем! И причем, самым безответственным образом! Ведь он прекрасно знал, как она нуждается в покое и тишине. И, тем не менее, превысил допустимый порог громкости телевизора, доведя его до критической отметки в двадцать процентов, вместо установленных ею двенадцати! И, безусловно, Манечка была абсолютно права (а права она была всегда, во всех случаях жизни) делая выговор мужу.

Ведь не секрет же, что ее супруг, Григорий Семенович, был туговат на ухо. И кто же был повинен в этом, скажите на милость? Понятно, он сам!

Никто ведь не заставлял его работать «глухарем!» Мог бы избрать себе и какую-нибудь иную, более пристойную, профессию. Так нет же, погнался за длинным рублем!

А ведь сколько раз говорила она, что работа с этим пневматическим зубилом, которым он там орудовал на своем судостроительном заводе, обрубая сварку на секциях, не пройдет для него бесследно?

Сколько раз твердила ему: «Гриша, бросай ты это дело, пока совсем не оглох». Но разве он послушал ее? Разве слово жены имело для него хоть какой-нибудь вес? Нет, жена всегда была для него на самом последнем плане!

Эта тема (тема мудрой, дальновидной жены, которая – увы! – всегда была на самом последнем плане и ее недалекого мужа) являлась в доме Гапоновых одной из центральных тем и варьировалась Манечкой на все лады каждый божий день. Однако, несмотря на все обилие вариаций, алгоритм у нее оставался всегда один и тот же. Манечка говорила мужу что-нибудь чрезвычайно умное. Муж легкомысленно отмахивался от ее умных слов и делал все по-своему. В итоге выходило очень глупо.

И тогда наступал момент ее торжества.

– Ну, вот видишь, Гриша! – восклицала Манечка, помахивая пальцем у его носа. – А я ж тебе говорила…

Годы текли, унося с собой квелую молодость Манечки, и здоровье ее таяло, как осенний дым. Медицинская карточка гражданки Гапоновой пополнялась все новыми и новыми записями, свидетельствующими об ее многочисленных болезнях. Страницы, предусмотренные для простых смертных граждан, в ней очень быстро закончились, и врачам приходилась вклеивать в нее дополнительные листки. Постепенно медицинская карточка Манечки распухала, как «Сага о Форсайтах».

К шестидесяти годам эта женщина уже превратилась в худенькую старушку с редкими седыми волосами, дни которой, казалось, были сочтены. Теперь она почти не показывалась в переулке и даже летом ходила в меховых ботах и толстых шерстяных чулках – старческая кровь ее почти не грела. Лицо Манечки потемнело, и голос ослаб, а спину совсем приплюснуло к земле. За все эти годы, пожалуй, не было ни одного дня, в течение которого она не принимала бы какие-либо порошки, микстуры и пилюли. Да это было и не мудрено! Грудная жаба, гипертония, стенокардия, остеохондроз, ревматизм, сахарный диабет – вот лишь малая толика болезней, с которыми приходилось бороться бедной женщине.

После шестидесяти лет, скорая помощь уже наезжала к ней едва ли не ежедневно, и санитары все чаще и чаще выносили ее на носилках из хаты. В такие минуты соседи скапливались у калитки больной, и с постными минами наблюдали за тем, как ее транспортируют в карету скорой помощи. Вернется ли Манечка назад, гадали они? Или они видят ее живой уже в последний раз?

Между тем ее муж был по-прежнему крепок, как дуб. После выхода на пенсию он устроился работать сварщиком в какой-то частной фирме, несмотря на то, что пенсия у него была немалая: ведь он проработал по вредной сетке почти сорок лет!

Одна беда: на прежней своей работе, как и предрекала ему его премудрая Манечка, он совершенно потерял слух, и теперь, чтобы посмотреть телевизор, не нарушая покоя своей дражайшей женушки, ему приходилось надевать наушники.

Если бы кто-нибудь заглянул в это время в окно к Григорию Семеновичу – он увидел бы весьма любопытную картину.

Коротко стриженный, кряжистый, с литыми, как у борца, плечами, Григорий Семенович сидел за столом, сложив на столешнице крупные мускулистые руки, и напряженным взглядом всматривался в экран телевизора. На голове у него сидели массивные черные наушники, и в них он смахивал на агента иностранной разведки, который принимал секретную радиограмму из центра.

Никто не слышал, чтобы этот человек жаловался на здоровье. Но как-то раз он устанавливал заказчику ворота и отлучился с объекта, чтобы докупить электроды и петли, а на обратном пути упал на улице и умер от сердечного приступа.

Все были этим очень удивлены. И кто бы мог подумать! Ведь всегда такой бодрый был, такой веселый и – нате вам, здрасьте! Вот уж воистину говорят: «пути господни неисповедимы!»

После неожиданной кончины мужа, Манечка стала совсем плоха.

Водители карет скорой помощи уже наизусть выучили ее адрес: «Переулок Овражный, дом №13». Они лихо сдавали задом к калитке Гапоновой, виртуозно объезжая телефонные колодцы с украденными крышками и торчащую из земли рельсу, так основательно забетонированную неподалеку от ее хаты, что ее не сумел бы смять и танк.

И врачи выскакивали из карет со своими чемоданчиками и привычно трусили к пациентке. И они замеряли ей давление и пульс, прощупывали живот и спину, делали уколы, выписывали рецепты и… уезжали – до следующего вызова.

А следующий вызов не заставлял себя долго ждать. И водители опять сдавали назад, к калитке Манечки, объезжая ловушки в виде зияющих ям и противотанковой рельсы. И врачи выпрыгивали из своих карет, и замеряли больной пульс и давление, и делали ей уколы, и… словом, все катилось по накатанному кругу. И Манечке с каждым днем становилось все хуже и хуже. И всем уже было абсолютно ясно: Манечка «не жилец», она «на ладан дышит», и «стоит одной ногой в могиле».

Но хотя Манечка и стояла одной ногой в могиле, другой ногой она все-таки еще продолжала стоять на этой земле!

Трудно, ох как трудно жилось на белом свете несчастной вдове!

Пенсия у нее была мизерная, ибо она нигде не проработала ни одного дня, и накопления, собранные ее «глухарем», стремительно таяли. И хата, без твердой мужской руки, приходила в упадок. И не перед кем было уже ей вздымать свой пророческий палец: «Вот видишь, Гриша! А я ж тебе говорила…»

Детей Бог ей тоже не дал, и присмотреть за ней было некому. Одинокая, беспомощная, никому не нужная, она уныло влачила дни своей безрадостной старости… И вдруг по переулку, как гром среди ясного неба, прокатился слух: Манечка ищет кого-нибудь, кто бы стал за ней ухаживать, а взамен завещает свою хату!

Предложение было, конечно, заманчивым. Ведь ясно же было, что с таким ворохом болезней Манечка долго не протянет. И, следственно, хата сама плыла в руки тому, кто возьмет на себя труд за ней присмотреть.

И хотя хата эта и была не бог весть, какой – кособокая мазанка с камышовыми стенами, зажатая с четырех сторон высокими деревянными заборами на трех сотках тощей земли – а все-таки эта была хата, которую потом можно будет продать. Или впустить в нее квартирантов и получать арендную плату.

И тут в наиболее выигрышном положении оказывались соседи Манечки: им-то не надо будет далеко ходить, чтобы покормить старушку, простирнуть ей немудрящее ее белье или сделать уборку. А самый большой интерес к этой теме был проявлен у семейства Булановых: ведь если разобрать забор, участок Манечки чудесно вписывался в их владения, раздвигая границы тесного дворика. В дальнейшем же эту развалюху можно будет даже снести и разбить на ее месте небольшой огород или посадить садик.

Вот потому-то Дмитрий Никонорович, и его жена, Наташка, частенько справлялись у Манечки о ее здоровье, оказывали ей всяческие мелкие услуги и, как бы невзначай, закидывали удочки: а есть ли, мол, у нее какие-нибудь родственники, которые могли бы за ней присмотреть? (Ай-яй! Ай-яй!) А кому отойдет хата после ее кончины? (Не приведи господь, конечно, и дай Бог Манечке долгих лет жизни и всяческих благ, но все мы не вечные, все там будем). И вот сейчас все козыри оказались у них на руках.

И теперь надо было лишь только грамотно распорядиться этими козырями, не остаться с носом. Действовать следовало быстро, решительно, «сыграть на опережение» – не дай Бог обойдут конкуренты, падкие до чужого добра! И тогда хата Манечки, на которую они уже давно положили глаз, уплывет из-под самого их носа. И, поди, знай к тому же, кому она потом достанется! А ну, как поселятся какие-нибудь наркоманы! (Даже наверняка и поселятся, приличный человек эту хибару покупать не станет). Устроят шалман прямо у них за забором и – что тогда?

Взвесив все эти соображения, на семейном совете Булановых было принято единственно верное решение: лететь, на всех парусах, к Манечке и «брать быка за рога!»

И вот, 21 декабря 199…г, в половине одиннадцатого утра, Дмитрий Никонорович уже стучался в калитку Манечки. Рядом с ним нервно переминалась на толстых отекших ногах его жена, Наташка – пузатая, круглолицая баба невысокого роста. В глубине двора лениво затявкала облезлая дворняга. По небу ползли рыхлые темные облака, день выдался серый, промозглый; начинал накрапывать дождь.

Наконец, согнувшись в три погибели, из хаты выползла Манечка, укутанная в какое-то тряпье. Охая и ахая на все лады, она поплелась к калитке, опираясь на клюку и держась за бок.

Расстояние в пятнадцать метров она преодолела с крейсерской скоростью – за каких-то десять минут. И вот уже наша бабуля отворяет калитку.

– Здравствуйте, тетя Маня! Здравствуйте, золотая вы наша! Ну, как ваше здоровьишко? Как ваше драгоценное житиё-бытиё? – расплываясь в радостной улыбке, бодро приветствовал соседку Дмитрий Никонорович. – А мы вот решили навестить вас… гмм, гмм… и, заодно… гмм, гмм… переговорить об одном дельце, представляющем, так сказать, взаимный интерес…

Дмитрий Никанорович был человеком весьма солидным, и очень рассудительным, с округлым животиком и многозначительным мясистым лицом, носившим неизгладимые следы былых возлияний. Под широким плешивым лбом на нем краснел нос картофелиной, на которой он цеплял, для пущей важности, широкие очки. До выхода на пенсию Буланов работал плотником, и возможно поэтому, у него в доме всегда лежал под рукой остро наточенный топор. С этим топором, в дни хмельной и разгульной своей молодости, он любил гоняться за женой по двору, словно петух за курицей, уча ее, таким образом, уму разуму. До смертоубийства, впрочем, дело так и не дошло, но лет до сорока пяти его Наташка постоянно ходила с синяками. А затем из города Орла вдруг приехали два ее братца, два крепких орешка, и поколотили самого Дмитрия Никаноровича – да так основательно, что тот две недели провалялся в больнице. А перед отъездом пригрозили: еще раз тронет сестру хоть пальцем – вернутся, и убьют.

И с той поры – как бабка пошептала. Дмитрий Никанорович взялся за ум, его все чаще стали посещать благие мысли о бренности сего мира и смысле бытия. Пить горькую он бросил, зачастил в церковь по воскресным дням и начал заниматься богомыслием.

Топор был заброшен им куда-то очень далеко, и отныне, поучая жену уму-разуму, набожный муж стал вести с ней благочестивые беседы на божественные темы.

Очень скоро словарный запас Дмитрия Никаноровича обогатился различными изречениями из святого писания и поучений отцов церкви, а в его облике начало проступать нечто пасторское, благообразное. Злые языки утверждали даже, что как-то темным вечером они наблюдали светящийся нимб над его головой, и с некоторых пор за ним закрепилось прозвище: Святоша.

И вот сейчас этот Святоша стоял перед Манечкой, источая ангельскую кротость и дружелюбие.

– Ну, так что, тетя Маня, так и будем стоять у калитки? – с какими-то даже игривыми нотками в голосе произнес Святоша. – Или, может быть, пройдем в хату и там переговорим о наших делах?

Кряхтя и постанывая, несчастная вдова пустилась в обратный путь – к своей хате. За ней, со скоростью сонных улиток, почтительно двигалась чета Булановых.

В полутемной коморке, заставленной старой громоздкой мебелью, стоял острый запах мочи и пота. На массивном буфете, на древней тумбочке, на раздвижном столе «времен Очаковских и покорений Крыма» – повсюду виднелись пузырьки, таблетки, тюбики, а облупленный подоконник украшала нехитрая композиция из трех баночек из-под майонеза, наполненных до половины вонючей мочой. Полы были застелены жалкой какой-то дерюгой и, очевидно, не мылись уже тысячу лет.

С тяжелым вздохом, вдова присела на тахту, а Святоша укоренил свой толстый благочестивый зад на одном из кособоких стульев. Наташка осталась стоять сбоку от него, почему-то не решаясь сесть.

Прикрыв колено фетровой шляпой, Святоша приступил к делу:

– Тетя Маня! Мы с вами живем, душа в душу вот уже больше пятидесяти лет! И всегда уважали и понимали друг друга. Верно? И вы знаете,– тут Святоша приложил руку к сердцу, и его голос задрожал от переизбытка чувств,– вы знаете, как я всегда уважал вашего покойного мужа, Григория Семеновича, царство ему небесное и вечный покой! (Святоша набожно перекрестился) Да что там толковать! Вы знаете нашу семью, тетя Маня, а мы знаем вас! И я, и Наташа – мы всегда готовы придти к вам на помощь! Последнее с себя снять – и Вам, тетя Маня, отдать! Потому что материальное для нас с Наташей – это не самое главное! Деньги, мирская слава – это все тлен, это все прах в глазах божьих, не так ли? А для нас самое главное – это Человек! Понимаете, тетя Маня? Че-ло-век!

Палец святоши взмыл вверх, на уровень мутного глаза, хитро поблескивающего за линзой очков.

– Ой-ёй! – откликнулась старушка. – Ой-ёй! Тут колет! Здесь болит! Моча – ох-ох! – уже совсем синяя стала! Видно, приходит мой конец…

– Так вот,– пел свою песенку Святоша. – Иисус Христос служил людям – и нам завещал. Вспомните, тетя Маня, как он мыл ноги своим ученикам… А что говорил о любви святой апостол Павел? Вы помните его слова, тетя Маня?

– Батюшки-светы! И за что же это мне наказание такое? Это ж никто на свете даже и не знает, и понятия такого не имеет, как я, бедная, мучаюсь… Вот так вот доживать до старости лет! ох-ох! ах-ах! Каждый день Бога молю, чтобы он меня к себе поскорее прибрал…

– «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею…» – внушительно изрек Дмитрий Никонорович…

– Хата не топлена, белье не стирано… – слезливо захныкала вдова. – Уже сама себе противной стала: вся провонялась, вся грязью заросла, забыла, когда в последний раз и в ванной мылась; а спина ж так болит, так болит, что и повернуться уже не могу, как будто кол в нее забили! А ноги! ах-ах! Бедные вы мои ноженьки! Кажется, на каждую ступню по пудовой гире повесили! Ну, точно свинцом налиты, уже совсем не носят.

Святоша торжественно заключил, держа указательный палец на уровне левого глаза:

– «… то я — медь звенящая или кимвал звучащий.» Ибо самая главная ценность в этом мире — это любовь!

– Ой-ёй, какая там любовь, оссподи! — простонала вдова. — В магазин за продуктами и то сходить не могу-у! В доме шаром покати-и! есть нечего, тарелку супа – и ту сварить некому-у! Так и умру, как собака, в холоде и голоде…

– Вот потому-то мы с Наташей и решили вам помочь…

– Это ж я только одна знаю, как я мучаюсь! То в жар бросает всю, то в холод; а голова ж так крутится, так крутится – прямо все перед глазами плывет, ой-ёй! И сердце так колотится, ну, так колотится! Вот сейчас прямо из груди выпрыгнет, как лягушка! И никто ж меня, бедную, не пожалеет; и никому же я, несчастная, не нужная-а; и никто же мине, убогой, не посочувствует на старости ле-ет, ах-ах! Вот так вот доживать – одинокой и никому не нужной, ой-ёй-ёй, не приведи господь, и врагу своему такого не пожела-аешь; и за что же это мне наказание тако-ое, ах-ах, да за какие грехи мои тяжкие, ох-ох; и чем же это я так господа Бога прогневила, ой-ёй-ёй!

– Ничего, тетя Маня, поможем! И печку натопим, и накормим, и обмоем: будете у нас еще на танцульки бегать!

– Ой-ёй! Ой-ёй! Это ж кому рассказать – и не поверят! Вот уже третью ночь подряд ко мне мой Гришенька приходит… Слышу во сне, как меня трясут за плечо. Открываю глаза – а передо мной мой ненаглядный Гришуля стоит. Красивый такой, молодой, в белой рубашке, и зовет меня за собой. А я, значит, поднимаюсь с кровати и иду за ним. И вдруг вижу перед собой пропасть, глубокую такую, а в ней змеи кишат. А Гриша-то мой уже на другом краю стоит. Не к добру все это, ох-ох, не к добру! Видно, настал мой конец. Если даст Бог прожить еще хотя бы неделю…

– В общем, так, тетя Маня! – бодро сказал Святоша. – Отставить все эти похоронные настроения! За дело беремся МЫ! И все! Ничего не хотим больше знать! И хватит тут нюни распускать! Будете жить у нас – как у Бога за пазухой: и накормленные, и напоенные. И в хате порядок наведем, и что там надо – подремонтируем, и еще жениха вам найдем, молодого, красивого, чтоб не скучали, бляха-муха!

– Господь с тобой, какой жених? На том свете все мои женихи остались, одна я тут, горемычная, маюсь…

– …Но только… только сами понимаете, тетя Маня: жизнь есть жизнь, в ней всякое бывает,– посуровел Святоша. – Так что наше соглашение насчет вашей хаты надо бы оформить официально, через нотариуса. А то объявятся потом какие-нибудь шаромыжники, ваши далекие родственнички, которые вас сейчас и знать не хотят, и начнут предъявлять свои претензии…

– Да делайте, делайте что хотите! – замахала руками вдова. – Вызывайте нотариуса, пишите какие там надо бумаги, я все, все подпишу! Только досмотрите меня, Христа ради, не дайте, бедной, умереть в этой конуре, как собаке. А хата? Зачем мне эта хата? Что я, в могилу ее с собой унесу? И сколько ж мне там уже жить осталось, ой-ёй-ёй? Неделю? Месяц, ой-ёй-ёй? Хорошо, если дотяну до весны, ох-ох, – и пойду, пойду к своему ненаглядному Гришеньке…

* * *

Выписываясь из больницы после избиения орловскими шуринами, Дмитрий Никонорович решил посоветоваться с лечащим врачом на одну весьма деликатную тему.

– Скажите, доктор… – спросил он, несколько смущаясь вопросом. – А выпивать мне как, можно будет?

Врач очень серьезно посмотрел на своего пациента и обнадежил его:

– Можно. И даже нужно! Если вы, конечно, хотите прямиком из больницы отправиться на тот свет. Так что, как только выпишитесь, сразу же идите в магазин, берите там бутылку водки – и вперед! С вашими почками и печенью вы, после этого, сможете прожить еще дня три. А то и все четыре! А на большее я вам гарантий дать не могу.

– Как? Неужели… неужели, – затравленно глядя на врача, спросил Буланов с упавшим сердцем, – мне нельзя больше пить? И даже – по праздникам?

Приговор был жестоким:

– Если хотите задержаться на этом свете – об алкоголе забудьте. Ни пива, ни водки, ни вина вам нельзя пить ни в коем случае. Ни, тем более, самогона! Ну, а если хотите сыграть в ящик по быстрому… что ж, воля ваша, пейте.

– И… и что же мне теперь делать? – совсем расстроился Святоша. – Как же теперь жить!

– Строгая диета, здоровый образ жизни и выполнение всех моих рекомендаций.

Такая вот невеселая вырисовывалась картина…

И с этой поры, кроме прочих чисто женских дел (таких, как готовка обедов, завтраков и ужинов, хождений по магазинам с пудовыми сумками, мытья посуды, уборки в доме, стирки, глажки, и иных хлопот) на плечи Наташки легла еще и новая забота: приготовление отваров и отдельных диетических блюд для своего супруга.

Да хорошо еще, если б речь шла только лишь о супруге, но ведь были еще и две дочери! Старшая, Нилочка, правда, недавно отделилась (слава тебе, господи!) и жила теперь своей семьей отдельно, но младшенькая, Ноночка и ее муж Толик прочно укоренились в их доме.

Ноночка! Ах, бедная, бедная Ноночка! Она же так уставала, так уставала, бедняжечка, в своем фонде Социального Страхования! Уж и штат у них там расширили, и теперь на месте четырех инспекторов сидело сорок клуш – а все равно работы было невпроворот!

И потому Наташке приходилось и посуду помыть за зятем с дочерью (им-то ведь все некогда, все спешат куда-то, сердешные), и за внуком присмотреть (колготки простирнуть, в садик за ним слетать – а куда ж деться, ведь внучок же, своя кровинушка!) А теперь вот на голову свалилась еще и Манечка!

И теперь – знай не зевай, успевай разворачиваться! И печку Манечке истопи, и в хате ее прибери, и покорми, и обстирай и обмой. И все это (за дело беремся МЫ!) естественным образом легло на плечи Наташки. И не было у нее отныне ни единого просвета: ни выходных, ни проходных; больна ли, здорова ли: коль запряглась – тяни!

Тяни, пока достанет сил. Пока не упадешь, как загнанная кляча. А приз – коли дотянешь этот воз, в который сама же и впряглась – Манечкина хата!

И дни летели за днями серой угрюмой чередой, смазываясь в какую-то тусклую безликую полосу. И Манечке становилось день ото дня все хуже и хуже. И каждую ночь ей снились зловещие сны, и в этих снах ее трясли то за руку, то за ногу, то за плечо, и Манечка просыпалась, и видела перед собой своего ненаглядного Гришулю, который звал ее за собой. И наутро она подробно описывала свои сны Наташке, и рассказывала ей о цвете своей мочи, и о коликах в животе, и о боли в ногах, спине, голове и пояснице, и жаловалась на отдышку и повышенное артериальное давление, сердцебиение, запоры, геморрой, бессонницу, плохой аппетит и странную, непонятную апатию к жизни.

И моча Манечки, которую она зачем-то взбалтывала в баночках, а затем рассматривала на свету, воняла в хате все омерзительней. И врачи скорой помощи наезжали к ней и днем и ночью, и делали ей уколы, и мрачно качали своими умными головами и уезжали. И по всему было видно: Манечка «уже не жилец», она «стоит одной ногой в могиле» и «на ладан дышит».

И совершенно очевидным было всем и каждому: хата вот-вот упадет в руки Булановых. И там уже заранее решено было, что в эту хату перейдут жить молодые супруги, и уже строились планы о том, как они переоборудуют кухню, где будет детская, и какого цвета повесят гардины в гостиной.

А коли так, то за хатой этой нужен был присмотр. То крыша протечет, то отмостка лопнет, то прорвет проржавелые трубы водопровода – и все это надо, не откладывая в долгий ящик, подлатать. А там, глядишь, уже и полы покрасить нужно, пока не сгнили вообще, и стены подмазать да подбелить… И кому же всем этим прикажете заниматься, как не тому, кто в этой хате будет жить?

А посему, с благословления Святоши, почти одновременно со своей тещей в игру вступил и ее зять Толик: одна присматривала за Манечкой, а другой – за ее хатой. И этот слаженный тандем просуществовал почти двадцать лет, и разрушить его смогла только лишь смерть…

Увы, ничто не вечно под луной! Умерла и Наташка…

В проулке все были этим очень удивлены – ведь бегала же с сумками до самого последнего дня, как донская кобыла! И вдруг – бац! – свалилась!

Врачи констатировали: инсульт!

«И надо же! А ведь могла бы еще жить и жить!»

Во всяком случае, именно такое мнение доминировало на поминках Наташки. Куда, разумеется, приплелась и Манечка.

И все, кто был на этих поминках, отзывался о покойной очень высоко.

И многие потом припоминали, как тяжело поднялся из-за стола убитый горем супруг… как он утер пальцем слезинку с краешка глаза… и поднял на уровень груди бокал с компотом, имитирующим вино, и начал держать свою речь.

И из этой речи выходило, что он прожил со своей «ненаглядной Наташенькой» душа в душу сорок лет, и что за все эти годы между ними не произошло ни одной, даже самой маленькой, ссоры. Потому что это была «золотая женщина, великая труженица и примерная мать». И в конце своей речи Святоша выразил надежду, что его Наташенька попадет прямиком в рай, и пообещал всем собравшимся, что он тоже вскоре последует за ней туда же, так как ему без нее на этом свете уже не жить.

И стук ложек, и нестройный рокот голосов подвыпившего общества звучал ему приглушенным аккомпанементом, несколько смазывая сию блистательную речь.

И умиленная этой речью Манечка спросила у Святоши, а нельзя ли ей будет, в память о покойнице, (пусть земля ей будет пухом, и вечный покой) забрать ее таблетки? Ведь на том свете они умершей уже не понадобятся, а ей, Манечке, будут весьма даже кстати, ибо среди огромного вороха болезней у нее были и все те, которыми страдала усопшая.

И Святоша, как добрый христианин, принес резную шкатулочку, в которой уже многие годы хранились пожелтевшие таблетки. И он щедрою рукой (да не оскудеет рука дающего!) пересыпал их в пластиковый пакет, и от всего сердца вручил его больной вдове.

И, несмотря на то, что у большей части таблеток давно истек срок годности, несчастная вдова выпила их все до единой за каких-нибудь две недели, и потом говорила, что от них ей стало легче.

И к тому времени, как умерла Наташка, Манечке стукнуло 89 лет.

А потом она стала уже совсем, совсем плоха…

И ко всем прочим болезням у Манечки добавилась глаукома, и зрение у нее все ухудшалось и, наконец, она уже могла различать лишь смутные силуэты предметов и людей. Та же удручающая картина прослеживалась и с ее слухом. И к ста годам своей жизни Манечка стала слышать до того плохо, что при общении с ней приходилось орать, что есть мочи, прямо ей в уши, но и тогда никто не мог дать полной гарантии в том, что она расслышала правильно.

А орать в уши приходилось, главным образом, Ноночке, принявшей «эстафету» от своей матери. И они с мужем, в едином тандеме, успешно продолжали начатое Святошей дело: ведь не бросишь же весь труд в самом конце пути, когда ему уже отдано столько времени и сил? И когда хата, как созревший плод, сама падает им в руки?

И, причем, падает наверняка, на все сто процентов. Так как Манечка, по всем признакам, «уже не жилец», «стоит одной ногой в могиле» и «на ладан дышит». Да к тому же еще и начинает впадать в старческий маразм.

А как иначе можно объяснить такие, например, речи?

– Наташа, – просила она иной раз Ноночку. – Позови Гришу.

– Я – не Наташа! – кричала Ноночка.

– А кто же ты?

– Я – Нона!

– Кто?

– Нона! Нона! А Наташа, к вашему сведению, уже давно в могиле лежит. Понятно вам?

– Понятно,– согласно кивала Манечка и обиженно прибавляла: – Что же я, по-твоему, совсем из ума выжила?

– И что же вам тогда понятно?

– Что ты – Наташа. Вот не пойму только, о какой могиле ты говоришь?

– О той, что на кладбище.

– Га? Говори мне на левое ухо, я же им прекрасно слышу!

– На клад-би-ще! – изо всех сил скандировала Ноночка в левое ухо.

– Где, где?

– В Караганде…

– Да что ты так орешь, о, господи! Я ж не глухая!

– Я так и поняла,– ворчала Нона.

– Так ты позовешь мне Гришу?

– И как же я его вам с того света позову? – раздраженно фыркала Ноночка.

– Где нету света? – недоуменно хлопала ресницами старушка.

Разговор заходил в тупик.

А тем временем знакомые по переулку, встречаясь где-либо на улице, справлялись друг у друга:

– Ну, как там Манечка? Жива еще?

– А что ей, бляха-муха, станет! Она ж у нас как Ленин – живее всех живых! Вчера вон Скорая помощь, чтоб наши медики особо не расслаблялись, полдня возле ее калитки проторчала!

– Ты посмотри, блин! Уже ж, сколько человек в последние годы вперед ногами вынесли у нас с проулка – а ей все нипочем. Живую воду она там, что ли, пьет?

– Мочу ослиную она пьет, а не живую воду…

– Да-а… Всю жизнь, сколько себя помню, она все умирает и умирает – и никак не умрет… Бессмертная она, чи шо?

– Похоже на то…

– Ну, а как там Тимур и его команда? Дрова Манечке накололи, кашу наварили?

– Ну. И дрова нарубили, и кашу наварили. Вот только забыли подсыпать в нее мышьяку…

Между тем Дмитрий Никонорович тоже заметно сдал. Круглая голова его, с белыми перьями жиденьких волос на плешивом черепе, пожелтела и стала похожа на тыкву. Под бесцветными рыбьими глазами висели дряблые мешки. Ходил он с трудом, опираясь на палочку. И, наконец, с задержкой в 12 лет (Манечке исполнился в ту зиму 101 год) он последовал за своей женой в лучший из миров.

И опять Манечка приплелась к Булановым на поминки, и выцыганила у них таблетки покойного, поскольку в перечне ее болезней имелись и все те, которыми страдал Святоша.

И Ноночка, после смерти отца, тоже вся как-то расклеилась и стала хворать, хотя аппетит у нее при этом не только не угас, но даже еще и возрос втрое, а все попытки посадить себя на суровую диету оканчивались полным крахом.

По правде говоря, Ноночка и смолоду не отличалась изящной талией и стройными ногами, и ее фигура напоминала некий бочонок, с трудом передвигающийся на толстых кочерыжках. Ныне же она раздобрела так, что при поездке в общественном транспорте ей требовалось, как минимум, полтора сиденья.

И вот теперь у нее обострились давние проблемы с сердцем, с давлением, сосудистой системой… Появилась отдышка, начал развиваться сахарный диабет. Через три года после смерти отца сошла с дистанции и она.

Остро встал вопрос о преемнике Ноночки.

Взоры Толика обратились на сына, Игоречка – отныне вся надежда возлагалась на него. Вернее, не столько даже на него самого, сколько на его молодую жену, Киру.

Ведь выносить за Манечкой горшки, обмывать ее в ванной, заниматься готовкой, стиркой, глажкой и прочей дребеденью – все это, конечно же, были сугубо женские вопросы, и они никак не приличествовали молодому человеку, оканчивающему последний курс юридического института.

И вся цепочка событий, начавшаяся с той знаменательной фразы Святоши в коморке Манечки: «За дело беремся МЫ», приводила к тому, что следующим звеном в этой цепи должна стать Кира. Она, именно она должна была подхватить «эстафету», выпавшую из пальцев ее свахи, разжатых лишь смертью, и нести ее дальше.

И тут дело застопорилась: Кира упорно не желала впрягаться в этот хомут.

Резоны, которые она приводила своему свекру, никак не могли того убедить – одни лишь сплошные отговорки.

Первый аргумент, выдвигаемый ею, был таков: она, мол, только-только сумела найти работу преподавателя в музыкальном училище. И что же теперь? Вместо того чтобы посвятить себя любимой музыке, бросить все, и выносить за Манечкой горшки?

А второй аргумент и вообще не выдерживал никакой критики: она, видите ли, на третьем месяце беременности, и должна подумать о своем будущем ребенке, а не о Манечке. И если уж, мол, она и должна таскать горшки – то предпочла бы выносить их за своим малышом, а не за какой-то выжившей из ума старухой.

Одно слово: молодо-зелено…

– А как же тогда мы? – шел в штыковую свекор, и желваки на его костлявом лице белели от ярости. – И я, и моя Ноночка, и теща – царство им небесное и вечный покой? У нас что же, не было других интересов в жизни, как только присматривать за Манечкой и ее хатой? Да я, если уж на то пошло,– стучал он себя по груди,– всю свою жизнь проработал телефонистом, хотя в молодости играл на баяне так, что все девки аж пищали от восторга! И, параллельно с этим, еще и пахал, как папа Карло, на разных халтурах! И все для чего? Для чего, я вас спрашиваю!? А по выходным ковырялся в Манечкиной хате, чтобы она не завалилась нахрен! И что же теперь? Все бросить к чертям собачьим? Когда Манечка уже, можно сказать, стоит одной ногой в могиле?! И когда мы прошли тысячу верст, и осталось сделать уже последний, самый маленький шажок! Ну, что ж, давайте! Давайте! Пусть хата уплывает из-под самого нашего носа!

– Да хай она горит синим пламенем, эта чертова хата! – вспыхивал Игорек, принимая сторону жены, вместо того, чтобы поддержать своего родного отца. – Что нам, повеситься теперь ради нее? Бабушка с дедушкой из-за нее в могилу слегли, как на Курской Дуге! Мама вслед за ними на тот свет отправилась! А теперь что, наша очередь настала? Да эта Манечка, я так думаю, прилетела к нам с планеты Мардук!¹ Она еще всех нас переживет!

И как ни бился Толик с молодыми – ни в какую! Уперлись рогами, как те бараны, – и стоят на своем.

А через три дня после этого разговора (Толик как в воду глядел!) Манечка умерла.

Все в переулке были этим очень удивлены: «Надо же, а! Все-таки гигнулась! И кто бы мог подумать?»

И тогда сбылись пророческие слова Святоши, сказанные им много лет назад в коморке Манечки:

«…объявятся потом какие-нибудь шаромыжники, ваши далекие родственнички, которые вас сейчас и знать не хотят, и начнут предъявлять свои претензии…»

И такие родственнички действительно объявились.² И они действительно начали предъявлять свои претензии. И, как не дергался Толик, отсудили-таки хату.

Отсудили, несмотря даже на то, что Толик и пытался доказать в суде: их семейство, мол, сорок с лишком лет присматривало за Манечкой и поэтому ее дом по праву должен отойти им.

– Да кто там присматривал! Только не надо нам тут ля-ля! – негодовали в суде шаромыжники. – Умерла, голодная и холодная, некому было стакан воды подать! Да если б мы могли – мы б на крыльях к нашей прабабушке прилетели!

А потом сбылось и другое пророчество: «…устроят шалман прямо за забором».

И ведь действительно устроили! И, причем такой, что и в кошмарном сне не привидится.

С утра и за полночь во дворе новых соседей гремела блатная музыка, не давая житья. Сами соседи – двое парней с воровскими ухватками – постоянно скандалили и матерились. И днем и ночью к ним во двор ныряли какие-то мутные уголовные типы с пропитыми рожами и обкуренными глазами. А потом Манечкины правнучки (царство ей небесное и вечный покой) раздобыли где-то огромную, величиной с теленка, собаку, посадили ее на цепь, и с той поры – хоть кричи караул: только высунешь нос за порог – как она уже наскакивает на забор и гавкает так, что сердце уходит в пятки.

И добром все это не кончилось… Однажды эти босяки подстерегли момент, когда Булановых не было дома, залезли к ним на летнюю кухню и вытянули оттуда всю посуду, которую только можно было сдать в металлолом: кастрюли, выварки, сковородки – даже ложки с вилками, и те подмели подчистую!

И еще многое всяких нехороших дел творилось теперь за забором Булановых, (который, к счастью, так и не успели снести). Пожалуй, даже и в целый роман не смог бы вместить всего того, что довелось претерпеть им от своих новоиспеченных соседей.

Однако эту историю – историю бедной Манечки, которая более сорока лет продышала на ладан и, уже находясь одной ногой в могиле, сумела пережить и Наташку, и Святошу, и их младшую дочь Ноночку, мы на этом оканчиваем.

1. На планете Мардук, по некоторым сообщениям в прессе, люди живут по 360 тысяч лет.

2. Как оказалось, это были какие-то правнуки двоюродной Манечкиной сестры, которой уже не было в живых.