Лесные жители

На лесной опушке собрались сказочные существа: лесной царь Троян, хозяин серебряного ручья Фу-Дзин, повелитель пруда Мирошко, а также Эльфы, Лиурны, Фальторы и прочие покровители цветущих лугов, прохладных целебных ключей, ласковых ветров и зелёных трав. Иными словами, тут сошлись могучие властелины природы, друзья всему живому – зверям и бабочкам, мельчайшим травинкам и былинкам и, конечно же, всем добрым людям.

Пригревало солнышко. На поляне царило радостное оживление. Лиурны и Фальторы, похожие на невинных нагих деточек, собирали цветы, сплетали их в венки и украшали ими свои прелестные ясноглазые головки. При этом они и шалили, совершенно как дети, и на поляне звенел их весёлый беззаботный смех. Эльфы по большей части походили на прекрасных юношей и девушек. Юноши носили красивые изумрудные наряды, напоминающие стародавние кафтаны с неброскими багряными кушаками, а девушки – просторные сарафаны до пят. Некоторые из парней играли на свирелях, извлекая из них сладчайшие, приятные для слуха, звуки. Что же касается до Трояна, то он восседал на пеньке. Это был невысокий дедушка в лаптях и в крестьянской домотканой рубахе навыпуск, подпоясанной бечевой. Белая борода доходила Трояну до живота. На коричневом, как кора старого дуба, лице, покрытом добрыми морщинками, светились юные задорные глаза. Рядом с лесным царем, на зеленой траве-мураве, сидели хозяин серебряного ручья, господин Фу-Дзин и повелитель лесного пруда господин Мирошко.

– Ну, скоро ль они уже придут? – нетерпеливо произнес господин Фу-Дзин. – Давно пора бы!

Голос его журчал, как бегущий по камешкам ручеёк. Сам он имел облик резвого ребенка, и был весь какой-то переливчатый, светлый, воздушный. Из одежды на нем были лишь легкие синие шаровары, и его нежную грудь украшала гирлянда водяных лилий.

– Придут, – степенно отозвался господин Мирошко. – Куда им деться?

Он был в широкополой соломенной шляпе – спокойный, созерцательный и безмятежный. Одет – как оно и подобает такому почтенному существу – в замшевый костюм цвета темно-зелёной стоячей воды.

– И куда это они запропастились? – не унимался господин Фу-Дзин, недоуменно сдвигая плечами. – Тут и ходу-то всего ничего! Треньк-треньк – и уже на месте.

В этот миг в воздухе повеяло чем-то легким, струящимся, нежным.

– Чу! – Троян вскинул палец, прислушиваясь. – Идут!

– Идут! Идут! Идут! – отозвались по поляне мелодичные ликующие голоса.

Все радостно засуетились. Лесной царь поднялся с пенька и молвил с сияющей улыбкой на устах:

– Пора! Пора нам уже встречать дорогих гостей наших!

Между тем наши путешественники вышли из тумана, словно из листа белой бумаги – и оказались в лиственном лесу. Солнце уже перевалило за полдень и весело светило сквозь кроны деревьев; воздух был свежий, приятный; дышалось легко и радостно.

Белогривая красавица шагала впереди, и воины следовали за нею с двух боков от неё. Под ногами у них потрескивал сухой валежник. Солнечный свет трепетал на нежно-зеленой листве, и сквозь просветы в кронах деревьев было видно синее небо.

Не прошли они и сотни шагов, как впереди показалась полянка. На ней виднелись какие-то необычные существа. Когда друзья подступили ближе, навстречу им устремились дивные создания – ни дать, ни взять, маленькие очаровательные дети. То были Лиурны и Фальторы.

Корова махнула хвостом и, вместе со своими спутниками, неспешно вышла на лужайку. Заиграла чудесная музыка. Розовощекие, кудрявые Лиурны и Фальторы стали бросать под ноги своим гостям зеленые веточки с цветами, радостно восклицая: «Да здравствует божественная Лилия!», «Слава могучим воинам, Конфеткину и Горисвету!», «Слава смелым защитникам волшебной яблони!» «Мир и благодать неустрашимым заступникам детей!»

Всё вокруг резвилось, ликовало, сияло, и сам воздух был пропитан неизъяснимым блаженством. И деревья у поляны, казалось, разделяли всеобщее ликование, весело покачивая своими зелеными ветвями. И свежий ветерок празднично струился, и шелестел в листве, как малый шаловливый ребенок. И цветы, разбросанные там и сям живописными группами, радостно кивали своими нарядными бутонами. И золотое солнце ласково целовало всех детей матери Земли.

О, великая радость! Слава, слава побеждающим тьму, не дрогнувшим в самых глубоких провалах мрака! Слава верным рыцарям, могучим богатырям света! Да пребудет дух Ваш добр и ясен! Да будете вы верными бессмертному Богу Любви!

Вот один из Лиурнов приблизился к священной корове и надел ей на шею гирлянду цветов. Другой бросил в лицо Конфете горсть душистых семян. Сопровождаемая всеобщим ликованием, великолепная троица достигла середины поляны. Тогда к ним приблизился лесной царь Троян, держа в руках поднос с гроздьями крупного золотистого винограда. И священная корова Лилия сказала своим спутникам, не размыкая розовых губ: «А теперь выйдите вперед». И светлые воины, услышав её голос в сердце своем, вышли навстречу лесному царю.

– Мир Вам и благодать, Дети Солнца, защитники Правды и Любви, – произнес Троян, глядя на доблестных воинов ясными зеленоватыми глазами. – Примите этот лесной виноград, как дань уважения к вашим славным подвигам в царствах мрака.

Он склонился в почтительном поклоне и протянул поднос светлым воителям. Конфеткин принял виноград из рук лесного царя и сказал:

– Благодарим тебя, дедушка, за твое угощение.

Он дал кисть винограда Ивану. Ягоды оказались очень вкусными – их нежная мякоть так и таяла во рту.

Заиграла музыка. Лесной царь отступил и – исчез. Вокруг прекрасной Лилии и светлых воинов образовалось двойное кольцо – из стройных девушек, а за ними из удалых молодцев. Эльфы стали водить хороводы. Девушки чинно поплыли по ходу солнца, напевая:

Славные витязи вышли из тьмы, вышли из тьмы, вышли из тьмы.

С радостью витязей встретили мы, встретили мы, встретили мы.

Юноши вторили им стройными слаженными голосами, двигаясь в противоположном направлении:

Слава героям, блюстителям света,

Ясные дни им и долгие лета.

Четыре свирельщика стояли по углам поляны и выдували сладкие соловьиные трели, от которых таяло сердце. Но вот музыка смолкла, и хороводы рассыпались, как цветные стеклышки калейдоскопа. К рыцарям приблизился господин Фу-Дзин и произнес серебристым голосом, подобным журчанию вешних вод:

– О, могучие воины, дети Света! Омойте свои тела в весёлом лесном ручейке.

Один из эльфов принял у Конфеты уже опустевший поднос, и витязи последовали в лес за господином Фу-Дзином.

Ручеек оказался совсем рядышком с лесной опушкой. Он весело струился среди мшистых берегов, на которых стояли могучие широколиственные деревья. Вода в нём была столь прозрачна, что можно было увидеть каждый камешек на его дне.

Владыка Фу-Дзин приблизился к ручейку с нескрываемым восторгом.

– Ну, вот мы и пришли! – произнес он своим звонко журчащим голосом. – Снимите ваши одежды, о, славные витязи, и отдайтесь светлым струям моих вод.

Воины переглянулись. Конфета сдвинул плечами и начал отвязывать авоську от пояса.

– Не волнуйтесь за игрушки, – сказал повелитель ручья, бережно принимая из рук Конфеты его военный трофей. – Никто их здесь не тронет.

Он положил авоську на траву. Не дожидаясь, пока его гости разденутся, господин Фу-Дзин прыгнул в поток, вздымая фонтан жемчужных брызг. Затем нырнули и светлые воины. Они стали плескаться в нежно журчащем ручейке, как малые дети, и им казалось, что его прохладные струи льются прямо сквозь их сердца, вымывая из них всю тоску-печаль мрачных демонических миров.

– Ну, как водичка, а? – Иван подмигнул Конфеткину с сияющей улыбкой на мокром добродушном лице.

Его друг отогнул вверх большой палец:

– Класс!

Господин Фу-Дзин разнырялся как утка. Несколько раз друзья с изумлением наблюдали, как он скрывался под водой и речной поток уносил его так далеко, что они уже начинали проявлять о нём беспокойство. И вдруг этот очаровательный малыш с веселым смехом выныривал у них за спиной – вверх по течению ручья! Как он проделывал это? Непостижимо!

На берег друзья вышли обновленными.

– Хорошо-то как, батюшки-светы! – воскликнул Иван Горисвет, разбрасывая руки в стороны и потягиваясь всем телом. – Благодать! Как будто заново на белый свет родился!

Обратный путь воины проделали с легкостью птиц – казалось, у них за спинами выросли крылья.

После купанья они сидели на лесной опушке, в кругу милых общительных существ, которые потчевали их своим лесным угощением – медом, орехами, малиной, райскими яблочками и прочими яствами. Завязалась дружеская беседа. Лесные властители вежливо расспрашивали своих гостей, из каких миров они прибыли и об их мытарствах в обителях мрака. Хотя, похоже, они и без того были неплохо осведомлены об их приключениях. Конфету с Иваном, разумеется, больше интересовал тот мир, в который их забросила судьба.

– А что это за туман такой, сквозь который нас провела Лилия? – осторожно приступил к расспросам Конфета, в какой-то мере утолив любопытство этих гостеприимных созданий. – И как она там, кстати, очутилась?

– О! Лилия сердцем чует добрых людей! – с ласковой улыбкой отозвался лесной царь Троян. – И когда такие герои, как вы, поднимаются в наши миры – она спускается с облаков и спешит им навстречу.

– В ваши миры? Значит, есть еще и другие миры, кроме этого? – уточнил Конфета с присущей ему дотошностью.

– А то, как же! Наш мир наполнен столь разнообразными обителями – что всех и не сочтешь. Их больше, чем листьев на деревьях нашего леса. А туман – это, мил человек, границы между разными державами. Но без проводников в него не суйся – можно и заблукать.

– А каковы они, эти державы? – спросил Иван.

– Да как тебе сказать, паря? Вон в той стороне, к примеру, – Троян взмахнул ладошкой в восточном направлении, – стоит высокий терем на берегу реки, а в нем живет король и королева. У них там дочь растет, принцесса. А у принцессы той есть говорящий кот. И вот, как наступает месяц май, кот превращается в чудесного юношу и поет ей серенады, и тогда его песни долетают в иные страны. И влюбленные, услышав его пение, бродят по лугам и паркам, взявшись за руки, в лучах круглой луны. И сказывают, будто счастливее их в ту пору не бывает никого на свете.

Услышав о влюбленных, Конфета наморщил нос и потешно фыркнул (скверная привычка, от которой он так и не отучился, несмотря на все наставления мамы и папы) – эти телячьи нежности ничуть не интересовали его. Почему-то в его воображении сразу всплыл драматический актер Пьеро из кукольного театра синьора Карабаса Барабаса. Конфеткину припомнилась безответная любовь этого меланхоличного парня к девочке с синими волосами по имени Мальвина. И то, как он стоял в его кабинете с белым напудренным лицом и, заламывая руки, голосил:

Пропала, пропала невеста моя!

Она убежала в чужие края!

Конфеткин хмыкнул в ответ этим непрошенным мыслям, и на его губах расцвела саркастическая улыбка.

– А за замком живут бременские музыканты – кот, осел и петух, – вёл далее Троян.

Иван счел необходимым уточнить:

– Что значит – бременские?

– А то и значит, что они – из города Бремена, – пояснил ему Конфеткин.

Лесной царь бросил на него странный взгляд:

– А где этот город находится? Тебе ведомо?

– А то, как же. В Германии, где ж еще.

Конфеткин, хотя и был не в ладах с химией и математикой, географию знал неплохо.

– А там что? – махнул в другую сторону Горисвет.

– О! Там стоит священная гора Меру, а на её вершине дремлет древнее озеро Тили-тили. Вода в нем прохладна и приятна на вкус, да только мало кому довелось её отведать.

– Это почему же?

– А потому, мил человек, что подъем на эту гору труден и опасен. Его может совершить лишь человек с чистым и бесстрашным сердцем. Но и награда за то ему велика!

– Ха-ха! Так ведь и тут можно воды напиться, – удивленно повел плечами Горисвет. – Хотя бы даже и в вашем лесном ручейке. Вода в нем – что надо, холодненькая, чистая, я пробовал! Зачем же на гору-то лезть?

– Так-то оно так, – сказал лесной царь. – Но только вода наша, не в обиду владыке Фу-Дзину будь сказано, все же обычная, речная. А то – чудесная. Улавливаешь разницу?

– Нет.

– А в чем она, разница эта? – спросил Конфеткин.

– А в том, мил человек, что вода из озера Тили-Тили является источником самой жизни! И она способна воскресить из мертвых всякое существо, разогнать злые чары и наваждения, возвратить утраченную память. И тот, кто ту водицу пьет – счастливейший из всех существ!

– Класс! – воскликнул Иван, отгибая большой палец. – Вот бы и нам с тобой испить той водички, а! – он толкнул Конфеткина локтем в бок.

– Как знать… как знать…– произнес лесной царь Троян, с загадочным видом переводя взгляд на Конфеткина. – Пути господни неисповедимы… Но только не всякий решится на ту гору полезть…

– А почему? – спросил Иван.

– Так ведь на ней надо будет предстать пред грозным царем озера Тили-Тили! И пусть ты будешь хоть самый храбрый вояка, а коли у тебя на душе имеется даже малейшее пятнышко…

– Какое, к примеру?

Троян поднял на Горисвета задумчивый, с хитрым прищуром, взгляд:

– Ну, коли ты, допустим, выпивоха какой…

– А за горой той что? – поспешил сменить тему Иван.

– А-а! Ну, там живут люди с крыльями, как у бабочек. Они порхают среди огромных цветов, и не ведают никаких забот.

И опять Конфете в бок вонзился острый локоть его друга:

– Вот здорово, а! Нам бы так! Не жизнь – а ай-люли, малина красная! – солдат помахал руками. – Порхали бы себе среди ромашек и одуванчиков, а?

Конфеткин указал себе за спину отогнутым пальцем:

– А чо на той стороне?

– А в том краю, сказывают, живут путешественники, философы и другие любознательные люди. Они постоянно стремятся узнать что-нибудь новенькое, странствуют по разным мирам, познают мудрость других жителей и записывают все это в свои тетради. Страсть как любят обучаться!

– Ага! Был у нас в классе один такой, – вставил Конфеткин, и в его голосе прозвучало безотчетное пренебрежение закоренелого троечника к отпетому зубриле. – Ему бы не пятерки, а десятки в дневник ставить – все равно было бы мало.

– А что с ним случилось? – участливо спросил господин Фу-Дзин.

– Сошел с ума, – пошутил Конфеткин.

– Свят-свят-свят, – лесные жители перекрестились.

Конфеткин уже совершенно освоился – он чувствовал себя на этой полянке так, как будто находится на пикнике в кругу своих школьных приятелей.

– А, поди, предложи такому умнику в сыщики-разбойники сыграть, – проворчал он, – или хотя бы в тот же самый крячик – куда там!

– В крячик? – переспросил один из Эльфов. – А что это за крячик такой?

Конфета пустился в объяснения. В нескольких словах он растолковал почтенному собранию, что означит крячик, и «с чем его едят». Лесные жители слушали его наставления с превеликим вниманием. Когда Светлый Рыцарь дал все необходимые пояснения об этой замечательной игре его детства, несколько эльфов с таинственным видом переглянулись и куда-то исчезли.

– Да, – протянул лесной царь. – Век живи – век учись. Сколько игр всяких знаю – а о такой даже и не слыхивал…

– Как-то мне довелось видеть нечто похожее в Придуманных Странах, – задумчиво молвил один из милых очаровательных лиурнов. – Но только там вместо крячика игроки использовали надувной шар.

– Мяч, что ли? – проронил Конфета.

– Точно. Мяч, – сказал лиурн. – Они пинали его на зеленом газоне, бегали за ним гурьбой и били по нему ногами и головой.

– Стремясь забить в чужие ворота?

– Да.

– Ну, так это же футбол, – Конфеткин небрежно махнул ладошкой. – У нас на Земле это самая популярная игра…

– Так вот, значит, где её выдумали! – воскликнул Троян. – На вашей Земле! А мы-то тут головы ломаем!

– Что-то я не совсем догнал, – Конфеткин и сам не заметил, как перешел на школьный сленг. – К чему это вы клоните, братцы? Выдумали, значит, на нашей Земле, а играют – тут, в другой галактике?

– Ну, да. Теперь все прояснилось, – Троян довольно улыбался.

– А что это еще за придуманные страны такие?

– Сами диву даемся, – сказал лесной царь. – Загадка! Даже философы – и те не в силах ее разрешить. Куда уж нам!

– Погодите. А кто еще живет в этих придуманных странах? – спросил Конфеткин. – Ну, кроме футболистов?

– Да многие живут… Взять хотя бы того же Мойдодыра. Такой колченогий, сердитый – ужасть! Как заметит какого-нибудь грязнулю, да как топнет на него ногою, да как зыкнет: я, понимаешь, тут всех умывальников начальник и мочалок командир – и давай ему голову с мылом мыть!

– А-а! – Конфеткин потер пальцем нос. – Ну, этого я знаю, кто придумал…

Лесные жители посмотрели на него с уважением.

– А еще у нас тут в лесу печка живет, – сообщил Троян. – И ежели ты, положим, проходишь мимо нее – она давай тебя просить, чтобы ты ей, значит, дровишек нарубил, да ее распалил, да тесто замесил, да пирожков налепил и в духовку поставил. И, коли сделаешь всё, как надо, то угостит тебя такими отменными пирожками – пальчики оближешь!

Светлый Рыцарь кивнул:

– И про эту знаю!

Троян, с сомнением в голосе, спросил:

– Так, может быть, ты и про Ивана, крестьянского сына, который из проруби ведром волшебную щуку зачерпнул, тоже знаешь?

Конфеткин фыркнул:

– А то, как же! У нас про него все знают с самых малых лет!

– Так вот оно что… – задумчиво молвил Троян. – Выходит, жителей всех этих придуманных стран понапридумывали на вашей планете? И они отразились тут, у нас?

– Возможно, и так, – сказал Конфеткин. – А, может, и нет – на других планетах тоже ведь могли что-нибудь присочинить… И даже…

Он почесал свой курносый нос, и на его девственно чистом лбу обозначились две тонких складки.

– Что? Что даже? – раздались нетерпеливые голоса.

– Я даже не удивлюсь, – провозгласил Конфеткин, – если Вас самих тоже придумали!

– Во как! – ахнули на полянке.

Запала глубокая тишина.

– Да. И, может быть, даже эту лужайку, и этот лес – всё это тоже кто-то придумал!

– А ты знаешь, паря, – произнес Троян, покачивая седобородой головой, – мне эта мысль уже давно в башку залетала. Вот так вот лежишь, иной раз ночью на траве-мураве, смотришь на звезды, и думаешь: и откуда же все это взялось? А? Кто же все это так ловко понапридумывал? Да и не только звезды, но и облака, и лес, и ручеек? Не могло же всё это взяться само собой, из ничего? Кто-то всё это здорово сочинил. А? Как думаешь?

– Похоже на то, – сказал Конфеткин. – Как не крути – а все эти миры кто-то сотворил.

– А творца кто сотворил? – ввязался в полемику Иван. – Другой творец, что ли?

– А что? Может быть, и другой, – согласился с ним Троян.

– А этого другого кто? Третий?

– Ага. Третий.

– А третьего кто? – Иван разгорячился не на шутку. – Кто сочинил третьего, я вас спрашиваю? Может быть, скажете, четвертый?

– Верно мыслишь, солдат, – лесной царь покивал головой. – Наверняка, был и четвертый.

– Во всяком случае, некоторые творцы мне известны, – заявил Конфета. – Бременских музыкантов, к примеру, сочинили братья Гримм, я это точно знаю. А Мойдодыра – Корней Чуковский.

– Ладно! Пусть так, – пытался дойти до самой сути Иван Горисвет. – Допустим! А вот этих-то, как их, бишь…

– Братьев Гримм с Чуковским?

– Ну да. Их кто сочинил?!

– Мама с папой, – брякнул Конфета.

– А маму с папой кто?

– Другие мамы с папами, – подсказал лесной царь с самым добродушным видом.

– А тех кто? Их-то, какие родители присочинили? Что, так и будем сидеть на опушке и пересчитывать их до самого утра? – Иван простер руку вдаль и покачал ей, сложив ладонь лодочкой. – Кто сочинил самого первого папу, и самую первую маму – вот о чём я спрашиваю!

– Еще один творец, – сказал Троян. – Самый изначальный. А без него – никак.

– Ну вот! Приплыли! – Иван рассмеялся. – А этого-то, самого изначального творца, кто сотворил?! Откуда он появился?!

– Да. Тут загадка… – Троян недоуменно сдвинул плечами. – Даже философы – уж на что башковитые парни! – и те никак не допрут.

– Ладно, – внёс конструктивное предложение Конфета. – Давайте замнем эту тему для ясности.

Эта идея показалось всем очень мудрой. Конфеткин вновь стал расспрашивать о других странах. Их оказалось очень много. Вскоре рыцарь узнал, что обитатели всех этих стран жили отдельными сообществами. Были тут и совсем маленькие поселения, и большие города и даже целые государства. Все они были разделены между собой ничейными зонами – белым туманом, зеленоватой субстанцией, похожей на кисель, или иными образованиями. Жители всех этих стран могли сообщаться между собой, проницая границы, однако делали это не слишком охотно, ибо им было приятнее жить среди своих. И даже вверху, в заоблачных высях, кипела жизнь, но туда мог подняться далеко не каждый.

Пока протекала эта мирная беседа, вернулись отлучавшиеся эльфы. Дождавшись, пока в разговоре возникнет пауза, один из них сказал:

– Взгляни-ка, о светлый рыцарь, на этот снаряд. Похож ли он на описанный тобою крячик?

С этими словами он протянул Конфете маленький мешочек, свободно умещавшийся в ладони и набитый чем-то сыпучим. Рыцарь взял изготовленный эльфами крячик, ощупал его с видом глубокого знатока… взвесил в руке… И вынес вердикт:

– Годится!

Лица эльфов радостно оживились, и Конфета понял, что все они горят желанием поиграть в новую для них игру. Тогда он попросил их принести из леса две палки. Он воткнул одну из них в землю на краю поляны, приставил к ней пятку правой ноги, а к ее носку – пятку левой ноги и, двигаясь таким манером, отмерил ровно десять шагов длиною в одну ступню. Здесь он установил вторую «штангу».

– Становись на ворота, – предложил Конфета одному из эльфов, указывая пальцем его место. – Я буду бить, а ты – держи.

Эльф встал в ворота. Рыцарь снял с пояса меч, авоську с игрушками, сложил все это на полянке и отмерил от ворот ровно одиннадцать широченных шагов.

– Готов?

– Да, – сказал эльф, принимая стойку вратаря.

Светлый рыцарь слегка подбросил крячик. Когда тот стал опускаться, он ловко вывернул пятку правой ноги и очень расчетливо ударил по нему щечкой ступни. Тихонько крякнув на его сапоге, крячик взмыл вверх. Не упуская его из вида, Конфета быстро преступил с ноги на ногу, и поддал его щечкой ступни себе на ход. Двигаясь, таким образом, к воротам и сноровисто жонглируя крячиком, он, наконец, подбил крячик повыше и с лету смачно приложился к нему внешней стороной ступни. Рассыпчато крякнув о сапог, рукодельный снаряд полетел в угол ворот. Вратарь метнулся к нему в отчаянном броске, но не достал. Конфета вскинул кулак над головой и звонко выкрикнул:

– Го-ол!

Глаза его сияли.

– Теперь бей ты, – предложил он поднявшемуся с земли вратарю.

Они поменялись местами.

Поначалу у эльфа дело не слишком-то клеилось, но очень скоро он освоился и даже так поднаторел, что забил Конфете несколько голов. Теперь уже вся поляна кипела спортивными страстями. Светлый рыцарь показал лесным жителям еще несколько элементов игры – перепасовку, пронос крячика на голове с последующим сбрасыванием на ногу и так далее. Словно по мановению волшебной палочки, откуда-то стали возникать все новые крячики, появилось еще несколько импровизированных ворот, и вскоре на полянке уже стало тесно от игроков. Теперь всё это выглядело так, как будто Конфета вдруг перенесся на Землю и очутился на школьном дворе среди своих одноклассников. Он даже услышал столь привычные для его уха выкрики, как: «Бей!» и «Ну, что ты там телишься, мазила?!» Уже стало смеркаться, а эльфы все никак не могли угомониться, словно малые дети, которым для их светлых игр не достает и белого дня. Во время этой азартной суматохи, к Конфете подошел Иван. Вид у него был задумчивый.

– А кто придумал эту игру? – спросил он.

Его приятель сдвинул плечами:

– Понятия не имею.

Продолжение 36 Мирошко

Тайна золотого ключика

На лесной опушке горел костер, возле которого сидели трое мужчин: Карабас Барабас, Дуремар и мистер Каппучини. Тут же находилась и бывшая учительница младших классов, Аида.

Была глубокая ночь и, как казалось, вокруг не было ни души.

– Чертов мальчишка! – бранился Карабас Барабас. – Ему опять удалось улизнуть! А ведь золотой ключик был почти-что у меня в кармане!

– Чтоб он сгорел в костре, – забубнила Аида. – Чтоб его утянула в нору моя сестра Шушара. Ненавижу! Ненавижу всех мальчишек и девчонок! Как только я вижу их невинные лица, слышу их звонкий беззаботный смех – так вся трясусь от ярости! О, Вельзевул! Как я хочу их мучить, мучить, видеть их слезы и плач! Когда же я наслажусь их страданиями! О, сатана! А вот я сейчас превращусь в змею, поползу по лесу, найду этого гадкого мальчишку и укушу его! Укушу! А-а!

Бывшая учительница младших классов в припадке бешенства схватилась за голову и стала дергать себя за седые космы волос.

– Довольно безумствовать, Аида, – сказал мистер Каппучини. – Всему свое время. Сейчас же нам без Буратино не обойтись.

– Ты лучше втерся бы в доверие к комиссару и выведал о его планах, – яростно зашипела жена Дуремара. – Вот что ты должен был сделать! А вместо этого ты тут сидишь и умничаешь, в своих дурацких сапогах! Ведь это по твоей милости мы тычемся теперь, как слепые котята. А время уходит! Уходит! Сегодня – последняя ночь!

Она застонала в каком-то экстазе:

– О, злые демоны ночи, придите на помощь! О, Вельзевул, помоги! Заклинаю вас крысами, жабами, ядовитыми змеями и болотными духами! Сгубите, сгубите противного мальчишку!

Синьор Каппучини, с опаской отстраняясь от ведьмы, сказал:         

– Джентльмены! Пора составить план действий. Господин Дуремар, если мы будем сидеть у костра и слушать стенания вашей дражайшей супруги – боюсь, мы далеко не продвинемся.

– В самом деле, Аидушка, – заискивающим тоном сказал торговец пиявками. – Возьми себя в руки, будь молодцом. Сейчас для нас главное – это золотой ключик. С мальчишкой мы разделаемся как-нибудь потом, никуда он от нас не уйдет.

– А! Так вы здесь все заодно! – брызгая ядовитой слюной, закричала Аида. – А вот я сейчас вам всем двойки по арифметике поставлю! Бездари! Олухи! Паршивцы! Не сумели справиться с каким-то деревянным мальцом! Да я сама, сама его найду! Я укушу его и отниму у него золотой ключик!

Раздуваясь от злобы, учительница младших классов, на глазах перепуганной братии превратилась в змею и поползла от костра вглубь леса. При этом никто из шайки даже и не подозревал, что Рекс их давно выследил и отрядил сороку за комиссаром Конфеткиным. И теперь комиссар, никем не видимый, стоял у костра. Когда Аида проползала мимо него, он поднял с земли сучковатую палку и огрел ее по голове. Змея дернулась и закорчилась в конвульсиях, свиваясь кольцами. Комиссар подцепил ее на конец палки и зашвырнул подальше в лес.

– Фу! Ну и чертова баба! – с облегченным вздохом сказал Карабас Барабас. – Уж, на что я тертый калач – а и то, признаться, отношусь к ней с опаской. А ну, как возьмет, да и укусит за ногу? Поди, с нее станется! Говорят, от таких ведьм никакого противоядия нет. И как только это ты, дружище Дуремар, живешь с такой тварью столько лет? По мне – так уж лучше сразу сунуть голову в петлю.

– А куда деваться? – с похоронным видом ответил старый крючкотвор. – Приходится терпеть. Хотя, признаться, я уж и сам не рад, что женился на этой гадюке.

– Ладно, господа, ближе к делу, – вмешался мистер Каппучини, энергично потирая руки. – Ночь на исходе. Того и гляди, запоют петухи. Итак, золотой ключик у этого мальчишки. Надеюсь, он ни о чем не подозревает?

Директор кукольного театра нервно заерзал у костра, побагровев, как помидор.

– В чем дело, синьор Карабас Барабас? – справился Каппучини.

– Чертов мальчишка все знает!

– Как? Неужели вы проболтались?

– Ну, это не совсем так… – запетлял директор кукольного театра. – Я был нем, как жареный карась! Но этот бесенок залез в пустой кувшин и стал кричать оттуда: открой, мол, да открой тайну золотого ключика!

– И вы выложили ему все, как на блюдечке? – саркастическим тоном произнес Каппучини. – Что ж, поздравляю вас, синьор Карабас Барабас. От всей души поздравляю! Приятно иметь дело с таким надежным компаньоном! Го-го-го-го!

– Но кто мог подумать, что этот пострел заберется в кувшин и выкинет такое коленце! – стал оправдываться Карабас Барабас. – Харчевня-то стоит на отшибе, про нее давненько идет дурная молва. Я и подумал, что это злые духи повылезали из старых винных погребов…

– …и напугали вас до смерти! Го-го-го-го! – расхохотался шпик. – Хороши духи, а! Пацаненок в три вершка ростом! И что же вы ему выложили?

Карабас Барабас сжал клок бороды:

– Это моя тайна!

– Боюсь, что теперь уже нет, – осклабился шпик. – О ней знают, как минимум, еще двое: господин Дуремар и хозяин харчевни. К тому же там наверняка были и посетители, а? Например, старый болван Базилио и пройдоха Алиса, не так ли? Скоро о вашей тайне разнесут по всей стране Дураков. Не удивлюсь, если и комиссар Конфеткин уже в курсе дела. Ну? Так что вы там наплели мальчишке?

– Ну, я сказал ему… я сказал…

– Смелее, дружище, – Каппучини растянул рот до ушей. – Или мы с вами не в одной упряжке?

– Тысяча чертей! – взвыл доктор кукольных наук. – Я открыл ему тайну золотого ключика! Я сообщил ему, что потайная дверь находится за старым куском холста с нарисованным очагом в коморке папы Карло!

– Молодец! – мистер Каппучини радостно хлопнул себя по ляжке. – Ай, да молодец, го-го-го-го! И теперь этот бесенок знает все! И, к тому же еще, он разгуливает на свободе с золотым ключиком в кармане. А по пятам за нами идет сам комиссар Конфеткин! Да, лучше и не придумаешь!

Карабас Барабас схватил синьора Каппучини за рукав:

– Буратино мы схватим на рассвете! Клянусь своей бородой! Наши парни шныряют по всему лесу и обязательно его отыщут. А комиссар пока ни о чем не догадывается.

– Если бы так! – задумчиво теребя подбородок, с сомнением качнул головой, поднаторевший в кознях Дуремар. – Комиссар отнюдь не дурак, уж можете мне поверить, хотя и старается выглядеть простаком. И еще неизвестно, что у него на уме. С ним надо держать ухо востро, вот что я вам скажу. Иначе не успеешь и глазом мигнуть, как очутишься в кутузке. Не хочу вас пугать, джентльмены, но вспомните-ка хотя бы дело Колобка, Серого волка, Бабы яги и других уважаемых коллег. Нет, я – пас. Пожалуй, я выхожу из игры. Уж лучше ловить в пруду пиявочек и жить на свободе, чем видеть небо в клеточку.

– Не думаю, что вам так просто удастся выйти из игры, – заулыбался синьор Каппучини. – Ведь вы уже влезли в эту историю по самые уши, господин Дуремар. Так что назад хода нет. А если дело выгорит – мы вмиг заделаемся крупными шишками, го-го-го-го! Поверьте, уважаемый Дуремар, игра стоит свеч!

Генератор Идей нервно потер руки:

– Итак, за руководство операцией берусь Я! Строго придерживайтесь моих инструкций – и дело будет в шляпе!

Он хвастливо постучал себя кулаком по выпяченной груди:

– Уж можете мне довериться, я обтяпывал еще и не такие делишки! Да вот, чтоб далеко не ходить: не так давно я взял, да и рассмешил царевну Несмеяну! И получил в награду от благодарного короля красавицу-принцессу и полцарства в придачу! А перед этим залез в сад к одному колдуну, надавал оплеух его огнедышащим драконам и нарвал целый мешок молодильных яблок, го-го-го-го!

Во время этой напыщенной речи торговец лечебными пиявками поднялся на ноги:

– Пожалуй, я пойду. Всего хорошего, господа. Надеюсь, с таким блестящим командором вы справитесь и без меня.

– Минуточку, господин Дуремар! Одну минуточку! – воскликнул отважный Укротитель Драконов. – Присядьте! Так дело не пойдет!

Он придвинулся к директору кукольного театра и горячо шепнул ему в ухо:

– Его нельзя отпускать! Он сдаст нас всех!

Карабас Барабас грохнул себя кулаком по колену:

– Сядь, Дуремар! И не валяй дурака! Мы все тут плаваем в одной тарелке!

Дуремар, поджав хвост, присел к костру.

– Я вижу, вы еще смутно представляете, чем можно поживиться за этой потайной дверью! – заулыбался мистер Каппучини. – И как нам необходим этот пацан!

Сыщик щелкнул застежкой и с важным видом открыл желтый портфель, стоящий у его ног. Он извлек из него какой-то пожелтевший манускрипт.

– Вот, извольте взглянуть! И, надеюсь, уж теперь-то вы, уважаемый господин Дуремар, перемените свое мнение относительно этого дельца!

Генератор идей разгладил на траве пергамент и стал читать при свете костра, встав на колени и вооружившись лупой:

35 ноября, в год Серого Быка и Рыжей Коровы из деревянного полена появится веселый человечек Буратино. Он переживет необыкновенные приключения и овладеет золотым ключиком от потайной двери. Буратино поведет за собой чистых сердцем друзей в обитель говорящего сверчка.

И далее:

Вошедшие в эту дверь обретут несметные сокровища!

Мистер Каппучини свернул пергамент в трубку и, помахивая им, разразился самодовольным смехом:

– Го-го-го-го! Слыхали! Несметные сокровища!

Глаза Карабаса Барабаса алчно блеснули:

– Какие сокровища? Золото?

– Естественно, дружище Карабас! Какие же еще? Наверняка, в этой обители хранятся полные сундуки золота! И если мы окажемся там первыми – то заграбастаем все!

– А больше в этом манускрипте нет никаких указаний? – осведомился Дуремар, сосредоточенно теребя подбородок.

– Ну, тут есть еще одна небольшая приписочка…

– И какая же? – уточнил дотошный юрист.

Мистер Каппучини пренебрежительно отмахнулся:

– А, ерунда!

– И все же?

Сыщик вновь развернул манускрипт:

– Если не станете подобны детям – не сможете снять холст и войти в дверь.

– Бред какой-то, – проворчал Карабас Барабас.

– Древние вообще большие любители напустить туману, – пояснил Генератор Идей. – Чтобы придать своим писаниям побольше весу.

– А если нет? – задумчиво возразил Дуремар. – Возможно, за этим кроется какой-то смысл. Ведь из документа явствует, что войти в потайную дверь могут далеко не все. И подумайте сами, господа, можем ли мы отнести себя к категории людей с невинными детскими сердцами?

– Когда золотой ключик будет в моих руках, – раздраженно рыкнул Карабас Барабас, – я доберусь до сундуков с золотом и без всякого сердца!

– Возможно, – сказал старый крючкотвор. – Но согласитесь сами: все мы отпетые мошенники и прекрасно знаем об этом. Не так ли? Иное дело Буратино и его друзья. Если дать возможность этим простофилям открыть потайную дверь – кто сможет помешать нам войти в нее вслед за ними?

– Что ж, план неплох, го-го-го-го! – одобрительно расхохотался мистер Каппучини. – А с ребятней мы разделаемся потом, го-го-го-го!

– А по мне, – заявил Карабас Барабас, – так все это пустая болтовня. Дайте мне только добраться до золотого ключика …

Под ногой Конфеткина хрустнула сухая ветка.

– Тише! – воскликнул генератор идей. – Вы слыхали?

– Что? Что такое? – встрепенулись Дуремар и доктор кукольных наук.

– Что-то треснуло! Тут кто-то есть!

– Возможно, Конфеткин? – побелев от страха, прошептал торговец пиявками.

– Нет. Наверное, это хворост трещит в костре, – предположил мистер Каппучини.

– А если комиссар? – взволнованно зашептал побелевший от страха Дуремар. – Вдруг он бродит здесь в своей шапке-невидимке?

– Да откуда ему тут быть? – понижая голос, заспорил мистер Каппучини. – Или, может быть, вы кому-то проболтались о нашей встрече?

– Нет, – прошептал Дуремар. – Я никому ничего не говорил.

– А ваша жена?

– И она тоже.

– А, может быть, это вы проболтались, синьор Карабас Барабас? Что вы еще сказали этому мальчишке?

– Я был нем, как рыба!

– Тогда беспокоиться не о чем, – сказал Генератор идей. – Не так ли?      

И, тем не менее, с этого момента все перешли на шепот.

– Синьор Карабас Барабас, а откуда вам стало известно об этой двери и золотом ключике? – тихонько осведомился Дуремар.

– Ну, в актерской среде уже давно ходила молва об этом. Я поначалу не придавал большого значения всем этим россказням, но когда объявился Буратино и рассказал об этом очаге…

– А ключик? Как он к вам попал?

– А! Это давняя история… – махнул рукой Карабас Барабас. – Один из моих парней как-то стянул его у шарманщика Карло и уступил мне по сходной цене, когда очутился на мели…

Снова хрустнула ветка. Это комиссар Конфеткин подошел поближе к шайке.

Продолжение 23 Очная ставка

Глава первая

На берегу Чародейки

Долгие годы, дети мои, не решался я даже и заикнуться об этой удивительной истории, приключившейся со мной на заре моей юности. Ибо не раз замечал я, что люди, по большей части своей, охотно верят всяким небылицам, но, как только ты начинаешь заводить речь о событиях действительных, происходящих в реальной жизни, твой рассказ почему-то встречают с недоверием, а тебя самого поднимают на смех. Ведь каждый готов принять на веру лишь только то, что соответствует его представлениям о жизни, хотя бы эти представления и были ложными. А если ты скажешь кому-нибудь слово истины, выходящее за рамки привычных представлений, тебя тут же начинают подозревать в обмане, либо крутить пальцем у своего виска: мол, совсем уже человек сбрендил. Вот потому-то и я, детки мои, не желая подвергаться насмешкам пустых людей, привыкших смотреть на все сквозь свои тусклые очки «здравого смысла», долгое время хранил эту историю в тайне. Но теперь, на склоне своих лет, я все же решился поведать Вам её вам, ничего не утаивая – так, как оно и происходило на самом деле. Итак, рассаживайтесь поудобней, милые мои шалунишки, и раскрывайте свои ушки пошире, ибо то, что сейчас в них влетит, будет заслуживать самого полного Вашего доверия.

Так вот, в те времена, когда начиналось это приключение, мне шёл пятнадцатый год. Были летние каникулы, и мои родители отвезли меня в деревню к бабушке. А бабушка моя – царство ей небесное! – была женщиной на редкость добросердечной и мягкой, и смотрела на все мои шалости сквозь пальцы. А я (чего уж там греха таить, признаюсь вам, наконец, как на духу, коли дал слово рассказывать все, как есть, без всякой утайки) был тот еще сорванец!

Целыми днями я занимался самыми разнообразными делами: сражался мечом, выструганным из деревяшки, с высокими бурьянами, которые росли в канаве за огородами, принимая их за вражеских воинов. Сидел в засаде под прикрытием лопухов и подстерегал прекрасную принцессу – а она, по моему глубокому убеждению, была превращена злым чародеем в козу и нередко приходила в эти места полакомиться сочной травой. А иной раз, еще затемно, отправлялся с дедушкой на речку Чародейку ловить карасей – и никто не подозревал даже, что, в глубине души своей, я рассчитывал поймать там золотую рыбку. Но дни текли своим чередом, и бурьян так и оставался бурьяном, коза – козой, а золотая рыбка упорно не желала ловиться на мой крючок.

Но однажды всё-таки приключилось волшебство!

Жил у нас в доме рыжий кот… Шерсть у него была очень пушистая, с красивыми переливами – на животе более светлых тонов, а на спине – ну, чистое золото.

Кот этот, доложу я вам, был очень важный, держался солидно, степенно… Другие коты страх как любят, чтобы с ними поиграли и почесали им шерстку за ушком, а этот – ни-ни! Сядет, бывало, на подоконник, и сидит себе чинно, как статуя. Только протянешь к нему руку – так он как фыркнет, да как зыркнет на тебя своими зелеными глазищами! Жуть! И по ладони тебя лапой – хвать! Не лезь, мол, ко мне со своими пустяками.

И так, скажу я вам, он себя в доме поставил, что никто не мог даже и косо взглянуть на него, а не то, чтобы, допустим, прикрикнуть или же, упаси господи, пнуть ногой. Бабушка, так та просто души в нем не чаяла, и величала его не иначе, как Василием Васильевичем. А уж когда хотела проявить к нему особую ласку, то кликала Васей, Васенькой или же Васильком.

И вот заметил я за этим Васильком, дети мои, одну странность.

Каждый вечер, перед сумерками уже, он начинал прихорашиваться, как это принято у котов: вылизывал себе шерстку языком, тер лапой за ухом, а затем куда-то исчезал. 

Это возбудило у меня интерес. Куда же это, позвольте узнать, убегает по вечерам наш Василий? И почему он так тщательно прихорашивается перед этим?

И начал я выведывать у бабушки: откуда у нее взялся этот кот? И услышал я от нее такую историю.

Был у моей бабушки сын, Василий, приходившийся мне родным дядей – статный парень с золотистыми, как пшеница, волосами. И, когда пришел срок, его призвали в Армию. Служил он на крейсере «Полтава», а после службы вернулся домой и хотел жениться на девушке, с которой встречался еще до службы. Звали его невесту Машей, и была она красавицей первостатейной. Так вот, эта самая Маша прождала моего дядю целых четыре года, и на других парней, хотя они и увивалось вокруг неё вьюнами, даже и смотреть не хотела. И уж, конечно, была рада радешенька, когда ее суженый вернулся со службы живым, невредимым и заслал к ней сватов. И дело уже шло к свадьбе, и, как говориться, ничто не что не предвещало беды. Но вот однажды вечером пошли молодые люди прогуляться к реке – и с тех пор как в воду канули.

А поутру, едва рассвело, приплелся к порогу нашего дома этот самый кот. Бабушка открыла дверь, и он сразу же вошел внутрь, словно хозяин. Затем неспешно проследовал к стулу, за которым обыкновенно сидел ее сын, запрыгнул на него и уставился на бабушку печальными глазами. Бабушка хотела, было прогнать кота со стула, да не смогла: горло у нее отчего-то перехватило, а на глаза навернулись слезы. А кот так и остался сидеть на своем месте. И с той поры бабушка с дедушкой, не сговариваясь, признали его полноправным членом семьи.   

Надо ли говорить, что бабушкин рассказ потряс меня до глубины души и еще сильней разжег мое любопытство. Бабушка же, видя, что я внимаю ее словам с открытым ртом, принесла фотографию сына, и на ней я увидел красивого молодого человека в синей бескозырке, из-под которой выбивались густые золотистые волосы. 

И с этого дня решил я взять кота под колпак. Но как я ни пытался выяснить, куда же это он так ловко исчезает по вечерам, ничего у меня не выходило. Василек очень ловко ускользал от меня, и мне не удавалось выследить его.

Однако же кот, хотя и полагал, что он весьма ловок, еще не знал моей настырности. И уж коли я задумал чего, то непременно добьюсь своего. Помню, мама, частенько жаловалась папе: «И в кого он только такой уродился? Ума не приложу! Уж если забрал себе что-то в голову – то хоть кол ему на лбу теши!»

И тогда папа начинал уверять маму, что я, в этом отношении – её копия, но мама считала иначе: я – это вылитый папа, такой же твердолобый, как и он. Чья точка зрения была верной, я судить не берусь, но склоняюсь к тому мнению, ребятки мои, обе стороны были правы.  

Так вот, был у дедушки бинокль, который дядя Вася привез со службы. Я, признаться, уже давненько на него глаз положил, да только дедушка мне его не давал. Запер в ящике комода, и хранил там, как зеницу ока. А мне наказал не приближаться к биноклю даже и на пушечный выстрел.

Нехорошо это, скажу я вам, дети мои, не слушаться старших. И вы так, как я поступил, никогда не делайте. Понятно? Слушайтесь старших, не проказничайте, и из вас вырастут солидные, полезные обществу люди, а не какие-то там шалопуты… Ну, а я… Чего уж греха таить – стащил я, ребятки, этот бинокль. А потом сделал вот что.

Село наше лежит на высоком холме, а хата бабушки стоит почти на самой околице, недалеко колодца. А за колодцем растет раскидистый орех. Так вот, повесив бинокль на шею и приладив к голове, для маскировки, лопухи, я взобрался на верхушку дерева, закрепился в ветвях, как аист в гнезде и, никем не видимый с земли, стал обозревать в бинокль окрестности.

Вечерело. Солнце уже клонилось к закату, и с высоты старого ореха было видно, как нежится в красноватых лучах заходящего солнца озеро Белое – круглое, как тарелка. С левой руки от меня в него впадала Чародейка, на которую мы с дедушкой ходили ловить карасей, и её берег зарос вербами и акациями.

Налюбовавшись пейзажем, я направил бинокль к порогу нашего дома.

Долго ждал я кота – и наконец дождался. Дверь отворилась, и из нее вышел Василий Васильевич. (а, когда он желал выйти на прогулку, то начинал скрестись в дверь, и бабушка ему сейчас же отворяла). Итак, объект настороженно повертел головой и, крадучись, двинулся к забору. Затем перескочил через палисад, проследовал мимо колодца, миновал дерево, на котором я засел в секрете, и затрусил в сторону реки. Я внимательно следил в бинокль за его передвижениями.

Пока тропа шла по полю, мне было видно, как Васька бежит по ней легкой трусцой. Но затем пошла лесополоса, и кот скрылся за деревьями.

Начинало темнеть. Я решил, что на дереве ничего уже больше не высидишь, просиди на нём хоть до самого утра и я стал спускаться вниз. И – допустил грубейшую ошибку, непростительную для сыщика моего уровня: я не посмотрел вниз и не проверил, всё ли там чисто.      

А у колодца, как на грех, с ведром в руке, стояла Людка и таращилась на меня во все глаза. Да оно и понятно: спрыгнувший, едва ли ни ей на голову мальчишка, с лопухами на голове и с биноклем на груди, не мог не вызвать у нее, присущего всему женскому роду, любопытства.

– А что это ты там делал на дереве? – задала мне вопрос Людка. – И почему это, интересно знать, у тебя на голове лопухи?

– Не твоего ума дело, – отрезал я и хотел было пройти мимо неё, но сделать это оказалось не так-то просто.

– А что это у тебя за бинокль? – прицепилась она. – Дай посмотреть.

– Еще чего! – возмутился я. – Это морской бинокль моего дяди Васи! Девчонкам в него смотреть не полагается!

 – Ну, Витя, – заканючила Людка. – Ну, дай взглянуть, хоть разочек, а?! Не будь такой жадиной-говядиной. Ведь я же – сестра Маши!

– Какой Маши?

– Невесты твоего дяди Васи! А ты что, не знал?

Вот это новость! Я почесал затылок за лопухом.

– Ну, ладно, коли ты сестра тети Маши, так и быть, смотри! Но только всё равно в такой темноте ты ничего не увидишь.

– Увижу! –  заверила Людка. – Ты знаешь, какая я глазастая! Я вижу лучше, чем кошка!

– Ага, –  хмыкнул я. – Давай, заливай!

В руки я ей бинокль, конечно, не дал – ведь это не кукла какая-нибудь. Той ногу, или руку оторвешь – и не жалко совсем. А тут – вещь!

Я поднял бинокль, Людка подлезла под него и, встав ко мне спиной, припала к окулярам. Затем схватила меня за ладони и начала водить бинокль туда-сюда, ерзая у моей груди всем телом.

Эта девчонка, скажу я вам, и раньше путалась у меня под ногами, а теперь стала еще и тереться о меня, словно у неё была чесотка.

– Довольно! – произнёс я, теряя терпение. – Хорошего – понемногу.

Девчонки – штучки еще те! С ними надо быть начеку. Никогда не знаешь, что у них на уме.

Расставшись с Людкой, я завернул бинокль тряпицу, припрятанную мной в лопухах и, стараясь не привлекать к себе внимания бабушки и дедушки, прошмыгнул в дом. Улучшив момент, я положил бинокль на прежнее место. Немного послонявшись по дому, я лег на топчан и погрузился в размышления. Постепенно у меня начал вызревать план действий…

Следующий день прошел в подготовке к моей секретной операции.

Спозаранку я сбегал к реке и произвел рекогносцировку на местности, хотя и знал её как свои пять пальцев. Определил место засады. Затем вернулся домой, нашел в сарае старый брезентовый плащ дедушки, сгреб за огородом траву и ветки от деревьев и кустов, развел костер, растопил в жестяной баночке казеиновый клей, который дедушка хранил в столярной мастерской, и стал наклеивать на плащ траву и ветки. Все это я проделывал в канаве за огородом, подальше от любопытных глаз, и маскировочный халат вышел у меня не хуже, чем у настоящего диверсанта.

Ближе к вечеру я вывернул плащ наизнанку, сложил его вчетверо и, взяв под мышку, вышел на улицу, рассчитывая улизнуть никем незамеченным, но тут опять вышла осечка.

Осечку эту звали Людка.

Она пряталась у забора, за кустами сирени, словно Мата-Хари и, едва я поравнялся с ней, выступила мне навстречу:

– Привет, Витя!

– Привет, – сухо обронил я и ускорил шаги, намереваясь побыстрее оторваться от неё, но она уже затопала рядом:

– Далеко собрался?

– Так… Прогуляться чуток.  

– А что это ты несешь?

– Будешь много знать – скоро состаришься.

– Что-то ты стал слишком задаваться, Витя.

– Я спешу. Отстань.

– Куда?

– На кудыкину гору, где растут помидоры.

– А можно и мне с тобой пойти?

– Нет.

– Ну, Витя…

Я остановился.

– Послушай, Люда, – сказал я, – У меня свои дела, у тебя – свои. Так что тебе лучше вернуться домой.

– Какие дела?

– Это тебя не касается. Давай, двигай домой, а не то папа с мамой волноваться станут.

– А ты?

– Что я?

– А как же ты тогда? Или, скажешь, твои бабушка с дедушкой волноваться не станут?

Мой палец поучительно взмыл вверх:

– Я – это совсем другое дело! Понятно?

И зашагал своей дорогой. Однако она поплелась следом – вот липучка! Я бросил ей через плечо:

– Люда, отвяжись.

– Не отвяжусь! – заявила она сердитым голосом.

И почему это девчонки такие упрямые? Мы прошли еще немного.

– Люда, давай, топай домой, – сказал я. – А-то мама заругает.

– Сам топай.

Ну, и что вы прикажете делать с этой занозой?

Я остановился и сказал очень серьезным тоном:

– Люда, я не хочу тебя пугать, но ты знаешь, что мне сегодня рассказала бабушка?

– И что же это, интересно знать?

– А то, что у нас в лесопосадке завелись огромные волки, – я поднял ладони к вискам и округлил глаза. – Уши – во! Глаза – во, как блюдца, так и сверкают! А клыки – что кинжалы! Жуть! И нападают они в основном на девчонок! Так что двигай отсюда поскорей, пока они тебя не съели.

Но Людка не повелась на мою сказочку:

– А! Врешь ты все!

– Я? Вру? Ну, хорошо! Идем!

Я проговорил эти слова небрежно, надеясь, что Людка струсит и отстанет, но она все равно пошла со мной. Это, разумеется, не входило в мои планы. Но, похоже, иного выхода у меня не было.

– Ладно. Будь, по-твоему! – сказал я. – Но только давай условимся так: ты не задаешь мне никаких вопросов. Идет?

– Идет.

– И все, что бы ты не увидела – будет нашей тайной.

Она захлопала в ладоши:

– Ух, ты! Класс!

– Поклянись!

Мы сцепили мизинцы, и Людка поклялась мне страшной и ужасной клятвой, что никому на свете не выболтает наших секретов. После этого мы перешли поле и углубились в лесопосадку. Пока мы двигались по тропе, солнце начало опускаться за макушки деревьев. Густые тени сгущались над нашими головами. Людка, хотя и делала вид, что ей все нипочем, не отступала от меня ни на шаг и, в конце концов, возбужденно ухватила меня под руку. Очевидно, моя байка насчет волков произвела на неё впечатление.

Наконец блеснула Чародейка. В этом месте она делает изгиб, впадая в озеро, её русло расширяется, берег становится не столь обрывист, и у излучины лежит поляна, окруженная деревьями и камышом. Не доходя до поляны метров десяти, лежит упавшая сосна, и под её-то прикрытием я намеревался устроить секрет. Если кот пойдёт по тропе, он непременно попадет в поле моего зрения.

Естественно, была вероятность того, что Васька не дойдет до Чародейки и скроется в лесопосадке. Однако мне почему-то казалось, что я всё рассчитал правильно. Да и не мог же я разделиться на части и выставить посты по всей тропе. Оставалось только положиться на удачу.

Дойдя до поваленной сосны, я провел Людке краткий инструктаж молодого бойца. Косички – расплести. Красные бантики, горевшие в сумерках, словно новогодние фонарики на елке, снять и спрятать куда подальше. Не шуметь, не болтать, все мои распоряжения выполнять беспрекословно.

После этого мы улеглись животами на сухую листву за бревном и накрылись сверху маскировочным халатом.

Потянулись минуты томительного ожидания.

Лес полнился самыми разнообразными звуками. Над нами, тяжело хлопая крыльями, пролетела куропатка и с шумом опустилась где-то впереди. Затем, откуда ни возьмись, явился ежик своей собственной персоной и ткнулся в Людкин нос, торчавший из-под укрытия, как морковка. Людка ойкнула, и ежик убежал. Стрекотали сверчки, со стороны озера доносилось кваканье лягушек.

Вскоре стемнело совсем.  Лягушачий концерт утих, сверчки умолкли, и над Чародейкой величаво всплыла луна, осыпая серебристым светом водяную дорожку. Людка пугливо жалась ко мне, и я чувствовал рядом с собой ее пышущее жаром тело.

Но, чу! Что это? Мои чуткие уши уловили чьи-то мягкие, крадущиеся шаги. Сердце мое учащенно забилось.

Кто-то шел по тропе.

Людка сжала мою руку – похоже, она тоже услышала эти таинственные звуки; мы замерли.

Мимо бревна кто-то прошел. Потом шаги стали удаляться и, наконец, утихли. Мы осторожно высунули носы из-под своего укрытия…

На полянке, облитый серебристыми лучами света, сидел кот Василий. Он был повернут к нам спиной, и смотрел на бледно-желтый диск луны.

Вдруг кот поднял голову и издал пронзительный, почти что человеческий вопль, от которого кровь застыла в наших жилах.

Воцарилась глубокая тишина…

Кот сидел недвижимо, словно он был изваянием. Казалось, что он кого-то ждет. Но кого?

Кот поднял голову и закричал во второй раз. Теперь сомнений не оставалось: он взывал к небесам душераздирающим голосом, в котором слышалась мольба, смешанная с отчаянием и болью.

Когда кот заголосил в третий раз, на фоне луны появилась лебедь. Птица летела к поляне, раскинув крылья. Кот протянул к ней передние лапы – совсем как человек руки, и лебедь стала приземляться, простирая крылья к коту. Едва птица коснулась земли – как превратилась в миловидную девушку, на которой было надето белое платье. Кот же стал юношей в морской бескозырке.

Молодые люди обнялись и начали целоваться. Потом их поцелуи стали чередоваться с разными нежными словечками, какие обыкновенно произносят влюбленные во всем мире – «милый, любимый, родная моя…» Ну, и всякое такое…

Высунув носы из-за сосны, мы с Людкой наблюдали за свиданием молодых людей. Но вот на луну набежала тучка, и я услышал, исполненный горечи, голос моряка: «Проклятый колдун!» Какая-то неведомая сила стала отрывать девушку от дяди Васи и поднимать её над землей. Протянутые руки тети Маши (а я уже понял, что это была тётя Маша) стали обрастать перьями и превращаться в крылья. Приняв образ лебедя, девушка уносилась все дальше и дальше, пока не исчезла, а мой дядя снова превратился в кота. Некоторое время он неподвижно сидел на полянке, глядя вслед улетевшей невесте, потом встал, махнул хвостом и удалился в лесополосу.

Глава вторая

Бустард

Людка была потрясена случившимся и, как казалось, на какое-то время утратила дар речи. Я, признаться, тоже был ошеломлен, однако пытался напустить на себя безучастный вид: дескать, ну, и что тут такого военного?

Придя в себя, Людка засыпала меня множеством вопросов, но я лишь отмалчивался с глубокомысленным видом, и это еще сильнее разжигало её любопытство.

Не стану рассказывать вам, дети мои, как мне влетело от бабушки с дедушкой за то, что я явился домой в столь поздний час. Конечно, они устроили мне знатную головомойку, но все же я видел, что они рады радешеньки тому, что я вернулся, цел и невредим.  

Людке, как она мне потом отрапортовала, тоже досталось по первое число. Но и она стоически выдержала все допросы своих родителей и нашей тайны не выдала.  

Выслушав, уже, наверное, в сотый раз, назидательные речи бабушки, я удалился в свою комнату и улегся на топчан. Теперь можно было попытаться привести в порядок свои расхристанные мысли.

Итак, мои смутные подозрения оправдались: в нашем доме жил никто иной, как дядя Вася, превращенный чьей-то злой волей в кота. Белая лебедь – это, конечно, тетя Маша, его невеста, тут всё ясно, как дважды два четыре. Но кто и зачем их заколдовал?

В ту ночь я долго не мог уснуть и всё ворочался в постели. Невероятные события, свидетелями которых оказались мы с Людкой, оставили в моей душе глубокий след. Я закрывал глаза, и мне снова и снова представлялась полянка на берегу Чародейки, облитая лунным светом. И наш кот внезапно превращался в моряка, и прекрасная лебедь, летящая на его зов, раскинув крылья, обращалась в его невесту. И перед моим мысленными очами вставали, словно живые, фигуры обнявшихся влюбленных, и в ночной тиши до моего слуха долетали обрывки их ласковых слов. И вдруг какая-то неведомая сила разрывала их объятия, и девушка, протянув к своему жениху руки-крылья, отлетала от него, становясь лебедем. И в этот момент, или, быть может, чуть раньше того мне мерещилось, как за стволом старой вербы, на другом краю полянки, прячется чья-то мрачная долговязая тень…

Уже под утро, я, наконец, забылся тревожным сном. И вдруг услышал сквозь сон пение петуха. Я перевернулся на другой бок и натянул на голову простыню, желая продлить сладкие минуты покоя. Однако сделать это мне не удалось: кто-то настойчиво стучал в окно.

Я откинул простыню и поднялся с постели. Небо уже серело, и в окна сочился скупой рассвет. За окном я увидел смутные очертания петуха – он сидел на отливе окна и долбил клювом в стекло.

– Кыш! Кыш! – замахал я руками на глупую птицу.

Но петух оказался не из робкого десятка. Он поднял свой клюв, раскинул крылья, и снова забарабанил в окно. Раздосадованный таким нахальным поведением петуха, я вскочил с топчана и выскочил во двор.

Обогнув дом, я побежал к окну своей комнаты, обращенной в сторону сада.

– А ну, кыш, кыш отсюда! – закричал я на петуха, потрясая палкой, подобранной с земли.

Петух недовольно заклокотал, соскочил с оконного отлива, отбежал на безопасное расстояние и приподнял крыло:

– Успокойся, приятель! У меня к тебе дело.

Я остолбенел. Виданное ли это дело: говорящий петух?!

Я отшвырнул палку.

– Какое дело?

– Давай-ка отойдем отсюда в сад, дружище, – предложил петух. – А то твоя бабушка вечно встает ни свет, ни заря. Как бы нам на неё не нарваться.

С этими словами он важно зашагал в тень плодовых деревьев. Я последовал за ним, размышляя о том, не сон ли это и украдкой пощипывая себя за мочку уха. Когда мы достигли края сада, за которым начинался огород, петух обернулся, взлетел на низкий сук старой абрикосы и, оказавшись, таким образом, на одном уровне с моей грудью, самодовольно произнес:

– Ну что, небось, удивлен, а? Думаешь, это только вы, люди, обладаете даром речи? А мы, петухи, значит, уже больше ни на что и не годимся, как только кричать кукареку?  Так знай же, о, Витя, что и мы, петухи, тоже были некогда людьми! Наш царь, великий полубог Инти, был неустрашимым воином, покорившим почти весь мир. И не было на всей Земле никого, кто мог бы сравниться с ним красотой и доблестью. Мы же составляли цвет царской свиты, всегда ходили в красивых пестрых одеждах, с алыми гребнями на шлемах и в сапогах со шпорами. Все молодцы как на подбор, драчуны и забияки, мы не давали спуску никому, будь то, клянусь своей малиновой бородой, хоть сам Вельзевул. Во время битвы мы восседали на прекрасных быстроногих конях и множество раз, бросаясь в сечу, наводили ужас на врага. В дни мира наши кубки звенели на пирах столь же звонко, как и мечи на полях сражений. В любовных делах нам не было равных, и не нашлось бы, пожалуй, на всей земле ни одной красавицы, которая смогла бы устоять перед нашим напором. Но самым искусным сердцеедом среди нас был наш царь Инти. Его любовные чары были столь велики, что он сумел завоевать сердце прекрасной Лалы, супруги солнечного бога Коло. И когда этот солнечный бог, обойдя дозором небосвод, скрывался за горами-океанами и распрягал там своих огненных коней, Инти начинал поджидать свою возлюбленную в своем тереме. Выждав, когда солнечный бог уснет, его супруга спускалась с неба, и они с Инти проводили ночи в любовных утехах. Мы же стояли на страже, и с приближением зари давали знать царю, что наступает час их расставанья. Солнечный бог, однако же, со временем заподозрил неладное. Ведь много раз, просыпаясь посреди ночи, он находил супружеское ложе пустым. Терзаясь ревностью, бог Солнца вглядывался во все земные уголки, но тщетно: его супруга спускалась с неба только во мраке ночи. Но однажды, о, Витя, мы здорово перепились на одной пирушке и проспали рассвет. И когда солнечный Бог выплыл над Землей в своей огненной колеснице, его жена, Лала, всё еще нежилась в объятиях Инти. Увидев их, бог Солнца разгневался, и его лицо потемнело. Со страшным громом он бросил в нашего царя свое огненное копье. Нас же он превратил в петухов, и с той поры мы, сожалея о своей нерадивости, кричим перед рассветом: «Коло! Коло!» Но, по воле бога, начинаем сбиваться, и у нас вместо «коло» получается лишь только это глупое «Кукареку!»

– И зачем ты мне всё это рассказываешь? – сказал я. – Не лучше ли приступить к делу?

– Так я же как раз и торю к нему путь, – возразил этот говорун. – Ведь любовь, о, Витя – это материя тонкая, уж не мне ли знать об этом? И вот что я тебе скажу, о, благородный юноша: попробовал бы только какой-нибудь негодяй, в моем курятнике, подкатиться к моей курочке…

–  Не пойму, к чему ты клонишь?

Петух выгнул грудь колесом.

– Так ты полагаешь, что дядя Петя совсем ослеп, и ничего уже со своего шестка не видит? Ошибаешься, о, Витя. Очень сильно ошибаешься… Хоть дядя Петя и не молод – но зрение у него еще, слава богу, как у орла! И вижу я дальше, чем ты думаешь. Вот, к примеру, скажи мне, зачем это ты позавчера залез с биноклем на ореховое дерево, и просидел на нём до самых сумерек? А вчера под вечер ушел с этой девчонкой, что влюблена в тебя по самые уши, к реке? Или, быть может, ты полагаешь, будто бы я ничего знать не знаю, и ведать не ведаю о вашем коте Василии? Хе-хе! Всё, всё знаю!

–  И что же ты такого знаешь, о, петух?

–  А то и знаю. И кто заколдовал твоего дядю и его невесту, и как их вызволить из беды. Всё знаю! Однако есть, о, Витя, в этом деле одна закавыка, которая может нам всё испортить.

Петух замолчал, раздуваясь от важности.

– Какая закавыка? – поторопил я. – Ну, не тяни.

– Твоя бабушка.

Я, конечно, тут же вступился за свою милую бабусю:

–  И чем же это, интересно знать, не угодила тебе моя бабушка?

– Да как тебе сказать… – уклончиво молвил петух. – В общем-то, она женщина неплохая, ничего худого о ней сказать не могу. И корму задаст, и курятник почистит… Однако слышу я вчера, как она твоему дедушке и говорит: стар, мол, уже наш петух стал. Не пора ль отрубить ему голову и сварить из него суп? А твой дедушка и отвечает ей на это: отчего же, мол, и не отрубить? Давно уже, дескать, он супа с петухом не едал. А это, согласись, о, Витя, не может меня радовать. И, если я попаду в суп, то твоему делу помочь ничем не смогу. 

Я вынужден был согласиться с доводами этой говорливой птицы.

– И что же ты предлагаешь?

–  Схорониться до поры до времени.

–  Где?

Петух поднял крыло, как палец:

– На чердаке! Там меня никто не найдёт. Отнесешь меня туда, насыплешь мне пшеницы или кукурузы, чтобы мне было чего поклевать, а как стемнеет, приходи, и мы с тобой отправимся к тому типу, что разбивает чужую любовь. Ведь нет, о, Витя, на свете большего зла, чем разрушать счастье влюбленных…

Пока петух не разразился очередной сентенцией, я взял его на руки и отнес на чердак. Затем набрал пшеницы в баночку из бабушкиных закромов и, взобравшись по приставной лестнице наверх, насыпал ему корму. Закрыв за собой чердачную дверь на крючок, я спустился на землю.

Больше в этот день ничего примечательного не случилось. Разве что, раза два-три прибегала Людка и, с горящими от возбуждения глазами, делилась со мной своими впечатлениями о вчерашнем «чуде». Она пыталась выудить из меня какую-нибудь информацию о заколдованных влюблённых и разузнать о моих дальнейших планах, да только не таковского напала. Потом, заметив нашего кота, шагавшего куда-то в тени абрикоса, бросилась к нему с радостным воплем: «Васенька! Вася!» Но «Васенька», резонно рассудив, что его желают взять на руки, чтобы тискать и гладить по шерстке, бросился наутёк, и вскоре был уже вне зоны досягаемости от её телячьих нежностей – то есть на дереве. А вскоре мне довелось стать зрителем небольшого представления, которое устроила бабушка, разыскивая невесть куда запропастившегося петуха, причём к этому процессу она сумела подключить и дедушку.

– Как в воду канул! – недоумевала бабушка, простирая руки к небесам. – Как будто знал, что мы хотим ему голову отрубить!

Когда на землю опустились сумерки, я, как и было условлено, снял петуха с чердака и отнес в сад. Здесь говорящая птица выпорхнула из моих рук и, сев на ветку абрикосы, заговорила:

– Пора приступать к делу, Витя! Видишь ли ты в моем хвосте это большое пестрое перо?

– Ну, –  сказал я. – Вижу. И что с того?

– Красивое, не так ли?

– Так ли.

– Вырви его.

– Зачем?

Петух торжественно провозгласил:

– Это перо о, Витя, не простое перо, а волшебное! Если ты взмахнешь им перед дверью какого-либо дома, перед тобой падут все затворы, и ты сможешь войти внутрь, сам, оставаясь при этом невидимым. Так вот, сейчас мы отправимся к одному типу, который заколдовал твоего дядю и его невесту, и поглядим, что он там ещё затеял. Если, конечно, ты не передумал выручить их из беды.

Я вырвал перо из хвоста петуха и сказал:

– Я готов!

Мы прошли огород, перешли межу, поросшую лопухами, и вышли на улицу позади нашего дома. Шагах в тридцати от нас стояла старая облупленная мазанка, и петух сказал мне, чтобы я двигался к ней. Я взял его на руки, прошел по улице, вошёл в заросший бурьяном двор, и оказался перед низкой покосившейся дверью. Желая проверить чудодейственную силу волшебного пера, я взмахнул им, и дверь отворилась. Войдя в узкий чулан, я увидел вторую дверь, из-под которой пробивалась полоска желтого света. Я открыл её и попал в маленькую комнатёнку. Под закопчённым потолком висела тусклая лампа. Замызганный стол был заставлен какими-то баночками и склянками. На лавке, покрытой рваной дерюгой, восседал угрюмый старикан и тер крючковатыми пальцами продолговатый предмет, бормоча какую-то абракадабру. Густые тени лежали по углам хибары, придавая ей зловещий вид – казалось, там затаились лохматые чудища. Сам колдун, одетый очень неряшливо, казался настоящим исчадием ада. Череп у него был большой и продолговатый, похожий на дыню, отливающий желтизной и абсолютно голый. Длинный изогнутый нос выходил из лохматых бровей, словно клюв птицы. Глаза – колкие и недобрые – злобно горели на его костлявом лице.   

– Кала, бала, мала… – бормотал чародей, елозя предмет, который он держал у себя на коленях, и при каждом его движении по стене шевелилась густая тень.

– Ишь, как старается, – насмешливо сказал петух.

Я поднес палец к губам, но мой проводник произнес самым беззаботным голосом:

– Не беспокойся, Витя. Мы для него сейчас – все равно, что бестелесные духи. Он нас не видит и не слышит.

– Буги, муги, гуги, – бубнил старик.

– А что это он делает? – спросил я у дяди Пети.

– Вызывает джина из волшебной лампы, – пояснил петух. – Совсем уже замучил бедолагу.

– Маара, паара, даара… Явись предо мною, о, Аль-Амин!

Из лампы послышалось недовольное урчание.

– Повелеваю тебе силами сотворившего этот мир, луну и звезды, – сердито заскрипел колдун, – вылезай уже, наконец, негодный раб, из своей проклятой колбы!

Из лампы донесся вздох, и мне почудилось, что я расслышал слова: «О, Элохим! Достал уже!» Потом раздался свист, шипение, и из волшебной лампы забила струя дыма. Разрастаясь, она стала сгущаться в плотное облако, постепенно принимая облик человеческого существа. И вот посреди комнаты уже стоит в небрежной позе, почти касаясь бритой головой потолка, великан в темно-синих шароварах, с мощным обнаженным торсом.

– Ну, и чего тебе от меня опять надобно, Бустард? – грохочущим голосом заговорил джин. – Сколько можно дергать меня по пустякам? Почему тебе не живется спокойно, как всем добрым людям? И когда ты уже, наконец, угомонишься и дашь мне покой?

– Так-то ты ведешь себя передо мной, своим господином, о, джин? – хмуро ответил ему колдун. – Разве не обязан ты выходить из своей лампы по первому же моему зову и, почтительно скрестив на груди руки, с покорно склоненной головой, безмолвно ожидать моих повелений? А, услышав их, произнести в ответ: «Слушаюсь и повинуюсь, мой господин». После чего, не мешкая ни секунды, в точности исполнить мой приказ и, убравшись обратно в свою лампу, сидеть в ней, пока тебя не вызовут снова? Но вместо этого ты заставляешь меня тереть этот сосуд едва ли не до дыр и звать себя помногу раз, как самого нерадивого слугу. А когда ты, наконец, являешься после долгих проволочек, то предстаешь предо мной в этой расхлябанной позе и позволяешь себе дерзить мне! Мне! Своему владыке! Стерегись же, о, неразумный джин! Не забывай, что ты – мой раб! Смотри, как бы тебе не пришлось потом раскаяться!

– Хо-хо! И что же ты сделаешь со мной, о, Бустард? – колко осведомился великан. – Запечатаешь в этой лампе и забросишь на дно морское? Так ведь я уже бывал там, и не раз. Так что прибереги свои угрозы, о, старый плут. И вот что я тебе скажу: лучше уж мне лежать на дне морском, чем рыскать по белу свету, выполняя поручения всяких негодяев вроде тебя.

– А-а! Так вот, значит, как ты запел… Но, впрочем, оставим этот разговор: как видно, от длительного заточения в лампе твой характер вконец испортился. Вот потому-то ты и стал таким несносным. Однако же я вызвал тебя не затем, чтобы препираться с тобой по пустякам, но по весьма важному делу.

– Да? И по какому же? Чего тебе еще не хватает в твоей жалкой жизни? Золота? Власти? Красивых наложниц? Или, быть может, ты хочешь, чтобы я возвел для тебя замок, который затмил бы своим великолепием дворец царя Соломона? Говори же, не стесняйся, о, Бустард. Ведь за последние три тысячи лет люди не изменились. Они по-прежнему гоняются за миражами. Никто и не подумает о жемчугах, все алчут навоза…

– Оставь свое глупое пустословие, болтливый джин и выслушай же меня, наконец! – раздраженно прервал великана старик.  – Есть одна девушка…

– Ага! Так, значит, ты опять домогаешься какой-нибудь красотки, о, блудливый старикашка?    

– Да умолкнешь ли ты, наконец?

– Слушаюсь и повинуюсь! – ответил джин саркастическим тоном, склоняя голову и складывая руки на груди крестом. – Итак, продолжай: у тебя на примете опять появилась какая-нибудь невинная девица, которую ты желаешь увлечь в свои похотливые сети.

– Ты все толкуешь превратно, о, джин, и во всем усматриваешь лишь только одну дурную сторону, в то время как дело обстоит как раз наоборот. Я, напротив, хочу вызволить девушку из постигшей её беды, вернув ей прежний облик.

– А! Понимаю, о, мой великодушный господин! Ты хочешь вызволить девушку из беды, в которую сам же её и вовлек?

– А что мне оставалось делать? – сказал чародей. – Ведь любовь зла.

– Значит, речь идет о той самой Машеньке, которую ты некогда просил меня перенести к себе на ложе любви, чтобы сделать её куклой для твоих низменных наслаждений? Скажи, и не надоело ли тебе, о, старый ты греховодник, рыскать чёрным вороном по белу свету, высматривая себе юных красавиц?

– И что у тебя за манера такая, подбирать самые неблагозвучные слова? – проворчал колдун, топорща брови. – Разве нельзя облечь свою речь в приятную форму? Ведь ты же знаешь, как было дело. Всё шло уже к их свадьбе, и я с ума сходил от ревности. Вот и погорячился чуток. Но теперь-то я хочу исправить свой промах и снять заклятие.

– Ну, так и сними – кто тебе не даёт?

– Ты же прекрасно знаешь, что я не в состоянии сделать это. Иначе зачем бы я стал звать тебя.

– И чего же ты хочешь?

– Чтобы ты расколдовал Машу Сметанину, чего же ещё! – злобно просвистел колдун.

– А жених пусть так и остаётся котом?

– Да.

– Понятно! – сказал джин. – Ведь если снять чары с обоих, они поженятся, а ты опять останешься с длинным-предлинным носом, не так ли? Так что твоё благородство распространяется только на девушку, но отнюдь не на её жениха.

– Послушай, Аль-Амин! Разве ты не должен повиноваться мне? Ведь ты – мой раб, а Я – твой господин! Так делай, что тебе велят, и поменьше болтай.

– А если нет?

– Ты что же, глумишься надо мной, о, дерзкий джин?

– От тебя ничего не скроешь, мой господин. Твоя проницательность известна всему миру.

– О, дьявол! Так скажи мне тогда, зачем я вызвал тебя? Чтобы выслушивать твою пустую говорильню?

– Что ж, если мои слова кажутся тебе пустыми, я, пожалуй, вернусь в свою лампу. В ней я, по крайней мере, буду избавлен от необходимости видеть твою мерзкую рожу.

– Так сгинь же, с глаз моих долой, негодный раб!

– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, – сказал великан, отвешивая чародею насмешливый поклон.

С этими словами он стал превращаться в облако пара, и оно втянулось в волшебный сосуд. Бустард отложил лампу в сторону и, негодуя, воздел руки к пыльному потолку:

– О, времена! О, нравы!

Он всё еще стоял в этой драматической позе, когда в сенях раздался грохот упавшего ведра, сопровождаемый площадной руганью. Затем дверь отворилась, и на пороге возникла Долдона – сухощавая баба с растрепанными волосами и с лицом цвета свежевспаханной земли. На ней была рваная кофта и темная грязная юбка в репяхах, с мокрым пятном, растекшимся от низа живота и до колен. Кривые чумазые ноги без чулок походили на клюшки. Очумелые глаза горели, как у кошки, а на сизых, словно у покойницы, устах растянулась длинная бессмысленная улыбка. Игриво вертя плоским задом и поводя плечами, она подняла руки, по-цыгански завинтила пальцами и затянула сиплым голосом:

Жениха хотела, вот и залетела,

Ла-ла-ла-ла-ла-ла…

– Опять надралась, – проворчал колдун, награждая женщину непристойным эпитетом.   

– А шо такое? Я шо, не имею права культурно отдохнуть? – Долдона удивленно выкатила пьяные зенки. 

Вспыхнувший затем скандал, дети мои, я вам описывать не стану. Замечу только, что Бустард дал Долдоне несколько увесистых тумаков, загнал её пинками в чулан и запер её на засов. Она поорала там немного и угомонилась.   После этого волшебник разделся догола. Он взял со стола жестяную коробочку, открыл её и натёрся какой-то бурой мазью. Его хилое костлявое тело стало как-то чудно выгибаться и покрываться перьями; наконец он превратился в ворона, взмахнул крыльями и вылетел из комнаты в открытое окно.    

Глава третья

Аль-Амин

Я взмахнул волшебным перышком, и мы опять стали видимыми.

– Ну и дела! – воскликнул я. – Выходит, этот колдун наложил заклятие на дядю Васю и на тетю Машу, а сам превратился в ворона, и улетел куда-то, заперев жену в чулане! И как же мы теперь будем вызволять влюблённых из беды?

– Положись на дядю Петю, мой мальчик! Положись на дядю Петю… – хвастливо произнес петух. ­– Уж коли дядя Петя берется за дело, он всегда добивается своего.

С этими словами он соскочил с моих рук и стал расхаживать по комнате, что-то обдумывая. Наконец поднял крыло вверх – очевидно, некая мудрая мысль посетила его петушиную голову:

– О! А давай-ка попробуем вызвать джина из волшебной лампы. Быть может, он нам и поможет. Ну-ка, парень, бери в руки эту посудину, и начинай: «Кала, бала, мала…» Ну, и так далее, по тексту.

Предложение петуха показалось мне дельным. Я взял волшебную лампу и, потирая ее, начал приговаривать слова заклинания, подслушанные у мага.

– Ну, что там еще такое, о, боги? – раздался через некоторое время утробный глас из лампы. – Ни минуты покоя… Ну, ни минуты покоя…

Послышался свист и из лампы вырвалась струя пара – и вот джин уже стоит перед нами.

– Кто меня звал? – загудел великан громовым голосом.

– Мы, – сказал я.

– Кто это – мы?

– Я, и этот вот синьор, дядя Петя.

– Чьи предки, замечу, кстати, были приближенными великого царя Инти, – вставил петух. – И, следственно, в моих жилах течет голубая кровь.

– О! Говорящая птица! – воскликнул джин. – Её-то нам как раз тут и недоставало! А я уж думал, нынче перевелись говорливые петухи. Ну, и зачем же вы пожаловали ко мне?

– Дело в том, – начал петух.

– Погоди, – сказал великан. ­– Пускай скажет мальчик.

– Дело в том, – начал я, – что Бустард заколдовал дядю Васю и тетю Машу. А мы хотим расколдовать их, но не знаем, как это сделать. Вот мы и подумали: а не согласитесь ли вы, уважаемый джин, помочь нам в этом деле?

– То есть, вы не повелеваете мне, а просите? – уточнил Аль-Амин.

– Да. Мы просим вас.

– А разве вам неизвестно, что джин является рабом всякого, кто завладел этой волшебной лампой и знает тайное заклинание? И, таким образом, вы можете приказывать мне, а не просить?

– Ну, то было в давние времена, – возразил я, – а нынче рабства уже нет. Даже в такой дикой стране, как Соединенные Штаты Америки – и то с этим покончено.  

– Да! – сказал джин. – Свобода – это славная штука!

– И что же из этого вытекает? – подтолкнул я.

– И что же?

– А то, что если влюбленные заколдованы – мы должны сделать всё, от нас зависящие, чтобы освободить их от злых чар и вернуть им человеческий облик, так?  

– Да ты, как я погляжу, ловкий политик, – улыбнулся Джин.

– Значит, Вы расколдуете дядю Васю и тетю Машу?

– Нет.

– Но почему же? Разве вам трудно это сделать?

– Нисколько, – сказал Аль-Амин.

– Так отчего же тогда вы не хотите им помочь?

– Ты, как я погляжу, добрый мальчик, – ответил Джин с ласковой улыбкой. – У тебя честное сердце и ясные глаза, еще не замутненные завистью и ложью. Да, этот мир еще не успел испоганить тебя, и поэтому я кое-что тебе объясню.

Тут великан уменьшился в росте и присел на скамью.

– Садись-ка, потолкуем.

Я уселся около джина, и мне показалось, что рядом со мной сидит мой школьный товарищ – такой же простой мальчишка, как и я сам.

– Видишь ли, Витя, когда-то, давным-давно, на заре сотворения мира, Бог создал и первых людей, и это было сообщество титанов. Эти создания были огромного роста, прекрасно сложены, и их тела светились золотистым светом, как бы вложенные в некие сияющие коконы. Бог дал этим людям бессмертие и щедро одарил их самыми разнообразными талантами. Они могли летать по воздуху, менять свой облик, создавать дворцы и даже целые города одной лишь силой мысли. Среди них, о, Витя, – и я тоже был одним из этих древних людей – было немало выдающихся художников, архитекторов, музыкантов и поэтов. Ведь, создавая нас, Творец желал, чтобы мы были ему добрыми помощниками во всех его делах. Направляемые и поучаемые нашим Создателем, мы научились даже творить свои собственные миры. Но чем полнее мы ощущали в себе божественную мощь – и творческую, и телесную, тем горделивей становились. Ведь мы не ведали никаких болезней, никаких превратностей судьбы, с которыми сталкивается ныне каждый человек. Силы наши казались нам безграничными, и мы уверовали в то, что сами являемся богами. И эта наша гордыня была столь велика, что мы бросили вызов Богу. Нет, мы не восстали против нашего Творца, ибо не питали к нему вражды. Просто мы не пожелали ходить божьими путями, а захотели жить по-своему, чтобы нами не управлял никто, пусть даже это будет и сам Господь Бог. Но по мере того, как росла наша гордыня, божественный ореол вокруг наших тел тускнел и тускнел, пока не исчез совсем. Множество раз Бог пытался достучаться до наших сердец. Он говорил нам, что вся наша мощь – вовсе не наша, она исходит лишь от Него одного, и, предоставленные сами себе, мы лишимся всех божественных сил. Все, чего желал от нас Отец наш Небесный – так это чтобы мы оставили, наконец, свою гордыню и стали смиренными, как и он сам. Но как раз этому-то мы и противились больше всего на свете. И потому Божии слова все слабее просачивались в наши сердца, а затем мы и вообще перестали слышать Его голос. И, увидев это, Создатель смёл нас с лика Земли. Одних из нас он отправил в места отдаленные, недоступные для людских взоров. Другим дал разные испытания, чтобы мы осознали всю глубину своего падения и затем снова, если захотим, обратились к Нему. Меня же он заключил в эту лампу и повелел служить тем, кто будет ею владеть. Но она чаще всего попадала в руки к разным негодяям. Никто не просит у меня ни ума, ни просветления сердца, сокровища Неба им не нужны. Все алчут одного: власти, золота, наслаждений .  

Тут джин умолк, и мне казалось, что мысль его витает где-то далеко-далеко. Когда он заговорил вновь, голос его был полон неподдельной горечи.

– Находясь в этой лампе, я в полной мере испытал всю глубину своего падения. Но при этом Бог не отобрал у меня своих божественных сил – о, нет! Ах, если бы он только сделал это…

Он погрузился в мрачные раздумья. Потом заговорил опять.

Смотри, о, Витя! Вот свинья в хлеву. Она не может быть несчастна оттого, что ей не дано играть на рояле, и она и без музыкальных талантов вполне довольна собой. И слепой червь, пресмыкающийся в навозе, не огорчается тем, что не может парить, как птица, в небесах. Но каково это – чувствовать, что твои силы бьют через край, что ты способен свернуть горы и… не иметь возможности даже и пальцем пошевелить! Желать распрямить могучие крылья, взлететь выше солнца – а вместо этого, год за годом, столетие за столетием, прозябать в одиночной темнице со связанными крыльями… Понять это, о, Витя, может лишь только джин, просидевший, в волшебной лампе не одну тысячу лет…

Горемыка вздохнул – тяжко, протяжно, и как-то совсем уже по-стариковски.

– …Но вот, наконец-таки, один раз в тысячу или, может быть, даже в три тысячи лет, эта лампа попадает в руки к людям. И что же? Ты ждешь, не дождешься, когда тебе дадут наказ, достойный твоего гения. Тебе хочется свершить нечто небывалое, грандиозное и непременно светлое – такое, от чего люди станут добрее сердцем. Ты видишь уже и прямые пути, которые могли бы привести людей к счастью. И готов даже взойти ради них на крест. Но вместо этого почти все они упорно двигаются своими кривыми стезями к чёрным ямам зла. И, чтобы вернее упасть в них, обременяют меня своими нелепыми просьбами. Тому, слышь, подай ящик золота, этому подгони дворец с гуриями. И, поверишь ли мне, о, Витя, за все эти пять тысяч лет никто, никто еще не попросил у меня о том, чтоб я помог ему стать честнее, смиренней, сердечней. Нет, все желают лишь только насытить свою алчность, похоть и честолюбие, чтобы раздуваться от спеси, как мыльные пузыри.

Я – возьми, и брякни ему:

– А разве и вы не вели себя также перед Богом?

Аль Амин посмотрел на меня острым и, как мне показалось, немного удивленным взглядом.

– Да, бьешь ты крепко, парень, – проворчал он, задумчиво потирая подбородок, – Прямо наповал…

Я понурился – и дернуло же меня выскочить со своим языком!

– Но ты прав, – произнёс Аль-Амин. ­­– Сидя в своей лампе, я понял, что и мы в глазах Творца похожи на надутые чванством пузыри…

­– И, выходит, Ваше наказание было справедливым?

– О, нет! Нет, и еще раз нет! ­– гневно воскликнул джин.

Он сурово нахмурил брови.

– Смотри, о, Витя: Бог хотел, чтобы мы шли по жизни предначертанными им путями. Любящий Отец, он одарил нас всевозможными талантами, и нам оставалось лишь только их развивать. Поначалу всё так и было. Но на каком-то этапе мы, почуяв свою силу, захотели выйти из-под его опеки. Но ведь Бог (он же всевидящ, не так ли?) такую ситуацию должен был просчитать. Ведь нечто подобное сплошь и рядом случается и в вашей жизни. Родители желают для своих детей одного – а те, подрастая, сворачивают совсем на другую колею. Разве не так?

– Ну, да. Ты, например, хочешь играть в хоккей – а тебя бац, и отдают в музыкальную школу… Или, ещё хуже того, определяют в кружок бальных танцев. Брр!

– Вот, вот! – подхватил Аль Амин. – Вот тут-то ты и начинаешь брыкаться, и делать всё наперекор! Но ведь, в вашем случае, вами руководят родители. Ты знаешь, что они и мудрее тебя, и сильней и, главное, любят тебя и стараются для твоего счастья. А у меня-то, кто нынче в командирах ходит? Шельмец Бустард?! Вот где мука, мука смертная! Вот где, Витя, настоящий ад! Ты и вообразить себе не можешь, какая горькая обида вздымается в груди у джина, когда он слышит повеление какого-нибудь ничтожества, вроде этого колдуна! И, причем, ты уже наперед знаешь, что добром эта его затея для него не окончится, что эта его блажь ему же боком и вылезет. Но все равно обязан исполнять!

– Ой, ли? – лукаво заметил я.

– А, так ты, значит, уже подсмотрел? – сказал Аль-Амин с мягкой улыбкой. – Уж, не с помощью ли этого пера, которое ты сжимаешь в руке?

– Ну да.

– А надоело мне, Витя, бегать на побегушках у всяких каналий. И вот что я тебе скажу: уж лучше пусть Творец лишит меня всех своих даров – а быть рабом я все равно больше не желаю!

Мы помолчали.

– Не желаю – и точка! – сердито воскликнул джин, как будто с ним спорили, и даже пристукнул кулаком по своему колену.

Он снова насупил брови – видать, здорово-таки уже у него нагорело на душе. И точно – не прошло и пяти секунд, как Аль-Амин застучал себя кулаком по груди:

– Вот тут уже всё перегорело, понимаешь? Перегорело и мхом поросло!

Он невесело поджал губы, но, впрочем, ненадолго:

– И, знаешь, какую я подметил черту у всех этих своих повелителей?

– Нет.  

– Неблагодарность!

Он вдруг придвинулся ко мне, по-братски опустил на моё плечо руку и горячо зарокотал в самое ухо:  

– И я тебе так скажу, о, Витя: люди, по большей части своей, мелочны, злы и неблагодарны. Почти все они желают получить больше того, чего они стоят на самом деле, и напрягаться при этом как можно меньше. Я для них – это волшебный дым, волшебная палочка, что угодно, но только не человек с бессмертной душой. Выполнил их причуду – и… дуй назад в свою лампу. Вот ты стараешься для них, стараешься, в лепешку готов, иной раз, расшибиться –  а никто тебе потом даже и спасибочки не скажет.

– Мы, скажем, – пообещал я Аль-Амину. – Обязательно скажем. И я, и моя бабушка с дедушкой, и дядя Вася с тетей Машей, и дядя Петя. Вот честное-пречестное слово, мы все скажем вам огромное-преогромное спасибо, товарищ джин. И пригласим Вас на свадьбу к дяде Васе и к тете Маше. Будете у них шафером. Вы только расколдуйте, пожалуйста, жениха и невесту, а?

Аль-Амин с улыбкой погрозил мне пальцем:

– А ты, я вижу, не так уж и прост…

Он потянулся, делаясь выше ростом, и поднялся с лавки.

– Надоел я, видать, тебе уже со своими стариковскими разговорами. Однако и ты меня понять должен. Шутка ли: просидеть в лампе пять тысяч лет, и за все эти годы ни с кем не перемолвится ни словечком. И вдруг – ты! Честный человек! Вот меня и понесло. А насчет твоей просьбы я тебе скажу так. Можно было бы, конечно, даже хоть и сейчас расколдовать этих влюбленных. Для меня это, о, Витя – раз дунуть. Однако же не могу.

– Это почему же? 

– Зарок такой себе дал: не исполнять ничьих повелений, хоть даже и самого господа Бога. Ибо я – свободный человек! Это, во-первых.

– А просьб? Мы же Вас просим, а не повелеваем!

– Ну, насчет просьб, врать не стану, я зарока себе пока не давал…

– Вот видите! – ухватился я.

– И, по этому пункту мы могли бы ещё с тобой столковаться, – невозмутимо продолжил Аль-Амин, – но есть еще и пункт номер два! 

 – И что же это за пункт?

Аль-Амин поднял палец, как мой петух крыло, и я понял, что он готовится преподнести мне какую-то мудреную сентенцию. И точно, его голос наполнился менторскими интонациями:

– О! Слушай же, Витя! Есть в этом мире один непреложный закон! Если человек получает что-то задаром – он этого не ценит. А вот когда он упрется рогом, да потрудится до седьмого пота…

Эх, поставить бы рядом с ним мою бабушку – любо дорого было бы на них посмотреть! Ту тоже хлебом не корми – а только дай меня поучить уму-разуму.

­– Я готов, товарищ джин! – воскликнул я, не удержавшись от школярского сарказма. – Где у вас тут лопата? Что нужно копать? Давайте, я потружусь до седьмого пота, поупираюсь рогом в какой-нибудь дуб, а Вы, тем временем, расколдуете дядю Васю и тетю Машу!

– Ты смотри, умник какой выискался, – усмехнулся Аль-Амин. – Еще и подначивает. Ты что же, думаешь, работа только в огороде бывает? Нет, сударик ты мой, ты сам, сам должен пойти и вызволить влюблённых из беды.

– Пойти – но куда? Не зная куда?

– О! Вот это уже вопрос по существу!

Аль-Амин поднял ладонь, дунул в неё, и в его руке оказался пергамент. Он развернул его.

– Смотри: вот это – Чародейка. Тут – видишь, это место помечено крестиком, – ты найдешь лодку. Поплывешь в ней по Белому Озеру, а из него, по гусиной протоке, попадешь в озеро Перепелиное, и тут, в камышах – гляди внимательнее, парень! – свернешь в Ореховый ерик…

– Да нет там никакого ерика, – возразил я. ­­– Сколько раз мы с дедушкой ловили рыбу в этих местах на его лодке – и никакого ерика я там не видел.

– Верно, ­– кивнул джин. – Потому как он скрыт от людского ока волшебными чарами. Но тебе будет дан знак. Из камышей выплывет чёрная утка со своим выводком.  Приметь то место, откуда она выплыла – и, не мешкая, сворачивай туда же. Да гляди в оба, не прозевай!

– Ну, а дальше-то что?

– А дальше вот что. Выйдешь из Орехового ерика на озеро Кукуево, причалишь к берегу. И если кто повстречает тебя там, да начнет расспрашивать, кто мол, таков, да куда путь держишь, отвечай, что ты друг Аль-Амина из волшебной лампы и идёшь к Фундуку Кукуевичу. И как отведут тебя к нему, расскажи ему всё без утайки о своём деле. Он мужик головастый, подсобит. Погостишь у него недельки две-три…

– Да вы что! – вскричал я, подскакивая с лавки. – Какие недельки две-три! Да меня бабушка с дедушкой живьём съедят! Тут если на час-другой где задержишься – и то тебя потом так конопатят!

– Ну, на этот счет ты не тревожься, – успокоительно сказал джин. – В тех мирах время течет по другим законам. И, пока ты будешь находиться там – здесь пройдет минут тридцать-сорок, не больше. Усёк?

– Да.

– Итак, твоя цель – попасть в край Зачарованных Невест, найти там тётю Машу, вернуть её домой и снять заклятие с влюблённых.

– Но как?

– Всему свое время. Об этом ты узнаешь в свой срок. Однако и у меня будет к тебе одна просьба. Уважишь?

– Какая просьба?

– Видишь ли, о, Витя… Невмоготу мне уже стало жить в доме этого Бустарда и видеть его мерзкую рожу! Надоело! Вот он уже где у меня сидит!

Аль-Амин поднёс к горлу ребро ладони.

– Ну – и?

– И, как только ты расколдуешь жениха и невесту – приходи сюда невидимым образом и забери отсюда волшебную лампу, ради всех святых.

Я призадумался. Конечно, мне хотелось помочь бедному джину. Но, с другой стороны, он подбивал меня на воровство. Видя мои колебания, Аль-Амин не стал давить на меня – верный своим принципам, он оставлял мне свободу выбора.

– Ну, ладно, пойду я, пожалуй, – зевнул он. – Да и вам пора в путь…

Мой взгляд зацепился за жестяные коробочки, стоявшие на столе. В одной из них лежала бурая мазь, которой натирался колдун, а во второй было какое-то красноватое зерно…

– А это что такое? – спросил я у джина.

– А это зерно волшебной травы чингиль, – пояснил мне Аль-Амин. – Поклевав его, Бустард из черного ворон снова превращается в человека.

Продолжение 2

– Карманов!

– Я!

– Так. Хорошо, друже. Садитесь.

– Костылев!

– Есть. 

– Так… Хорошо… Очень приятно.

Нуль ставит в журнале жирную точку и, с медовой улы­бочкой на своей лисьей мордочке, поднимает свою лысую голову. На нем – темно-синий китель и широченные флотские брюки, очевидно, до­став­шиеся ему в наследство от прадедушки, принимавшем участие в русско-японской войне. Брюки коротковаты, и между штанинами и тяжелыми допотоп­ными ботинками можно увидеть желтенькие кальсоны, приводящие всю нашу группу в неописуемый восторг. Нуль старомоден, как динозавр и очень склочен. На его носу поблескивают маленькие очки, способные заинтересовать ценителя антиква­ри­ата. Лысина у него примечательна тем, что на ней темнеет клок щетины, смахивающий очертаниями на остров Шри-Ланка. Говорит он высоким певучим голосом, который, впрочем, в иные моменты срывается на петушиные обертоны. Таков наш «классный папа», Николай Александрович Румянцев по кличке Нуль.

Николай Александрович одаривает меня лучезарной улыбочкой:

– Смотрите, какой вы приятный молодой человек. Ну, так как у вас дела, друже?

– Нормально.

– Хвостов нет?

– Нет.

Румянцев перелистывает страницы журнала и с сожалением вздыхает:

– Смотрите-ка… Действительно, нету…. Ну, что ж… Лад­но, друже, садитесь. Король!

– Я-а ту-та… – приторно-сладеньким голос­ком отзывается Вячеслав, он же Шпингалет, слегка отрываясь со стула.

Нуль отрывает взгляд от журнала и по-отечески ласково смотрит на Славу. Слава отвечает ему обворожитель­ной «сыновней» улыбкой. Очень приятная картина. Слышится смех.

– Кто это, Слава? – спрашивает Нуль, прекрасно видя, что перед ним именно Слава, а никак не Петя и не Вася.

– Ну да.

– Хи-хи,– смеется Нуль.

– Хи-хи,– почтительно вторит ему Вячеслав.

– Ну, так как же у вас дела, друже?

– Да, вроде бы, ничего…

– Так, говорите, ничего? – лыбится Нуль. – Значит, у вас нет хвостов?

– Хвостов? – Шпингалет дурашливо озирается на свой зад. – Каких хвостов?

По ходу «пьесы» подаются веселые реплики с мест:

– Что, что? Хвостов?

– Где?

– У Короля в штанах!

– Так сколько же у вас двоек, друже? – интересуется Румянцев.

– Пока что две,– посмеиваясь, отвечает Шпингалет.

– Да? А по моим данным пять…

– Ну что вы, что вы! – Слава вскидывает руки.

– Ну, хорошо, идите сюда, друже… Давайте, будем считать ваши хвосты вместе.

– Ну что ж, давайте,– не возражает Вячеслав.

Игриво посмеиваясь, он подходит к Нулю и заглядывает в журнал.

– Так… – Румянцев листает страницы. – По деталям машин – раз?

– Ра-аз… – охотно соглашается с ним Шпингалет.

– Так… Хорошо… По черчению – два?

– Два-а…

– Так… Отлично! По сопромату – три?

– Три-и.

– Ну, смотрите, как хорошо,– от всей души радуется Нуль.– По ДВС – четыре?

– Как – удивляется Слава. – И по ДВС тоже?

– А вы что же, и не знали?

– Понятия не имел!

– Вот, взгляните-ка,– радостно хихикает Нуль. – Совсем свеженькая!

– Да, действительно… – Слава озадаченно чешет затылок. – Еще совсем свеженькая… Только-только получил!

– Так как же это вы, друже, так опростоволосились?

Слава пожимает плечами:

– А кто ж его знает! Сам не пойму.

– Наверное, не хотите учиться, а только пьете дурное зелье и танцуете с шальными девками буги-вуги,– посмеивается Нуль.

– Ну что вы, что вы, Николай Александрович, как можно!

На лице Нуля – сладчайшая улыбка:

– Наверное, думаете: «Э, зачем мне эта учеба! Я и так проживу!»

Он встает из-за стола и начинает рассказывать одну из своих баек.

– Вы знаете, друже, был у меня в группе один такой Вася (при этих словах Нуль нежно похлопывает Вячеслава ладошкой по животу.) Здоровый, красивый, как теленок! Сколько раз я ему говорил: «Вася, милый! Не пей ты это дурное зелье! Не ходи на танцульки!» А он: «Э, что мне сделается! Я вон, какой здоровый!» А потом плакал вот такими крупными, как яблоко, слезами…

С «Камчатки», вальяжно развалившись на стуле, гудит лоботряс и матерый прогульщик Никита:

– Ну, так уж и как яблоко! Не может быть!

Тотчас отзываются веселые голоса:

– А, може, как груша?

– Чи, як айва?

– А как какое яблоко, Николай Александрович? – уточняет Емеля. – Как Семеринка, или как Джонатан?

Никита басит:

– А чего ж он плакал? 

Нуль охотно поясняет:

– Влез в пьяную драку, в пьяном угаре, из-за какой-то шальной девки, а потом получил два года исправительных работ в лагерях общего режима!

Он радостно смеется. Восхитительный старичок!

– Да-а… наставительно басит Никита. – Танцульки до добра не доведут…

– И вы так думаете? Ну, смотрите, как хорошо! Правильно! Молодец! Кто это сказал? Никитин?

– Нет. Баба Феня,– грубит Никита.

– Ну, бросьте, бросьте. И вы, я вижу, такой же шалопай, как Слава. Наверное, тоже пьете дурное зелье?

– И танцуете с шальными девками буги-вуги! – кричит Емеля

– А? Кто это сказал? Емелькин? Хорошо… А вы… – Николай Александрович укоризненно трясет лысой головой,– такой здоровый и красивый…

– Как теленок! – подсказывает Емеля.

– Правильно. Молодец… Как теленок… Смотрите-ка… Хи-хи.

– Хи-хи!

– Ха-ха!

– Хо-хо-хо!

– Чуваки, а вы слыхали: в ЦУМ завезли шикарные колеса!

– Витек, а ты куда слинял вчера со своей рыжей?

– Свалил к ней на хату.

– О, это по-нашему!

– А ведь говорят же, что ласковое теля – две матки сосет! – радостно выкрикивает Емеля одну из любимых поговорок Нуля.

Волной прокатываются насмешливые выкрики:

– А то и три!

– Бывает, и четыре!

– И даже пять!

– Конечно. Всякое бывает.

–Так неужели этому Васе обязательно надо было ходить на танцульки? – с недоуменной миной вопрошает Емеля. – Неужели нельзя было пойти в библиотеку, или в театр? 

Пошла веселая трескотня:

– Или в музей! 

– Я, например, был вчера в картинной галерее!

– А я в филармонии!

– А я в планетарии!

Румянцев согласно трясет лысой башкой:

– Вот и я тоже самое говорил Васе. А он: «Э, что мне сделается! Я вон какой здоровый! У меня третья категория по боксу!» А потом прислал из тюрьмы жалобное письмо.

Голос Емели:

– И что ж он в нем писал? Наверное, каялся, что пил дурное зелье?

– И ходил на танцульки?

– И танцевал под дикую музыку буги-вуги?

– Да, буги-вуги,– говорит Нуль. – А что?

– А ведь есть же и хорошие песни? – подает голос Сима.

– Конечно, есть! – лицо Румянцева расплывается в довольно глупой улыбочке.

– Какие, например? – откинувшись на спинку стула, улыбается Никита.

– Ну, «Из-за острова на Стрежень…» Или «Геологи». Что, разве это плохие песни?

В аудитории – буйное веселье:

– Чудесные!

– Замечательные!

– Бесподобные!

– Да, это вам не буги-вуги…

– И почему бы такие песни ни петь на танцульках? – удивленно сдвигает плечами Емеля.

Никита одобрительно гудит:

– Конечно! Можно было бы петь на танцульках «Геологи».

– Или «Из-за острова на Стрежень!»

– Или «Вдоль по Питерской…»

Раскинув руки, как оперный певец, Никита затягивает могучим густым басом:

 Э-эх, вдоль па Питерскай...  

Пробует себя в роли солиста и Емелькин:

 Эх, да вдоль по Колодезной... 

– Николай Алексанрович, а вы знаете, какую еще очень хорошую песню можно было бы петь на танцульках? – с невинным видом вопрошает Никита.

– Какую, друже,– не ожидая подвоха, лыбится Нуль.

– А вот, послушайте.

Никита начинает петь:

 Во саду ли, во огороде,
Поймали китайца,
Посадили на песок,
Отрезали яй... 

– Ну, бросьте, бросьте! Сейчас же прекратите!

Бурный смех.

Голос Емели:

– Николай Александрович, а вы слыхали, что сейчас даже шальные девки ходят на танцульки пьяные?

– Да что вы говорите?

– Да. И такую шальную девку можно прямо с танцулек тянуть в кусты!

– Вот как? – от удовольствия у Николая Александровича отвисает челюсть. – Постойте, постойте! Но ведь это же так, как говорят моряки, можно и на винт намотать?

Бузотер Емеля пренебрежительно машет рукой:

– Э! Ничего не будет! Волков бояться – в лес не ходить!

– А? Кто это сказал? Никитин?

– Верно.

– А вы что, тоже шальных девок водили в кусты?

– Ес-тес-ственно…

– Ой, друже! – качает мудрой лысиной Румянцев.– Не зная броду – не лезьте в воду!

– Э, что мне будет! – самонадеянно басит Ники­та.– Смотрите, какой я здоровый и красивый!

– Как теленок! – вставляет Емеля с дрожащими в улыбочке сочными розовыми губами.

– Вот вчера тянул я одну девку в кустах… – начинает делиться воспоминаниями Никита.

– Шальную? – уточняет Емеля.

– А то какую ж еще?

– Ну, ну…

– Так вот, затащил я, значит одну шальную девку в кусты, и…

Нуль хлопает ладошкой по столу:

– Ну, все! Сейчас же прекратите этот балаган!

Он обращается к Вячеславу:

– Так по чем же у вас пятая двойка, друже?

– Не зна-а-ю… – сладенько мурлычет Шпингалет.

– Не знаете? Ии-те-рес-но…

– Да, ин-те-рес-но.

Николай Александрович листает журнал. Вячеслав, с приятной улыбочкой вежливого благовоспитанного человека, заглядывает ему через плечо.

– Смотрите-ка! Что-то я ее не нахожу,– разочарованно произносит Нуль. – Странно…

– Да, странно… – мурлычет Вячеслав.– А почему странно?

Нуль меряет студента игривым взглядом:

– Послушайте, друже, а когда вы уже сострижете свои патлы?

– Завтра…

– Да? – Николай Александрович нежно похлопывает Славу по животу. – Так что же мы будем делать с вами, друже?

– Не знаю…– скромно хихикает Вячеслав.– Вам видней…

– Может быть, написать позорное письмо родителям?

– Ну что вы, что вы!

– Или сразу выгнать вас, к чертовой бабушке, из техникума? Знаете, как говорят моряки: «Ой, не тратьте, кумэ, силы, опускайтеся на дно?»

В защиту Короля встают самые отпетые лоботрясы – Емеля и Никита:

– Ну, это слишком круто!

– Он исправится!

– А, может быть, лучше с двух сторон? – посмеивается Нуль, расставляя руки клещами.

– Как это? Как это? – Слава опасливо пятится от «папы».

– Выгнать вас, к чертовой бабушке, из техникума,– поясняет свою мысль Нуль, ласково похлопывая Вячесла­ва по животу,– и написать позорное письмо родителям.

– Ну что вы, что вы! – восклицает Слава, вскидывая руки. – Как можно! Я исправлюсь!

Мы кричим:

– Да, он исправится!

– Он сдаст свои хвосты!

– И сострижет патлы!

– Ведь есть же и хорошие прически?

– Конечно, есть!

– Какие?

– Под Нуль, например! Что, разве плохая прическа?

– Прекрасная прическа!

– Просто изумительная!

– Даже сам Котовский такую носил!

– И Ленин!

– И Хрущев!

– А «Утро в курятнике?»

– А «Взрыв на макаронной фабрике?»

– Еще можно: «Я у папы дурачок!»

– У папы? У какого папы?

– И почему бы с такими чудесными прическами не ходить на танцульки? – не унимается Емелькин.

– Или в филармонию?

– Или в картинную галерею?

– Или в драмтеатр?

Звенит звонок. Нуль посматривает на часы.

– Ну что, пойдем на перемену, или поработаем без перерыва и закончим пораньше?

Ответом служит дружный рев:

– Поработаем без перерыва!

– Неча прохлаждаться!

– Нам хлеба не надо! – хихикает в кулачок Слава.– Нам знаний давай!

– Хорошо, хорошо,– Нуль поднимает руку. – Поработаем без перерыва.

– И уйдем пораньше,– одобрительно гудит Никитин. – В забегаловку вот-вот должны подвести свежее пиво.

Нуль с лету заглатывает наживку:

– А? Что? Пиво? Кто это сказал? Никитин? А вы знаете, что в вашем возрасте пить спиртные напитки не рекомендуется?

– А в каком рекомендуется? – интересуется Емеля. – В вашем рекомендуется?

– Ну, пару кружечек пропустить можно…– гудит Никита. – Для настроения. Сейчас об этом даже врачи пишут.

– Постойте, постойте! Где пишут?

– А везде пишут. В «Здоровье», например, пишут. И в «Юности» пишут.

Мы бузим:

– И в «Пионерской правде!»

– И в «Мурзилке».

– Да что вы говорите! Быть не может!

– Как не может? – рокочет Никита.– Я сам читал!

– И я читал! – вторит Емеля.

– Ну, бросьте, бросьте вы эту подкулацкую болтовню! – машет руками «папа». – Вы знаете, какой страшный вред может нанести алкоголь вашему молодому, неокрепшему организму?

– Нет… – удивленно сдвигает богатырскими плечами Никита. – А, какой?

– Сейчас ваш организм молодой,– поясняет ему Нуль,– он растет, развивается… Вы думаете: «Э, что мне сделает­ся, я вон какой здоровый! Выпью-ка я пару кружек дурного зелья, и буду ходить пьяный». А потом в вашем организме начнут возникать различные опухоли, гастриты, язвы…

– ЧЕ-ПУ-ХА! – убежденным тоном произносит Никита.

– Постойте, постойте, как чепуха?

– А что ж это за жизнь такая? На танцульки не ходи, с шальными девками не водись, пива не пей, под дикую музыку буги-вуги не танцуй…

– Правильно! И доживете до глубокой старости. Вот когда я был на фронте…

– Кто? Вы?

– Да-а… Я.

– Хи-хи…

– Ха-ха…

– И у нас на передовой стояла цистерна со спиртом. Так некоторые отчаянные сорвиголовы тоже думали: «Э, что мне сделается! Пробегу-ка я несколько метров и наберу себе в котелок дурного зелья, а потом напьюсь, и буду ходить пьяный». Так некоторые из-за этого дурного зелья головы свои сложили!

– А вы не побежали?

– Нет,– смеется Нуль. – И остался живой.

– Всех обдурил, да?

– Что?

– Ну, так то на фронте было! – выкрикивает Емеля. – А сейчас студенту что надо? Чара и голые бабы!

– А? Кто это сказал?

– Богуненко! Он пьет дурное зелье и голяком пляшет с шальными девками под дикую музыку буги-вуги!

– Ну, бросьте, бросьте! – Николай Александрович с улыбкой смотрит на Богуненко – скромного паренька по кличке Зубрун, единственного отличника в нашей группе. – Неужели Евгений пьет дурное зелье?

Мы радостно горланим:

– Еще как!

– Глушит стаканами!

– И курит папиросы!

– И нюхает анашу!

– А потом дерется в пьяном угаре из-за шальных девок!

Нуль стучит ладошкой по столу:

– Ну, все, все! Прекратите этот балаган!

– А? Балаган?

– Какой балаган?

– Кто такой балаган?

– А что это такое – балаган?

Николай Александрович захлопывает журнал, так и не доведя до конца перекличку:

– Что такое балаган? Балаган – это сборище таких оболтусов, как вы.

– Хо-хо!

– Ха-ха!

– Скоро звонок?

– Еще 35 минут. Но Николай Александрович обещал отпустить пораньше!

– Садитесь, Слава,– говорит между тем Нуль. – И состригите свои патлы.

– Чуваки! А чо сегодня крутят в «Павлика Мороженного?»

– «Убийство лысого в подвале».

– Как? Совсем, совсем лысого?

– Нет. Только некоторыми местами…

– Ну, все, довольно! – Румянцев стучит кулаком по столу. – Запишите тему…

Меньше всего на свете нам хочется записывать какие бы то ни было темы. Никита надевает на палец кольцо, выпиленное из бронзовой гайки. Он отставляет руку, любуясь кольцом.

– А? Что? Что это у вас такое? – резко клюет Нуль.

– Кольцо

– А вы разве не знаете, что советскому студенту носить кольца не рекомендуется? Это пережитки буржуазного прошлого. Снимите сейчас же эту побрякушку.

Вертя кольцом у своего носа, Никита с отлично разыгранным недоумением говорит:

– А что тут такого? Подумаешь! Сейчас все носят.

– Нет, нет, снимите! Ведь вы же не стиляга какой-нибудь. Снимите, советскому студенту эти буржуазные побрякушки ни к чему.

– А если советский студент женат, можно ему тогда но­сить буржуазные побрякушки? – интересуется Никита.

– Ни в коем случае!

– Как? И обручальное кольцо?

– А вы разве женаты?

– Кончено.

– Вот как? И что, штампик в паспорте есть?

– А как же!

– Смотрите-ка… Когда же вы расписались?

– Вчера.

– Ну, все равно, я бы вам эти побрякушки носить не рекомендовал.

– А почему?

– Да, знаете ли, всякие бывают случаи. Вон один мой знакомый тоже надел кольцо и всем говорил: «Смотрите, какая у меня красивая побрякушка!» А потом, в темном углу, на него напали трое верзил, избили до полусмерти и отняли эту побрякушку.

– Э, чего мне бояться? – тягуче басит Никитин. – Смотрите, какой я здоровый и красивый! Как теленок! Я сам, кого хочешь, в темном углу изобью!

Нуль, протестуя, поднимает руки:

– Постойте, постойте! А один мой знакомый как-то раз хотел запрыгнуть в машину и зацепился кольцом за большой ржавый гвоздь! И только он ухватился за задний борт – машину как дернет! Так кольцо, вместе с пальцем, и оторвало!

– Постойте, постойте! – в тон ему восклицает Никита. – А недавно один мой знакомый купил на базаре красивую фетровую шляпу, надел ее на свою лысую голову и говорил всем: «Смотрите, какая у меня красивая шляпа!» А потом выпил пару кружек дурного зелья и пошел в этой шляпе на свиданку к одной шальной девке. И только он подошел к ее общежитию – как с крыши ему на голову упал большой огнеупорный кирпич. Так шляпу, вместе с головой, и размозжило!

– А шальная девка осталась жива? – уточняет Емелькин.

– Нет. Ее потом машиной задавило.

– Не той ли, у которой в заднем борту торчал большой ржавый гвоздь?

– Ага,– говорит Никитин. – Той самой.

Нуль зеленеет от злости.

– Ну, прекратите, прекратите! – кричит он, сверкая глазенками. – Вы знаете, кто вы такой?

– Я? Не-ет…

– Вы – отщепенец, враг народа, деклассированный элемент!

– Что-что? Я – дисло… кло… какой, какой элемент?

– Снимите сейчас же вашу побрякушку и выйдите вон! – ревет «папа».

– Как? Снять обручальное кольцо?

– Какое, к чертовой бабушке, обручальное кольцо! — голо­сок Николая Александровича срывается на петушиный крик, лицо покрывается пунцовыми пятнами. – Бо-сяк!

Мы покатываемся со смеху.

Представление в полном разгаре!

Окончание

– Не с квадратной – а с кубической! – поправил его другой умник.

Они стояли позади меня – один в подранных джинсах, с бутылкой пива в руке, а второй – с сигаретой в противно отвисшей губе. На их лицах играли веселенькие улыбочки. Головы у них были вроде нормальные.

Я сделал вид, что не расслышал их слов и стал спускаться в погребок.

За моей спиной бухнул наглый самодовольный смех. Не стоит связываться, решил я, хотя в груди уже закипала волна мутной ненависти к этим типам. Ведь если вступать в ссоры с каждым хамом…

Я сел за столик и заказал кружку пива с солеными орешками.

Начальник все время косится на меня, хотя повода я ему не даю. Сижу себе в уголке за компом, как мышка в норке, верстаю их газетенку, и ни во что не встреваю. Моею работой довольны. Так почему же все смотрят на меня так, словно я инопланетянин?!

Нет, долго я так не выдержу!

Ко мне за столик подсел какой-то ухмыляющийся балагур, сдул пену с пива в своем бокале и, подмигивая, брякнул:

– Выходит, кубисты были правы, когда писали свои картины? Они проницали будущее – а никто не воспринимал их всерьез!

Нигде не скроешься от этих острословов. Я встал, намереваясь пересесть за другой столик, но он ухватил меня за рукав и потянул назад:

– Да погоди ты, старина, не обижайся. Я же не хотел тебя задеть. Просто заметил чувака с необычной головой, и решил с ним потолковать. Интересно, как тебе живется с таким кубиком, а?

– А тебе что за дело? Я пью свое пиво и никому не мешаю.

– Да что ты пузыришься, старина. Я просто хочу понять тебя, вот и все.

– Для того, чтобы понять меня, – с горечью отрезал я этому шуту гороховому, – тебе надо самому заиметь такую голову.

Я не вписываюсь в стереотипы, вот в чём дело.

Люди привыкли к стереотипам, а я выбиваюсь из их рамок. Меня невозможно классифицировать и положить в какую-то ячейку на определенную полочку. Понимаете, о чём я? Меня невозможно подшить и пронумеровать.

Друзей у меня нет. Да и кто станет водиться с человеком, у которого голова квадратная?

Пока я шел домой, за мной увязалась компашка какой-то шпаны. Они тыкали мне вслед пальцами и орали: «Дядька с квадратной головой! Ой-ей!» Я шуганул их, но они все равно не отставали.

Домой я пришел взвинченный. Мне хотелось все крушить и сметать! И пусть жена только попробует вякнуть мне хоть что-нибудь! Уж тогда я ей такое устрою…

– Ужинать будешь?

– Нет! – рявкнул я, наливаясь злостью.

– Я люблю тебя, – сказала жена.

– Любишь? – переспросил я с горькой усмешкой. – С моей-то головой?

– Дурачок, – сказала она. – Я люблю тебя не за голову!

– А за что же тогда ты любишь меня?

Она обняла меня и нежно привлекла к своей теплой груди. Я почувствовал себя в ее объятиях так, как чувствует себя младенец в объятиях матери.

– Не знаю, – сказала жена. – Просто люблю, и все. За то, что ты есть.

Она поцеловала меня в губы.

По моим щекам покатились слезы.

Господи! Как это важно – услышать, что ты любим. Даже если у тебя – голова квадратная!

09.04.2010 г.