Супруги Гвоздевы

Было коло трех часов пополудни, когда Геннадий Гвоздев – молодой инженер с темными жгучими глазами, львиной гривой и очень мужественным подбородком – вошел в свою квартиру, сбросил с ног пыльные туфли, проследовал из прихожей в залу и тяжело опустился на стул.

Геннадий Гвоздев чувствовал невероятную усталость. Он сидел, опустив на колени красивые руки, и ему не хотелось не то, что вставать, но даже и пальцем шевелить.

Но лежать – все-таки лучше, чем сидеть, не так ли? Вот сейчас он скинет с себя пропыленную одежду, примет душ, слегка перекусит и… и наконец-таки приляжет!

Но что же перехватить?

Изжарить яичницу? Пожалуй… Но как? Просто – или же с ветчиной? Пожалуй, лучше все-таки с ветчиной…

Э-эх! Не хочется вставать – ан надо! Надо! Ибо Геннадий Гвоздев – человек очень волевой. И уж если он себе что-то наметил – то исполнит непременно.

И вот наш герой уже стоит под струями прохладной воды; вот он уже растирает свое молодое, стройное тело мохнатым полотенцем; наконец, он объявляется на кухне и собственноручно жарит себе яичницу с ветчиной…

Аппетит у Геннадия Гвоздева – отменный. В два счета он уплетает яичницу, бутерброд, краснобокое яблоко, выпивает две чашки чая, съедает несколько конфет «Белочка» и «Кара-Кум», после чего ложится малость вздремнуть, а когда просыпается, то видит, что стрелки настенных часов приближаются к половине шестого.

Пожалуй, пора и вставать! Сладко потянувшись, Геннадий Гвоздев поднимается с дивана.

Тут следует отметить, что Геннадий Гвоздев – человек не только волевой, но и интеллигентный. И, как и всякий интеллигент страны Советов, довольно прилично играет в шахматы.

Так что, конечно, и удивляться тут нечему, когда на кухонном столике появляется шахматная доска с расставленными на ней фигурками, а за щекой нашего героя – новая конфетка «Кара-кум». Рядом с доской раскрыта и изрядно потрепанная книжица «Шахматы до Стейница»; в напряженной тишине Геннадий Гвоздев двигает по полю брани деревянные фигурки.

За этим занятием его и застает жена.

– О! И что это тут наш папка делает? Играет в шахматы? – приветливым голосом восклицает она, появляясь на пороге кухни с тяжелой сумкой в руке.

Геннадий Гвоздев хмуро передвигает по доске белого слона. Жена ставит сумку на пол. Рядом стоит дочь, уцепившись за подол маминого платья.

Лида подходит к мужу и ласково треплет его за чуб:

– Эй, Ботвинник, очнись!

Дочь уже пытается взобраться к отцу на колени. Геннадий Гвоздев отстраняет ее и сосредоточенно двигает по полю черного ферзя. Жена начинает вынимать из сумки продукты – хлеб, булку, яички, сливочное масло – и складывать все это возле доски!

Нет, в такой варварской обстановке решительно невозможно проследить за всеми нюансами шахматной партии! Так что Геннадию Гвоздеву поневоле приходится переместиться, вместе с шахматной доской, в иное место.

Этим местом оказывается диван под часами с ходиками, на котором он не так давно почивал.

Тут Геннадий Гвоздев благополучно оканчивает партию Пола Морфии победным матом. Затем пробует себя в роли Чигорина, Петрова, Алехина – выходит недурно! Время летит, как стрела: и глазом не успел мигнуть, а уже без четверти семь!

Ну-с, и что там присочинила на ужин его женушка? Какие такие блюда будут поданы ему, на сей раз?

Чинной поступью главы семейства, Геннадий Гвоздев вступает в епархию жены – на кухню.

Ба! А где же ужин?

Стол девственно чист. Если, понятно, не считать детской книжки-раскраски, которую Аленка, взобравшись с ногами на стул, разрисовывает цветными карандашами. Жены, как и ужина, нет!

Где же она?

Первое, что приходит на ум – это заглянуть в ванную. Так и есть! Жена укрылась от него своем излюбленном месте — в ванной! И, склонившись над тазиком, стирает там детские трусики, колготки и прочую мелочевку.

– Ну, и что там у нас с ужином? – осведомляется Геннадий Гвоздев, постукивая указательным пальцем по запястью левой руки. – Уже, между прочим, без пятнадцати семь!

– Спасибо за напоминание,– отвечает супруга, разгибая спину и утирая лоб мокрой покрасневшей рукой. – Но, к твоему сведению, я не реактивная.

Ответ – не слишком-то вежливый… но… Смирение! Вот еще одно из тех редких качеств, которыми обладает наш герой!

Ни слова не сказав жене в ответ на ее дерзкий выпад, Геннадий Гвоздев возвращается к дивану…

Стрелки часов монотонно волочатся по циферблату, и Геннадий Гвоздев смиренно возлежит на диванчике, почитывая Аргументы и факты (без особого, впрочем, интереса). Проходит пять минут… десять… пятнадцать! Когда же, наконец, его соизволят пригласить к столу?!

Ведь и ангельское смирение не безгранично! И когда наш герой вновь появляется на кухне, в воздухе начинает веять грозой.

Да и как не быть грозе, скажите на милость? Ужин просрочен на добрых сорок минут! А на кухне – тишь да гладь: ни жены, ни еды как не было, так и нет!

Но даже и в такой форс-мажорной ситуации Геннадий Гвоздев сохраняет спокойствие и толерантность. Скромно, очень скромно просовывает он свой нос в ванную и, смиряя раздраженные интонации в голосе, произносит:

– Лида… так я не понял? Мы будем сегодня ужинать, или нет?

– Обожди, – отвечает жена. – Достираю белье – потом…

– А нельзя ли,– предлагает Геннадий Гвоздев свой, альтернативный вариант,– сначала поужинать, а уже затем заниматься всей этой дребеденью?

– Нет,– отвечает жена, принимаясь за стирку. – Нельзя.

– И сколько же еще ожидать?

– Пока не достираю.

И вновь Геннадий Гвоздев выказывает себя весьма терпимым и покладистым семьянином. Он не вступает в перепалку с женой – просто стоит в дверях ванной, привалившись спиной к дверному косяку и скрестив руки на груди.

– Ну, что ты гипнотизируешь меня, как Кашпировский? – не выдерживает жена. – Уже скоро дырку прожжешь.

Не прерывая елозить в тазике какое-то там тряпье, она делает ему свое, встречное предложение.

– А хочешь, чтобы было быстрей – возьми, и помоги.

Что-о?! Помочь? Уж не ослышался ли Геннадий Гвоздев? Он с изумлением округляет свои ясные очи.

– То есть, ты хочешь, чтобы я… я… – Геннадий Гвоздев взволнованно постукивает кончиками пальцев по своей груди, пытаясь осмыслить эти в высшей степени странные слова,– занялся стряпней?!

– А что тут такого?

О, Боги!

Что тут такого! И она еще спрашивает? Она предлагает ему заняться своей, чисто женской работой – и не видит в этом ничего такого!

– Ну, хорошо,– говорит жена, разгибая спину; мыльная пена капает в тазик с ее тонких припухших рук. – Не хочешь готовить – возьми, достирай белье. А я, тем временем, что-нибудь приготовлю.

Физиономия Гвоздева цепенеет, как маска.

– Что? И это тебе не подходит? Ну, а Аленку-то ты мог пораньше из садика забрать? Или я, как Фигаро, должна повсюду поспевать сама?

Супруг производит легкое шевеление пальцами правой руки:

– Я не мог…

– Почему это? Это ж, как раз тебе по пути? А мне надо было еще сделать крюк. Или, может быть, забрать дочь с садика тебе тоже не позволяет твое мужское самолюбие?

Физиономия Геннадия Гвоздева вытягивается от изумления.

– Ну, ты даешь! Да ты хоть знаешь, где я сегодня был, а?!

– Где?

– На се-но-ко-се! – супруг произносит это слово четко, по слогам, чтобы жена как можно лучше уяснила его смысл. – Нас бросили на заготовку сена для коров! Понятно? И, к твоему сведению, я наломался там, как лысый черт!

– До такой степени,– с иронической смешинкой в глазах уточняет жена,– что у тебя уже не осталось сил, чтобы заскочить в садик за ребенком?

– А нас, к твоему сведению, не стали завозить на завод! – возражает Геннадий. – Нас, к твоему сведению, выкинули на Николаевском шоссе! А это, между прочим, – совсем в другом конце города!

– Ну, и во сколько же ты явился домой? – уличает супруга. – Я вижу, и посуда немытая, и диван – могу поспорить, на что хочешь – уже хорошенько примят…

– Неважно! Я навкалывался, как лысый черт! И теперь хочу есть! Есть! Понятно?

Он разворачивается и делает несколько спортивных пробежек по кухне. Ярость начинает закипать в его груди. И – прорывается наружу.

– Хорошо! – влетая в ванную, взрывается Геннадий Гвоздев. – Хорошо! Согласен! Пусть будет по-твоему! Ну, так что там тебе надо перестирать?! Трусы? Колготы? Где они? Давай! Сейчас! Сейчас я тебе тут все перестираю, раз ты неспособна!

Он вырывает колготы из рук у жены и швыряет их в тазик.

– Повернись!

– Зачем?

– Па-вер-ниись! – рычит супруг.

Геннадий Гвоздев хватает жену за плечи и рывком ставит к себе спиной. Присев на корточки, он пытается развязывать узел на пояске ее фартука. Наконец ему удается распутать этот гордиев узел; он стягивает фартук через голову жены и, с кривою ухмылочкой на устах, выскакивает с ним на кухню.

Здесь Геннадий Гвоздев напяливает фартук. Желая насолить жене еще сильней, он, вдобавок к этому, повязывает на голову еще и цветастый женский платок.

– Ну, что? Довольна? – с драматическими вибрациями в голосе восклицает несчастный супруг, вздымая руки над головой. – Добилась своего? Завяжи!

– Что завязать?

– Бретельки!

Стараясь погасить улыбку на лице, жена заходит за спину мужу. Но лишь только ее пальцы касаются пояса — раздается негодующий крик:

– А-а! Сама! Своими собственными руками завязываешь мне пояс!

– Но ты же меня попросил…

– А ты и рада стараться! Я вижу, тебе нравится делать из меня бабу!

С этими словами, Геннадий Гвоздев устремляется в ванную.

– Хорошо! Пусть я буду бабой! Пусть!

Его глаза мечут молнии.

– Ну, так что тут тебе постирать? – гремит несчастный муж. – Вот это белье? – его указующий перст вытягивается в направлении тазика. – Хорошо! Давай! Давай! Сейчас я тебе все, все тут перестираю!

Он яростно окунает в тазик руки, выхватывает колготы – словно гремучую змею – и, расплескивая воду, начинает терзать их со злобной физиономией.

На его плечо ложится мягкая ладонь жены:

– Гена, успокойся. Ты порвешь колготы, и потом Оксанке будет нечего одеть.

– А-а! Так тебе жаль это тряпье?! А меня! Меня,– Геннадий Гвоздев стучит себя кулаком по груди,– тебе не жаль?

– Ладно, Гена, иди. Я достираю сама.

– Нет уж! Нет! Из-ви-ни-те! Но я – сам!

Жена пожимает плечами и выходит из ванной. Не проходит и минуты, как следом выскакивает нахмуренный супруг. Он нервно сдирает с себя фартук и швыряет на стул.

– Что, уже настирался?

Глава вторая
На заготовке кормов 

Летнее солнышко плывет высоко над землей. На синем небе – ни облачка; в ярких лучах сонно блестит река Кошевая. Ее левый берег – невысокий, кряжистый, поросший мхом – скрыт под зеленым шатром акаций и верб; перед деревьями, у зеленой воды, стоят тугие ряды камышей. В тихих плесах и заводях нежатся белоснежные лилии, произрастают колючие водяные орехи. С правого берега тянется отвесная гряда, напоминающая некий каньон. Быть может, это какой-то древний славянский бог, еще в перуновы времена, взял в руки топор и отколол от холма добрую его часть? Или же река некогда подступала к подошве этой возвышенности и вымыла ее край? Как бы там ни было, эта высокая бледно-лимонная круча издавна известна местным жителям под названием «Глинища», и отсюда испокон веков наши предки брали великолепную глину не только для строительных нужд, но и для всевозможных гончарных изделий.

Между этими-то Глинищами и берегом реки простирается отлогая низина, плавно переходящая в довольной обширную пойму, поросшую высокой сочной осокой и молодым камышом. На пойме мы видим фигурки мужчин в сапогах, косящих «зеленую массу». Скошенный ими камыш и траву перетаскивает на берег пестрая группа мужчин и женщин, одетых по-пляжному – одни вытягивают траву из водяной хляби граблями, другие переносят ее вилами и укладывают в невысокие стожки. Еще одна группка – по всей видимости, представители конструкторского отдела – соорудила из куска брезента волокушу, нагрузила на нее сено и, впрягшись в лямки, бредет к бережку, воскрешая в памяти бессмертную картину Ильи Репина: «Бурлаки на Волге». 

На суше, между двух стожков, стоит грузовик, уже почти до бортов наполненный зеленной массой. По этой массе топчется девушка в темно-коричневых резиновых сапогах – она уплотняет корма для коров. Ее габариты как нельзя лучше соответствуют этой цели. Фигура – пышная, крепкая, или «мацатая», как говорят на Украине – еще не успела расплыться (что непременно произойдет с ней в ближайшие пять-шесть лет) и привлекает взоры мужчин пышностью форм. В особенности если принять во внимание, что на девушке – довольно смелый купальник бордового цвета, прикрывающий ее женские прелести по самому минимуму. На голове – соломенная шляпка, из-под которой выбиваются чуть рыжеватые волосы и довольно красивыми волнами ниспадают на спину и грудь. Глаза под густыми бровями – темные, смешливые и озорные; при улыбке на смуглых щечках появляются милые ямочки.

Два работника с вилами в руках переносят «зеленую массу» из ближайших стожков в грузовик; солнышко припекает.

– Гена, дай мне, пожалуйста, воды! – просит девушка.

Ее голос звучит сладко, как мед, а лицо озаряет нежная улыбка.

Геннадий Гвоздев, к которому обращены эти слова, небрежно втыкает вилы в землю, утирает со лба пот тыльной стороной руки, и какой-то вальяжной, покачивающейся походкой направляется к бидону с водой. Кажется, он идет не к бидону даже, а к некой даме на балу, с намерением пригласить ее на танец. Вид у него при этом довольно меланхоличный. Почерпнув воды, он несет ее девушке.

– А почему именно Гена, а? – с грубоватой веселостью басит напарник Гвоздева – молодой человек исполинских размеров, с жирным брюшком и округлой красной физиономией. – Почему не Ваня, например?

– А потому!

– Нет, ты объясни, объясни нам, почему снова Гена – а не Ваня? – добродушно гудит исполин. – Ведь я же стою у самого бидона! Мне только руку протянуть, взять кружку с крышки и набрать воды. А Генке надо еще воткнуть вилы в землю, утереть пот со лба, обойти машину, дойти до бидона…

Девушка опускается на колени, перегибается через борт и, протянув руку к кружке, которую ей подносит Геннадий Гвоздев, впивается в него ласковым взором.

– Нет, вы только поглядите, что она себе позволяет! – в благодушном негодовании восклицает толстяк. – Ирка, прекрати сейчас же! Кому я сказал! У него же семья, дети! Смотри, дождешься, жена придет с жалобой в профком! Оно тебе надо? Хочешь заигрывать – так заигрывай со мной! Я – парень молодой, холостой, как ветер… моя половина только вчера в командировку уехала… Ой-ей-ей!

Этот возглас вырывается у балагурящего Ивана после того, как девушка выплеснула ему на спину остатки воды.

– Вот это да! – восклицает он в притворном негодовании. – С Генкой любовь крутит – а меня водой обливает! Где справедливость, люди?!

– Спасибо, Гена!

– Пожалуйста,– Геннадий Гвоздев берет кружку у девушки и ленивой поступью относит ее к бидону.

– Ай-яй! Что делается, а? Люди добрые, что тут творится, вы только поглядите! Сплошная аморалка!

– А тебе завидно?

– Да, завидно!

Стать у Геннадия Гвоздева гибкая, красивая; живот поджарый, плечи довольно широкие. Волнистые пряди волос ужасно красивыми кольцами ложатся на гладкий, слегка выпуклый лоб. Нос – прямой, изящный, с легкой горбинкой; щеки прямые; губы очерчены тонко и очень красиво, с небольшою как бы припухлостью. Движется Гвоздев вкрадчиво и легко, как лев на охоте.

– Нет, вы только посмотрите на это безобразие, а! – разражается новой тирадой Иван. – Ирка, у тебя что, шея на шарнирах, что ли? Куда Генка – туда и ее шея поворачивается. Куда Генка – туда и Ирка, точно на поводке идет! Генка пошел к правому борту – и Ирка уже тут как тут, у правого борта ошивается. Генка двинулся к левому борту – и Ирка у левого борта маячит, никак от его синих плавок своих ясных глаз отвести не может. Гена, у тебя там что, магнит в плавках спрятан, чи шо? Все, люди, завтра тоже надеваю синие плавки, и пускай Ирка на меня одного глядит!

– Гена, помоги мне, пожалуйста, слезть,– просит между тем девушка.

– Ну вот! Опять Гена! А почему не я? Давай я тебя с машины сниму! Мне ведь не тяжело! Ага… Все ясно! Все понятно… Так, так, так! 

Перебросив ногу через борт, и утвердив стопу на колесе, черноокая красавица протягивает к Гвоздеву руки; она спрыгивает ему на грудь под это многозначащее: «так, так, так!», и Геннадию Гвоздеву не остается ничего иного, как подхватить девушку в свои объятия, которая, в свою очередь, незамедлительно обвивает его за шею. Несколько мгновений Геннадий Гвоздев держит девушку на руках, а затем осторожно опускает на землю.

– Спасибо, Гена!

– Пожалуйста, – галантно бормочет Геннадий Гвоздев.

– Ну, все, пропало дело! Любовь-морковь! Признайся по-честному, что ты в него втюрилась?

– Да, втюрилась!

– Слыхали?

– Ну и что? – смеясь, отшучивается Ира. – А если он тут – самый красивый из вас, что ж мне прикажешь делать, а?

– Да? И что же в нем такого красивого? Признавайся.

– Глазки.

– Ух, ты! Глазки Генкины ей понравились, надо ж, а! Да я как вмажу полкило водяры – у меня такие глазки! Мама мия!

– Ну, все, хватит трындеть,– хмуро обрывает Гвоздев. – Давайте работать.

– Действительно… Гена, подсади меня, пожалуйста, на машину!

– И не совестно тебе, а? – восклицает толстяк. – А Вани что, руки отсохли?!

Он поднимает свои могучие руки, демонстрируя их силу. Девушка ставит ногу на колесо. Геннадий Гвоздев подсаживает ее в грузовик.

– Спасибо, Гена, – благодарит Ирина, перевалившись через борт.

– Пожалуйста. 

– Даа… Я вижу, мое дело – швах,– басит толстун. – Эй, Фантомас! Давай, подъезжай вон к той куче!

Из окна кабины вываливается тощая рука, потемневшая до локтя от загара, и от этого кажется, что на нее надета длинная перчатка; рука безжизненно повисает на дверце. Вслед за нею высовывается и голова – лысая, костлявая, с каким-то нездоровым сине-зеленым отливом. Уши у шофера большие и оттопыренные, а глаза – как у наркомана.

– К какой? – справляется Фантомас.

– Вон той,– Иван указывает на стожок.

Двигатель запускается с ужасающим скрежетом. Ира поднимается с четверенек на ноги, машина дергает с места и девушка, всплеснув руками, падает ничком на траву.

– Эй, Фанто! – кричит толстяк шоферу. – Не тяни руль на себя, а то взлетишь!

Прыгая по кочкам, машина подкатывает к стожку. Ирина снова встает, Фантомас тормозит, и девушка совершает новый полет.

Ирина, с рассерженным видом, встает на ноги.

– И ты что ныряешь туда-сюда, как поплавок? – басит Иван.

Между тем, Геннадий Гвоздев бросает тайный взгляд в другую сторону – к реке. Вернее, его взор притягивается к некой белокурой особе. Она стоит к нему спиной и вытягивает граблями «зеленную массу» из поймы на сушу.

Толстяк поднимает на вилы пук сена:

– Ну что, дадим стране корма?!

Геннадий Гвоздев подключается к погрузке. Через пятнадцать минут ударной слаженной работы машина загружена, и Гвоздев помогает девушке спуститься на землю. Иван с шофером обвязывают траву веревками.

– Ну, кто едет разгружать? – спрашивает Ирина, устремляя зовущий взгляд на Гвоздева. – Гена, поехали?

Гвоздев неопределенно сдвигает плечами – он явно колеблется; что-то как бы удерживает его на месте. Виляя тугими полными бедрами, девушка направляется к кабине. Она ставит ногу на подножку и, призывно оглядываясь на Гвоздева, зовет его вновь:

– Ну, так ты едешь?

Геннадий Гвоздев чешет за ухом, потупив очи. Видя его нерешительность, Иван вонзает вилы в зеленую массу на грузовике:

– Ладно! Раз Генка не хочет – так уж и быть, поеду я!

Он забирается в кабину вслед за Ириной.

Лязг. Скрип. Подозрительный стук, и какое-то явно нездоровое тарахтение. С немалой натугой машина заводится, выезжает на грунтовку, проезжает вдоль Глинищ, забирает вбок и начинает подъем по желтой излучине дороги.

Продолжение 2

В субботу вечером супруги Свечкины ссорились.

Вениамин Свечкин – мужчина положительный, непьющий, некурящий, одаренный несомненным музыкальным талантом – метался по комнате, как барс, пугая своим свирепым видом трехлетнего сына и кричал жене, что она – змея, мегера, что это из-за нее он так ничего и не достиг в жизни, и что, если бы не она – он был бы счастливейшим из людей.

Екатерина Свечкина в долгу не оставалась и отвечала мужу, что он прекрасно видел, на ком женился и, коль она ему не пара – пускай пойдет, поищет себе партию получше. Да только вряд ли, не без сарказма присовокупляла жена, на всем белом свете найдется еще одна такая же безропотная страдалица, как она.

Взбешённый этой дерзкой эскападой, Вениамин подлетел к жене, оглашая родные пенаты протяжным рыком и с ненавистью потряс кулаками у ее лица. Сиреною завыл ребенок. Нимало не смутившись, Екатерина Свечкина окатила мужа холодным презрительным взглядом. Точно наткнувшись на невидимую стену, Свечкин кинулся прочь от супруги, в горячке схватил стул и шмякнул им об пол с таким остервенением, что тот разломался. Вопль, который издал Свечкин, круша мебель, был поистине ужасен. Не довольствуясь битьем стульев, он подлетел к стене и с гневно забарабанил по ней кулаками. Жена, ради которой и разыгрывался весь этот спектакль, посоветовала ему постучать по стенке головой. Эта идея понравилась Вениамину. С леденящим душу воплем, он подбежал к шифоньеру и врезался в него лбом, после чего еще и вырвал, в дополнение к этому, из своей рыжей шевелюры небольшой клок волос.

– За что, боже, за что? – зарыдал он, царапая ногтями грудь.

С трясущимся от злобы лицом, он вновь повернулся к шифоньеру, и попытался открыть дверцу, но заело замок. Свечкин уперся коленом в кривую дверцу и стал раздраженно крутить туда-сюда ключ в разболтанном гнезде. Потом развернулся кругом и запальчиво поднял ногу, намереваясь лягнуть строптивую дверцу. И тут она сама, словно по мановению волшебной палочки, со скрипом отворилась.

Свечкин выполнил безукоризненный разворот вокруг своей оси.

Он выдрал из шкафа вешалку с гроздью рубах и, едва не кусая их от злости, швырнул на кровать. Полуприсев, резко спустил до колен спортивные брюки, демонстрируя своему семейству трусы в белый горошек и… заскакал, завертелся злым бесом на одной ноге, остервенело, дрыгая другой, в тщетной попытке стянуть с нее невесть как закрутившуюся штанину.

Каким образом удалось Вениамину удержаться в вертикальном положении и не свалиться на пол, запутавшись в собственных штанах – это остается для нас загадкой.

Кружась волчком, он сорвал-таки с себя брюки, скомкал их и запустил ими в дальний угол комнаты. Рванул на груди рубаху – да так, что пуговки посыпались на пол. От плеча, как голубя мира, метнул ее к потолку.

Проиграть эту сценку еще раз с таким же накалом страстей, и с такой же экспрессией он, конечно, уже бы не смог – даже и за очень большие деньги.

И вот Вениамин Свечкин стоит в трусах и своей выходной малиновой рубахе, пытаясь застегнуть пуговки непослушными пальцами. Подбородок его – гордо выпячен, волосы вздыблены, в мрачно сощуренных глазах пляшут злобные огоньки.

Его жена подобна изваянию. На ней – измятый аляповатый халат и зубы её стиснуты, как у боксера на ринге. Ни один мускул не дрогнет на её жёстком эмансипированном лице.

И совершенно неважно уже для родителей, что рядом горько плачет малыш в мокрых колготках. Обе стороны слишком увлечены своей ссорой. Оба противника слеплены из теста одной закваски; глупо надеяться, что кто-то из них одержит победу, и вместе с тем совершенно ясно, что они будут вести бой до «победного конца».

Но вот пуговки на рубахе многострадального мужа уже застегнуты. Вот он напяливает на себя и брюки!

Ни минуты! Нет, ни минуты более не намерен он оставаться в ЭТОМ доме! Уж лучше камень на шею – и… в реку!

Просунув голову в узкий ворот толстого шерстяного свитера, Вениамин выскакивает в чуланчик.

На вешалке, вперемежку с разнообразной одеждой, висят какие-то дурацкие пакеты, сумки, авоськи и даже, невесть как попавшие сюда, носки. На полу – россыпь обуви всевозможных калибров, так что, споткнувшись о какой-нибудь идиотский женский сапог, немудрено и шею свернуть.

Пробившись сквозь толщу тряпья к своему пальто, Вениамин срывает его с крючка с такой поспешностью, словно в доме полыхает пожар. Он набрасывает на шею теплый шарф и нахлобучивает на голову шляпу, предоставляя жене возможность оставаться в другой комнате, со вздернутым кверху носом, сколько ей будет угодно, и в тоже время, надеясь, в глубине своего сердца, что она все-таки кинется вслед за ним и станет удерживать его у порога родного дома. Этого, однако, не происходит. Что ж, отлично! Этим она ещё раз доказала, что ни капельки не любит его!

Задыхаясь под толстым ворохом теплых одежд, Вениамин Свечкин гневно расшвыривает всякие там женские сапожки и прочую дребедень, желчно браня жену за то, что его теплых, на толстой платформе, ботинок, как водится, нигде нету.

Но вот ботинки нашлись!

Вот они уже на ногах у нашего многострадального героя!

С пылающими от гнева щеками, обиженный на весь белый свет, Свечкин выскакивает из дома, как пробка из-под шампанского. Прощальным аккордом хлопает дверь.

2

Тетя Маня в это время как раз дышала свежим воздухом у кирпичной арки ворот. Увидев Свечкина, она приветливо закивала ему головой, сложив на животе сухонькие узловатые руки и изобразив на востреньком личике одну из своих медовых улыбочек. Она, конечно, рассчитывала, что и Вениамин, как благовоспитанный молодой человек, ответит ей тем же. Однако же Свечкин, в распахнутом пальто, с болтающимися концами шарфа, пронесся мимо соседки, словно ракета, порождая в ее голове множество всевозможных догадок.

Оказавшись за воротами, молодой человек зашагал по грязному, кривому переулку таким бодрым и уверенным шагом, как будто бы он знал, куда идет.

– Бог ты мой! – со слезами на щеках, мысленно восклицал Свечкин, и его губы вздрагивали от обиды. – За что? До каких пор?

Неужели он и впрямь осужден, всю жизнь, нести этот крест?

О такой ли жизни он мечтал? К тому ли стремился? А ведь какие открывались горизонты! Ах, каких чудесных вершин он мог бы достичь, на каких высоких орбитах мог бы вращаться, если бы только… не женился на этой мегере! «Нет, решено, – горячо думал Свечкин. – Развод! Завтра же подаю на развод!»

Узкий переулок круто уводил вверх и, взбодренный ссорой, Свечкин взлетал по нему, с легкостью горного козла. Наконец, дорога выровнялась, и около углового дома, с бурой выцветшей штукатуркой, он остановился, чтобы перевести дух.

Старый, унылый дом… Здорово, приятель! Бывшая некогда розовой (как щечки младенца) твоя штукатурка осыпалась, и как бы покрылась морщинами. Двери твои покосились, прогнили, рамы сняты, и в оконных проемах болтается целлофановая пленка. Она тоскливо хлопает на ветру, и дом чем-то напоминает Свечкину слепого калеку – такого же несчастного, как и он сам, бедолагу. В этом доме уже не слышно музыки, смеха – тут никто не живет и, по всей видимости, он предназначен на слом.

Погруженный в свои невеселые думы, Вениамин машинально расправил шарф на груди, потом застегнул пуговки на пальто – ведь ссора ссорой (сколько их еще будет!) а ноябрьский воздух довольно-таки свеж, и совсем нетрудно было подхватить простуду.

Вскоре горло несчастного мужа уже было бережно укутано шарфом. Пальто застегнуто на все пуговицы. Толстые подошвы теплых ботинок надежно предохраняли его ноги от осенней слякоти. Итак, можно было смело идти вперед, предаваясь горестным размышлениям о своей злосчастной судьбе.

Свечкин горестно вздохнул… и поднял взор к небесам.

3

В хмуром небе вспыхнула желтая точка. Она начала падать, волоча за собой косматый золотистый шлейф. Прочертив уклонную искрящуюся дугу, звезда с шипеньем скрылось за крышей дома.

Подстрекаемый любопытством, молодой человек обогнул дом. В шагах тридцати от себя он увидел девушку. Она шла по тротуару, освещаемая зыбким светом уличных фонарей. Песочное, с золотистыми блестками, пальто незнакомки украшал кружевной воротник. Длинный серебристый шарф свисал с плеча, покачиваясь в такт её шагам у тонкой талии. На голове девушки была лыжная шапочка. Во всем ее облике – в фигуре, в походке – Свечкину чудилось что-то до боли знакомое. Казалось, он уже видел её в каких-то мальчишеских грёзах, или в каких-то далеких снах.

Если бы минуту назад кто-то сказал нашему герою, что в течение одного лишь мгновенья его душевное состояние может столь радикально измениться – он принял бы это за шутку – столь важной казалась ему его ссора с женой, и столь глубокий, как он полагал, она оставила в нём след. И вот, представьте же себе, все вдруг переменилось!

Чернела, в дрожащем свете уличных фонарей, грязь мостовых, но уже и самая грязь блестела теперь как-то по-особенному. Шумел, в макушках деревьев, сырой ветер – но и в шуме ветра Вениамину чудилась чарующая музыка. Редкие прохожие несли на своих лицах печать великой тайны. На всё, на всё смотрел теперь Свечкин совсем иными глазами.

Между тем девушка шла, нигде не задерживаясь и, по-видимому, преследуя какую-то цель. Она как бы плыла по тихим улочкам нашего городка. Капли моросящего дождя, шум ветра, мокрые жухлые листья в грязи мостовых, дома, деревья – все реалии этого мира уплывали, отступали, как бы растворяясь в ночи, и вскоре перед очарованным взором Свечкина не осталось ничего, кроме силуэта незнакомки.

Долго ли пребывал он в таком состоянии? Кто знает… Но вот снова стали различимы уличные звуки, и контуры внешнего мира начали проступать из расплывчатого пространства. В лицо Свечкину пахнуло сырым ветерком. Он осмотрелся и с удивлением обнаружил, что стоит в каком-то странном месте.

Улица, на которой очутился Вениамин, казалась как бы склеенной из двух частей. На одной стороне возвышалось прекрасное белокаменное сооружение. Окна верхних этажей были освещены, и в них мерцал неяркий пульсирующий свет. Из окон лилась музыка, а за гардинами мелькали чьи-то тени. Широкая мраморная лестница уводила к парадному входу. Неподалёку от темных резных дверей поблескивало бронзовое дерево, и из хрустальных разноцветных шаров, висевших на причудливо изогнутых ветвях, струился мягкий свет, роняя блики на дуб и мрамор. Шагах в пятидесяти от входа блестел бассейн, тут и там воздух с шумом прорезали сверкающие струи фонтанов, и между ними важно плавали лебеди, а вдоль тротуара, в красивых каменных вазах, благоухали цветы.

На противоположной стороне улицы, в сумраке холодного промозглого вечера, чернели витрины магазина «Овощи-фрукты». К нему примыкала ветхая сапожная мастерская. К ней прислонился винный магазинчик, счастливо вынесший все бури крикливых антиалкогольных компаний.

И тут Свечкина осенило!

Раньше точно такие же домики теснились и по другую сторону улицы, но затем они были снесены, а на их месте развернулось строительство.

Рыли котлован экскаваторы, сверкала сварка, щедро лился в опалубки бетон. Затем строительство заглохло, и участок обнесли забором. Со временем – а его прошло немало – забор покосился, а вокруг котлована каждое лето буйно разрастались кусты паслёна и конопли.

Соседство заброшенной стройки с винным магазином оказалось сущей «Меккой» для выпивох близлежащих кварталов. Еще вчера, относя в починку сапоги жены, Вениамин своими собственными глазами видел этих людей, шныряющих в гнилые бреши забора. С места их «паломничества» лилась лихая матерщина, визгливо похохатывали какие-то девицы – и все это было так буднично, так привычно… Жизнь улочки Советской (теперь ему припомнилось и ее название) текла своим чередом.

И вот теперь не было ни чёрного забора, ни пьяных рож, а на месте котлована появился белокаменный дворец!

Уж не сон ли это?

В то время, как он предавался этим мыслям, незнакомка взошла на крыльцо. Она дотронулась узкой ладонью в серебристой перчатке до дверной ручки, и… оглянулась. Ясный, манящий взгляд её чистых глаз обжёг Свечкина. Сердце его сжалось и точно перевернулось в груди. Он глубоко вздохнул и застыл на месте.

Девушка открыла дверь и вошла во дворец…

Не было ни шума ветра, ни капель дождя. Была лишь пустота, и щемящая тоска о чем-то светлом, озарившем его душу нездешним ласковым светом.

Свет уходил – Свечкин ясно осознавал это. И, если он не поспешит…

Вениамин взошёл на крыльцо и замер у двери: «А имеет ли он право войти в эту белокаменную обитель? – подумал он. – Ведь в ней, должно быть, обретаются существа высшего порядка?»

Он нерешительно переступил с ноги на ногу. Он понимал, что теряет драгоценное время и что медлить нельзя…

Так как же поступить?! В груди молодого человека боролись противоречивые чувства. И тут, во второй раз за этот вечер, он поднял взор к небесам.

Небо было ясным, как стеклышко. В горней вышине, гигантской рекою, уходила в пучины вселенной жемчужная россыпь Млечного пути.

Когда Вениамин опустил взгляд, в нем уже созрело решение: да, он войдет в эти белокаменные чертоги! Да, он отыщет свою незнакомку! Он… Э, да чего там загадывать наперёд!

Вениамин потянул на себя бронзовую ручку, в виде львиной головы. Дверь отворилась, и Свечкин попал в залитый мягким розовым светом холл.

Больше всего в этот миг он опасался наткнуться на швейцара. Но никто не преградил ему путь, никто не потребовал пропуск и не спросил: «Вам куда, гражданин?»

И тут из полутемного коридора донеслись легкие, удаляющиеся шаги.

С колотящимся сердцем, Свечкин двинулся по коридору и, когда он окончился, увидел две двери. На одной висела табличка с надписью: «Для тех, кто умён». На другой ничего не было.

Призадумался Свечкин… А, и впрямь, умен ли он?

«Э, да какой там умен! – подумал Свечкин. – Был бы умен – играл бы сейчас в филармонии на рояле!» И, толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Знакомые шаги застучали где-то впереди, отзываясь в его сердце чарующей музыкой. Свечкин поспешил за девушкой, но шаги внезапно оборвались, и вот перед ним – еще две двери. На одной висит табличка: «Для тех, кто смел».

«Э, нет! Не зная броду – не суйся в воду», – рассудил Свечкин и, открыв дверь без надписи, попал в новый коридор.

И снова – легкие удаляющиеся шаги, и две двери в конце коридора. И теперь ему предстоит разрешить новый вопрос: «А добр ли он?»

Ну, то, что не изверг и не садист – это понятно: пока еще никого не зарезал и не удавил. А вот что он сделал в своей жизни доброго?

Ну, на супруге своей женился… Это раз… Хотя, впрочем, это скорее безрассудный поступок, чем не добрый… Ладно, что еще? Ага! Котенка как-то на улице подобрал, такого тощего, облезлого… Молоком его кто поил? Свечкин! А коврик, чтобы ему спать помягче было, кто подстилал? Опять-таки Вениамин Свечкин! А потом этот котик вырос и превратился в толстого котяру!  И, однажды, спёр со стола котлету. Так он его веником, веником!

Впрочем, кот – это не показатель. А вот если бы он, допустим, выиграл он по лотерее сто тысяч? И вызвали бы его в компетентные органы, и сказали бы ему там так. А зачем это вам, гражданин Свечкин, такая прорва деньжищ? Пожертвуйте-ка их на детские садики. Совершите, дескать, акт доброты…

«А, с какой это стати, я должен отдавать свои кровные денежки? – подумалось Вениамину. – Мне, может быть, единственный раз в жизни так пофартило – и тут в карман норовят залезть. Ну, ладно бы еще, эти деньги и впрямь на детишек пошли. А то ж знаю я вас, жуликов!»

И, рассержено толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Прямо лабиринт какой-то, обозлился Свечкин. Понатыкали тут разных таблиц! Смел ли ты? Добр ли? Умен? Да он себе отродясь таких вопросов не задавал! Живет, как все. Как и вся наша великая могучая страна.

В конце коридора он увидел еще две двери. На одной блестела табличка: «для тех, кто красив». Тут он и раздумывать даже не стал – стразу толкнул дверь без надписи. И вышел на улицу.

4

Сеял холодный дождь. Свинцовое небо, казалось, придавило землю. К остановке подрулил заплеванный грязью автобус: как раз его номер! Подняв воротник, Свечкин затрусил к автобусу и, ухватившись за поручни, стал решительно продираться внутрь. Двери со скрежетом сдвинулись, вминая Свечкина в людские тела, кто-то наступил ему на ногу, чей-то локоть задел его за нос и, как ни странно, в этой толчее он почувствовал себя, словно рыба в воде. Вениамин высвободил придавленную чьим-то телом руку, энергично дрыгнул ногой, поправил шляпу, съехавшую на левый глаз, и зычно закричал: «Передняя площадка! Продвигайтесь вперед! У вас же там вальс танцевать можно!»

•••

Ночью между супругами Свечкиными произошло бурное примирение: на скрипучем супружеском ложе, молодые люди были как никогда счастливы и нежны.

А на следующий день, забирая из починки сапоги жены, Вениамин не увидел уже ни прекрасного дворца, ни белоснежных лебедей.

Снова чернел перед ним покосившийся забор, и серые двуногие существа шныряли в его гнилые бреши – неумные, недобрые, несмелые.