Жил был на свете злой и коварный волшебник Гарольд Ланцепуп. Своего родного брата, короля Винсента, он свел в могилу с помощью колдовского искусства, а двух его сыновей – Уоллеса и Эдварда – бросил в темницу, а затем и лишил жизни. Дочь Винсента, невинную красавицу Камиллу, постигла еще более печальная участь: злой тиран надругался над нею и довел своими издевками до сумасшествия. Что произошло с бедной принцессой потом, неведомо никому – ее просто не стало. Но в народе ходили упорные слухи о том, что несчастная девушка была задушена в своей кровати одной злой темной ночью, зашита в мешок и сброшена в море со скалы. После всех этих мерзких дел Гарольду Ланцепупу вздумалось жениться на жене своего брата, прекрасной Ингрид, причем не столько из любви к ней, сколько из желания унизить её и восторжествовать над её целомудрием. Но гордая благочестивая вдова не пожелала для себя такой позорной доли и покончила с собой.

Искоренив, таким образом, семейство своего брата и утвердившись на троне, колдун стал править железной рукой.

Царство его лежало на одном из скалистых заснеженных островов, затерянных среди бескрайних просторов холодного моря, покрытого сияющими глыбами льда. В этой области, впрочем, проходило тёплое течение, делавшее океан судоходным и позволявшее обитателям Хрустальных Островов (так называлась эта дикая страна) предпринимать походы на своих галерах в далёкие страны. Народ этих суровых земель населяли бесстрашные рыбаки, на время своих морских кампаний, оставлявших гарпуны и сети затем, чтобы взять в руки мечи – таким-то образом они превращались из мирных тружеников моря в грозных и безжалостных воинов. Эти воители севера промышляли разбоем и грабежами, которые составляли немалую, если не главную статью их дохода, и в ту стародавнюю пору, о котором идёт наш рассказ, почитались делом самым обыкновенным и даже почётным. Возможно, то были предки Викингов, сведения о которых доходят до нас из древних ирландских саг, или же представители какого-то еще более древнего этноса – кто знает? Но даже и у этих бывалых воинов повадки их коварного правителя вызывали отвращение. Никто не знал, что на уме у злого колдуна. Ведь Гарольд Ланцепуп был постоянно окружен целым сонмом шпионов и доносчиков, его соглядатаи рыскали по всей стране, и потому чародей всегда был прекрасно осведомлен обо всём, что творилось в его царстве-государстве.

Да! История знавала немало правителей-изуверов! И Гарольд не уступал самому наихудшему из них.

Кто бы посмел перечить ему, какие бы мерзости он не творил? Ведь власть его была безграничной, и на пути к своей абсолютной тирании, он искоренил всю семью своего брата – что уже тогда уже толковать о других!

Надменный, расчетливый, не питавший ни капли жалости ни к одному живому существу во всей вселенной, Гарольд Ланцепуп во всякое время дня и ночи сохранял ледяное спокойствие – какие бы бури не поднимались в его душе. Напротив того, чем сильнее кипели в нём страсти – тем более цепенело его лицо, а речь становилась все глуше и невнятнее, пока не переходила уже на зловещий свистящий шепот – верный признак того, что маг взбешен, и лишь железная воля удерживает его от взрыва. В такие моменты в его змеином шипении сквозили нотки, полные самого ядовитого сарказма, а лицо становилось похожим на ужасную маску, подобную тем, что вырезают африканские колдуны Вуду для своих бесовских обрядов. Но даже и эти приступы бешенства Гарольд Ланцепуп умел обуздывать железной волей и переплавлять их в могучую энергию зла.

Сердце колдуна – черное, как ночь, отягощенное ужасными преступлениями, наложило свой уродливый отпечаток и на весь его облик. Тощее тело правителя с течением времени пожелтело как воск и стало распространять тошнотворный запах, которого сам он не ощущал. Грудь и живот у него покрылись бурыми язвами, доставлявшими ему невыносимые страдания. Но несмотря на всё свое колдовское искусство и знание целебных свойств различных снадобий, великий и всесильный маг не мог справиться со своим недугом, ибо причина его коренилась не в его теле, но в душе.  

В довершение ко всему этому на плечах волшебника выросли две ядовитые змеи, и одну из них он нарёк Люцеферия, а другую Андрогона.

Когда колдун бывал спокоен – змеи дремали на его груди, когда же злоба наполняла его сердце, они пробуждались и были готовы ужалить всякого, кто находился поблизости.

К этому хилому, смердящему телу была приставлена буро-зеленая, как крокодилье яйцо, голова с крючковатым носом, сидящая на тонкой цыплячьей шее, и обритая наголо по примеру древнеегипетских жрецов. В тёмных провалах глазниц тускнели глаза, леденящие кровь – и за ними не было видно ничего живого.

Казалось, то был не человек, а само исчадие ада. И молодые мамы пугали им своих детей:

– А ну-ка марш спать, я кому сказала! – говорили они своим непокорным чадам. – Гляди, будешь капризничать и не слушаться маму – влетит в печную трубу злой волшебник Гарольд Ланцепуп и превратит тебя в свинью!

Эти угрозы действовали безотказно: после них малышня молниеносно убегала спать.

Однажды Гарольд Ланцепуп сидел на своём троне, и змеи заговорили с ним. Люцеферия подняла плоскую чёрную голову и зашептала в ухо колдуну:

– Приклони слух свой к моим речам, о, великий и могучий царь Хрустальных Островов! Скажи, есть ли кто на свете сильнее, умнее и красивее тебя?! Ты сияешь на этом троне, среди северных льдов, подобно божественному Тору! И никто из смертных не может противиться твоей царской воле, всё вокруг склонилось и трепещет пред тобой. Но есть в далёкой, очень далёкой земле свободный и сильный народ. Земля эта обильна всяким зверьем и скотом, и обширными плодородными полями, и глубокими чистыми реками, и правит ею великий князь киевский, Владимир Святославович. Но нет согласия между его князьями, и они постоянно враждуют между собой. Пойди же в эту страну и, используя их распри, завоюй её своей змеиной хитростью и мечом. И обретешь ты там богатства несметные и славу великую!

И загорелось сердце колдуна от речей этой змеи. И, видя это, Андрогона склонилось к другому уху колдуна и зашипела:

– О, великий и прекрасный! Ты светишь подобно холодному сиянию севера над всей вселенной, и нет тебе равных среди смертных мужей. Не ты ли предложил красавице Ингрид, жене своего брата, руку и царство? Но эта гордячка отвергла твое предложение и, чтобы только не делить с тобой супружеское ложе, заколола себя кинжалом. Но знай, что есть в далёкой Земле Руссов красавица Людмила, дочь киевского воеводы Ярослава Львовича, и что она затмит своими прелестями эту несносную побрякушку Ингрид. Пойди же, посватайся к ней, и породнись с воеводой Киевским, Ярославом Львовичем, ибо ты – великий и грозный царь, и кто же осмелится отказать тебе? А когда Людмила станет твоей женой, ты сумеешь и насладиться ею, и погубить великого князя Владимира Святославовича по прозвищу Красное Солнышко, как ты погубил своего брата Винсента, и тогда ты станешь править единолично всей русской землей. И, коли сделаешь так, то получишь и богатства несметные, и деву кроткую, нетронутую, краше которой нет на этой Земле, и прославишь сим великим деянием своё имя в веках!

И сказал Гарольд Ланцепуп своим змеям:

– О, Люцеферия и Андрогона! Слова ваши жгут мою душу, и я готов хоть сейчас двинуться в поход, и завоевать эту страну, и взять себе в жену красавицу Людмилу. Но верно ли то, что она так хороша?

И отвечала ему Андрогона:

– Пойди, и посмотри. Ибо среди сокровищ, которые ты отнял у брата твоего Винсента, есть волшебная чаша, в которой отражается всё, что пожелают узреть твои очи.

И пошел злой волшебник в свою сокровищницу, и отыскал в ней волшебную чашу, и стал вглядываться в неё, вызывая образ Людмилы. И увидел он её отражение, и тут же влюбился в него, как ребёнок, и небесная красота этой девы пронзила его сердце, словно стрела. И потерял злой волшебник покой и сон, и ходил он, словно в воду опущенный. И начал таять и чахнуть от этой любви – лишь только глаза горели на его ужасном изможденном лице, похожем на маску дьявола, подобно двум раскаленным угольям.

И решил он идти, не мешкая, на землю русскую. И начал советоваться со своими змеями, как бы ему вернее околпачить народ этой страны. И научили его змеи, как ему действовать.

И в те дни появились на площадях селений глашатаи и стали зачитывать королевский указ. Всем жителям Хрустальных Островов повелевалось изготовить для короля три тысячи бичей из воловьих кож в течении трёх дней. После того, как бичи были доставлены в замок волшебника, он погрузил их на одну из своих лучших галер, посадил на десять лодок триста самых отборных воинов, взял с собою семь воронов и отправился завоевывать себе невесту и трон в русской земле.

Мы не станем описывать все перипетии этого сурового путешествия – что само по себе было бы довольно занимательно, но увело бы нас слишком далеко от главной нити нашего рассказа. Заметим только, что, в конце концов, все трудности опасного плавания были успешно преодолены, бурный океан пересечен, и после почти целого месяца скитаний, лишений и неимоверных трудов все десять галер достигли берегов материка, название которого история нам не сохранила.   

Высадившись из галер, Гарольд Ланцепуп встал лагерем на одном из холмов и выпустил на семь сторон света семь чёрных воронов.

Продолжение 3. Подземная лагуна

В гостях у Отона

–Ну-с, ты тоже святой и блаженный?

– Нет.

– Ну, так пей. Это вино дарует силу и разумение.

Иван угрюмо отодвинул предложенный ему кубок.

– Настоящие силу и разумение даруют лишь волшебные яблоки, – проронил он.

– Какие ещё яблоки?

Солдат задумчиво подкрутил свой ус. Слова о волшебных яблоках сорвались у него с языка нечаянно. Сейчас он был до того огорчен разлукой со своим другом Конфетой, что ему не хотелось ничего пояснять.

– Ну, так что там ещё за яблоки такие? – грозно блеснув очами, поторопил его Отон. – Сказывай, коли начал.

Иван вздохнул.       

– А вот послушай, о, великий солнечный царь. В краю, откуда я родом, растет волшебная яблоня. Ветви её доходят до самого неба, и уж какие на ней чудо-яблоки растут…

И Иван начал рассказывать о волшебной яблоне, и о том, как он попал в плен к бастардам, а от них – к красным карликами, и обо всем прочем, уже известном читателю. Царь внимал ему с любопытством. Когда же его рассказ подходил к концу, из чёрного зеркала появилась голова Сон-ра.

– Фу, – произнес паж, выбираясь из обители тьмы в царский чертог и отряхивая свое платье. И забубнил, кружась волчком:

В чёрных безднах странниц ночи

Проглядел я сини очи.

С гостем царевым блуждал,

Путь дороженьку искал

В беспредельной глубине,

У Лохматого на дне….

Отон бросил на него острый взгляд:

– Ну и? Нашел?

– Нашёл, нашёл, Ваше величество! И отвел этого молодца прямехонько к сундукам этих воровок, – сказал Сон-ра, прекратив кружение.

– Стало быть, ты полагаешь, что игрушка там?

– А где же ей ещё и быть? Больше и негде, – сказал гном с льстивой улыбкой опытного царедворца.

– А скажи-ка мне, мой верный паж, как ты считаешь, что произойдет с тем горемыкой, который осмелится прикоснуться к сокровищам этих ведьм?

– Вам ли не знать этого, Ваше сиятельство?

– Отвечай!

– Да уж лучше бы этому сорвиголове сунуть руку в клубок с ядовитыми змеями.

Иван порывисто вскочил со скамьи.

– Я должен идти на выручку своему другу!

– Фу ты, ну ты! Глянь-ка, Сон-ра! Еще один герой выискался. И что за народец нынче пошел такой непоседливый?

– Но мой друг находится в смертельной опасности! – воскликнул Иван, сжимая кулаки. – И как же, по-вашему, я могу сидеть тут, сложа руки?

– Сперва ты доскажешь мне свою историю, – сказал царь с какой-то странной улыбкой. – А там поглядим.

– А что произойдет за это время с моим мальчиком?

– Чему быть – того не миновать, – произнес Отон, с невозмутимым видом отхлебывая вино из своего кубка. – Разве не по своей доброй воле он отправился в обитель мрака?

– И, всё равно, я должен быть вместе с ним!

– Ты будешь там, где тебе повелю я, – сказал Отон, грозно сдвигая брови. – Или тебя постигнет участь Титанов, и тогда ты уже ничем не сможешь помочь своему приятелю.

– Но как же так, о, великий царь? А вдруг с Конфетой приключилась беда?

– А это мы сейчас поглядим. Лон-са! Подай-ка мне мой волшебный изумруд.

Второй паж взмахнул рукой, словно фокусник в цирке, и с поклоном протянул Отону большой зелёный камень.

– Ну-ка, ну-ка, – сказал Отон. – Поглядим… И где же этот рыцарь? Ага, вот он!  

Солнечный царь положил руку на столе так, что его ладонь, в которой он держал волшебный камень, была видна и Ивану. Солдат впился взором в зелёный кристалл. В нём он увидел своего друга. Конфеткин стоял на дне какой-то полой горы. Сверху, как бы в жерло кратера, сочился мутный свет. Неподалеку от рыцаря стояло два сундука, оббитых кованым железом. Конфеткин приблизился к одному из них и поднял крышку. Сундук был наполнен драгоценностями. Рыцарь протянул к ним руку.

– Вот он, момент истины! – провозгласил Отон. – Смотри, солдат! Увидев такие сокровища, всякий забудет о какой-то там тряпичной игрушке.

Конфета медленно отвел руку.

– Колеблется, – пояснил солнечный царь. – Ну, все равно: его судьба уже предрешена. Он ослеплен богатствами странниц ночи.

Царь повернул изумруд другой гранью, и Иван увидел в его глубине мрачное подземелье. На полу спало огромное мохнатое чудище. Над ним свисали с потолка чёрные клочья каких-то отвратительных тварей.

– Кто это?

– Странницы ночи. Сейчас они спят. Но как только твой друг коснется сокровищ – они учуют его и проснуться.

Царь чуть передвинул изумруд в ладони, выбирая новый ракурс и дал посмотреть в него своему гостю. Теперь в волшебном кристалле была видна гора, омываемая морем-океаном, и над ней стелились грязные полосы туч. Над морем нависал каменный карниз, с которого был прорублен крохотный вход в гору. Иван заглянул в проём и увидел каменные ступени лестницы, уводящие вниз. Его взгляд пробежал по ступенькам. Лестница оканчивалась стеной, в которой зиял проем. Иван заглянул в него и увидел каменную складку в полой горе, похожую на изгиб большой шторы. Что там, за этой каменной шторой? Он вытянул шею, и… Отон чуть изменил наклон кристалла.

И снова перед Иваном возникла пещера, и у сундука с сокровищами стоял его друг Конфета, и на его лбу лежала тень глубоких раздумий.

Конфеткин медлил.

Коснется ли рука его товарища сокровищ странниц ночи?

Его друг простер руку над сундуком, и… Отон отнял ладонь с волшебным кристаллом, сунул его в карман плаща и сказал:

– Итак, с твоим приятелем всё кончено. Сейчас он дотронется до драгоценностей – и к нему слетятся все твари из бездн мрака. Так что спасения ему нет.

– О царь! О, великий солнечный царь! Позволь мне прийти ему на помощь!

Тонкие губы царя тронула снисходительная улыбка:

– А зачем? Чтобы разделить его участь? Твой друг пошел на верную гибель, и это – его выбор. Но почему ты – существо другого мира – должен следовать за ним? Ему ведь всё равно уже ничем не поможешь, а себя – лишь погубишь. Тебе это надо? Или, может быть, это надо ему?

– Это надо мне, – сказал солдат.

– Зачем?

– Чтобы остаться человеком!                                                                                            

– Красивые слова! – сказал Отон. – Но что стоит за ними? Давай рассуждать здраво. У тебя дома остались жена и дети. Ты что же, желаешь оставить детей сиротами, а жену – вдовой? Во имя чего эта бессмысленная жертва?

– Во имя воинского долга! И во имя дружбы!

– Слова! Слова!

– Нет, не слова, – с жаром возразил царю солдат. – В краю, откуда я явился, существует такое понятие, как воинская доблесть! И нет для воина большей чести, чем сложить голову за други своя.

– А у меня к тебе другое предложение имеется, мил-человек, – усмехнулся Отон, прихлебывая вино из кубка. – Голова-то у тебя, небось, одна, не так ли? Запасной ведь нету. А друзей – валом. И на всех, поди, голов не напасешься. Так вот, если ты правильно себя поведешь – то сможешь не только сберечь свою жизнь, но и воротиться на родину. И, заметь себе, никто не посмеет упрекнуть тебя в трусости. Всякий благоразумный человек скажет, что ты поступил мудро. Подумай же об этом.

– Я уже подумал.

Царь властным жестом вскинул руку, унизанную драгоценными перстнями:

– Не спеши! Сначала выслушай моё предложение.

Три года ты будешь служить мне верой и правдой. Играть со мной в кости, рассказывать мне всякие забавные истории. И, когда выйдет срок, ты уплывешь в страну Титанов. При этом я снабжу тебя подробной картой, с помощью которой ты сумеешь пройти через страну рогатых карликов и выйти к Лысой горе. Там тебя будет ожидать мой человек. Он проведет тебя через страну Бастардов, до чёртова распадка. А уж оттуда, я думаю, ты и сам сумеешь добраться домой. Ну как, идет?

Где-то звякнул колокольчик.

– Кто там? – проворчал Отон.

– Ее величество Селена, – раздался невесть откуда торжественный глас, сопровождаемый глухим раскатом грома.

И тотчас в одном из чёрных зеркал появилась дама в золотистой накидке. У неё были тонкие, бледные черты лица, а с головы, обрамленной волнистыми прядями льняных волос, ниспадала на плечи воздушная фата, закрепленная на макушке золотым обручем. Дама величаво подплыла к трону царя, и за ней, подобно маленьким звездочкам, следовали три девушки в зелёных одеяниях.

– Слава тебе, о, мой великий царственный брат, – певучим голосом произнесла Селена, усаживаясь за стол по правую руку от Отона и расправляя складки своего пышного платья. – Я вижу, у тебя гость?

Девушки, сопровождающие свою повелительницу, остались стоять у неё за спиной.

– Да. Заглянул вот, мил-человек из иных сфер, на огонек к старику. А ты, я погляжу, все хорошеешь, сестренка?

– Я – лишь отражение твоего величия, купающееся в лучах твоей славы, о, мой блистательный солнечный брат, – скромно ответила Селена.

От нее исходило какое-то томное, неповторимое очарование, обволакивающее душу. Солдат потупился. Отон бросил на Лон-са острый взгляд, и тотчас перед Селеной возник кубок, наполненный вином, и появились блюда со сластями и орехами.

– Но почему твой гость ничего не ест и не пьет? – завораживающим голосом произнесла сестра Отона, и посмотрела на Ивана глубоким обжигающим взглядом. Солдата бросило в жар. Отон усмехнулся.

– Да всё как-то не было подходящего повода. Но сейчас, я думаю, он не откажется выпить с нами, – с этими словами царь поднял кубок. – За мою красавицу-сестру, божественную Селену!

Как тут было не выпить?

Иван протянул руку к кубку, поднялся из-за стола, и царский чертог огласил звон целующихся бокалов. Солдат осушил свой кубок до дна и снова сел на скамью. Вино оказалось довольно приятным на вкус. В его груди разлились волны хмельного тепла, оно поползло в голову, окутывая сознание сладостным дурманом. После выпитого зелья Селена показалось Ивану ещё прекрасней.

Красавица томно улыбнулась солдату и обратилась к брату:

– Представь же мне своего гостя.

– Это Иван, – сказал Отон, и солдат в почтительном поклоне склонил голову перед божественной дамой. – Он приплыл к нам вместе с Титанами.

– Но ведь он не Титан?

– О, нет. Наш гость из верхних миров. А у титанов был в плену, но сбежал от них с помощью одного ловкого парня.

– И надолго вы к нам, Ваня?                                          

Солдат сдвинул плечами. На его губах играла блаженная улыбка. Думы о Конфеткине, о своей далёкой родине, жене и детях отступили куда-то на задний план.

– Он еще не решил, – сказал царь. – У него дела к Странницам Ночи.

Из бездонных очей Селены струился бледный, завораживающий свет, и в душе солдата подняли головы доселе спящие змеи. Они стали сосать его сердце. Щемящая, сладострастная тоска по этой луноликой царевне овладела храбрым воином.

– В таком случае, выпьем ещё, – предложила Селена. – Ведь истина, как утверждают мудрецы, лежит на дне бокала.

Лон-са наполнил кубки. После нового возлияния предложение Отона послужить у него три года перестало казаться Ивану таким уж неприемлемым. Неотразимая Селена влекла его к себе всё сильней, и он уже был готов повиноваться любому её капризу.

– Что-то скучновато у тебя за столом, – сказала царица. – Где же твои паяцы, брат?

Она взяла из блюда золотистый орешек и отправила его в свой нежный чувственный ротик. Царь хлопнул в ладоши:

– Гей, гей, мои шуты!

Из черных провалов зазеркалья в царский чертог посыпались разные твари. Первым, сверкая зелёными глазами, выпрыгнул рыжий пушистый кот. За ним, хлопая крыльями, вылетел золотистый петух. Громко квакнув, из черноты зеркала вывалилась на пол жаба. За нею, весело хрюкая и виляя коротким хвостиком, в пиршественный зал ворвалась раскормленная свинья.

Удалая компания расселась на другом конце стола, и Иван увидел, как кот превратился в огненно рыжего дурачину, петух сделался казаком с малиновым гребешком на бритой голове, жаба обернулась зеленым прыщеватым мужланом, а свинья стала дородным господином в цилиндре и звездно-полосатой жилетке.

– Подать вина артистам! – распорядился Отон.

Лон-са наполнил кубки вновь прибывшим гостям, расставил перед ними блюда с мясом. Паяцы выпили за здравие царя и его луноликой сестры. Господин в жилетке ударил в бубен, и шутовская компания запела, размахивая кубками:

Гей! Гей! Гей!

Отон созвал друзей.

Кота, свинью, петуха,

И жабу – ха-ха! ха-ха!

Недостает у стола,

Лишь одного осла.

Том, том, том…

Кто хочет стать ослом?

– Ну? Хочешь стать моим осликом, и развлекать меня на моих пиршествах? – спросила Селена, глядя на Ивана ласковыми глазами.

– Да! – воскликнул Иван, пылая страстью к царевне. – Да, да! Я хочу стать твоим осликом, кем угодно, лишь бы лицезреть тебя, о, прекрасная Селена!

Царевна засмеялась. Шуты запели, размахивая кубками:

Том, том, том,

Солдат решил стать ослом.

Иван подхватил:

Бом, бом, бом,

Я буду чудесным ослом!

Перед глазами у него все поплыло. Лица сидящих напротив шутов стали троиться, и уже непонятно было, кто сидит перед ним – господин в жилетке, или раскормленная свинья? Петух с золотистым гребешком, или казак? Иван махнул рукой, разгоняя наваждение. Жаба квакнула, раздувая грудную клетку. Кот утер нос пушистой лапой и крикнул «мяу!» Солдат погрузил руку в блюдо с мясом, и вдруг почувствовал на себе незримый взгляд небесной царицы, проникающий в самое сердце.

– Что ж это ты, Ваня? – зашелестел в его сердце её укоризненный голос. – Твой друг подвергается смертельной опасности, а ты тут сидишь, пируешь?

Пунцовая волна стыда залила лицо, шею солдата, и его охватило горькое раскаяние. «Прости, царевна, бес попутал!» – взмолился Иван в сердце своем. Он грохнул кулаком по столу:

– Я иду!

– Куда? – пытливо прищурился Отон.

– К своему другу, Конфете!

– А если я превращу тебя в истукана?

–Э! Семь бед – один ответ! – отмахнулся солдат. – Воля твоя, о великий солнечный царь, но больше меня здесь ничто не удержит.

Иван решительно поднялся на ноги. Они налились тяжестью, и его слегка покачивало от тяжёлого царского вина. Отон посмотрел на своего подвыпившего гостя с добродушной улыбкой.

– Ну, что ж, будь по-твоему, солдат. Ступай, коли так решил. Сон-ра, проводи-ка гостя, сам ведаешь куда.

Паж, низко кланяясь, сделал приглашающий жест рукой. Солдат не вполне твердой поступью двинулся за своим провожатым, и тут за его спиной раздался голос солнечного царя:

– Погодь-ка, Ваня!

Воин обернулся. Отон держал в ладони маленький пурпурный мячик.

– Вот, возьми на память. Авось пригодится.

Теперь он смотрел на воина с нескрываемой симпатией.

– Что это?

– Малая толика моей силы. Если это бисово племя станет слишком уж вам досаждать – брось им этот мячик и крикни: «Подарок Отона!»

Продолжение 33 Вознесение

Звуки неведомой трубы

– Ну-ка, ну-ка. Расскажи-ка мне об этом, – сказал Иван.

«А почему бы и нет?» – подумалось Конфеткину. – Время есть, титаны проснуться еще не скоро. А Иван, судя по всему – человек стоящий, надежный. И, решив, что вреда от этого не будет, Конфеткин поведал солдату о своих приключениях.

– Да-а… – протянул Иван, когда Конфеткин окончил свой рассказ. – Вот уж никогда бы не подумал…

– О чем это ты?

– Да что доведется встретить живого инопланетянина, – усмехнулся Иван. – И сидеть с ним под землей – вот так вот, нос к носу! Рассказать своим – так не поверят. А у вас там что – и все такие?

– Какие?

– А такие, что из-за плюшевого медвежонка – к чёрту на рога полезут.

– Так я ж не ради медвежонка, – потупился Конфеткин.

– Понятно! Ты делаешь это ради той несчастной девочки со своей голубой планеты. Да только знала бы она, как тебе тут достается!

– Ничего, – сказал Конфеткин. – Зато теперь мне ясно, в каком направлении вести поиск. Я должен попасть на остров Морро!

– Ой-ей! Он должен! – поддел его солдат. – Смотрите-ка, какие мы орлы инопланетные выискались!

– А что?

– Мы! Мы должны! – вскинул палец Иван. – Или ты забыл уже, что царица небесная поручила это дело и мне? Да и хорош бы я был, коли отпустил бы тебя одного на такое опасное дело. И это – после того, как ты, с риском для жизни, перерубил поводок, на котором меня водили, словно паршивую собачонку!

Конфеткин невольно улыбнулся горячности друга. Он попытался охладить его пыл:

– А тебя не смущает, что поиски медвежонка могут и затянуться? И что мы удалимся еще дальше от твоей родины?

– Эге! Кабы знать, куда ведут наши пути-дороженьки! – философски заметил Иван. – И на каких путях мы ближе всего к отчему дому!

Было уже за полночь, когда тишину сонного города прорезал громкий гудок и раздались ритмичные удары – казалось, кто-то неведомый бил колотушками в огромные барабаны. От этих звуков Конфеткина пробрала дрожь. Он невольно схватил солдата за руку:

– Что это?

– Демоны Ночи. Они призывают Титанов на остров Морро.

Это наш шанс, подумал Конфеткин и, как бы читая его мысли, Иван произнес:

– По-моему, у нас появилась реальная возможность попасть на этот загадочный остров, не так ли?

Как по команде, отважные друзья поднялись на ноги.

– Ну что, двинули, что ль, братишка по разуму?

Похоже, Иван не терял чувства юмора и в самых пиковых обстоятельствах. Друзья на цыпочках прокрались к двери. Солдат приоткрыл её и выглянул наружу.

– Ну, что там, – шепнул Конфеткин.

– Т-сс…

В небе висел серебристый диск луны, струя на землю призрачные лучи. В ее сонном свете двор выглядел пустынным. Не утерпев, рыцарь выглянул из-за плеча Ивана.

– Ну? Что мы тут топчемся?

– Погодь. Давай выждем чуток.

– А смысл?

– Ты знаешь, куда идти? Я – нет.

– Ну, и?

– Значит, нам следует дождаться, пока из дому выйдет кто-нибудь из Великанов и сесть ему на хвост.

Конфеткин понял его мысль.        

– И он приведет нас к острову Морро?

Солдат кивнул.

Что ж, задумка недурна, подумал рыцарь. Стоит попытаться…

Они выжидали еще минут десять, прежде чем дверь одного из подъездов скрипнула, и из нее вышел Титан, в котором друзья, несмотря на слабый свет луны, узнали Дубовича. Он сошел со ступенек, вытянув перед собой руки, словно в каком-то сомнамбулическом сне.

Выйдя на дорожку, Дубович свернул налево от себя и медленными шагами побрел вдоль здания, мимо затаившихся в темноте воинов. Дойдя до конца дома, он скрылся за его углом. Друзья уже хотели, было, выйти из своего укрытия, как вдруг хлопнула дверь ещё одного подъезда, и появился другой Великан. Он проследовал по двору в том же направлении, что и Дубович. Шаги у него были странные, неуверенные. Окна домов по-прежнему оставались темными – нигде не блеснуло ни единого огонька. Когда и этот исполин скрылся из виду, Иван тихонько сказал:

– Айда!

Стараясь держаться в тени, отбрасываемой деревьями и стенами домов, друзья прокрались на улицу. Ритмичные звуки барабанов не умолкали, и труба трубила так, что от её звуков стыла в жилах кровь. На её зов из окрестных домов стекались Титаны и сбивались в небольшие отряды по 10-15 человек. Они уходили в западном направлении, облитые мертвенными лучами ночного светила. Их тела ритмично покачивались из стороны в сторону в такт барабанным ударам, и от этого титаны казалось некими механическими существами.

Вскоре друзья убедились, что Великаны находятся в глубоком трансе и не замечают вокруг себя ничего. Тогда воины света вышли из тени домов и присоединились к одной из колонн.

Исполины двигались по улицам, между высокими коробами домов, тонущих вершинами в ночных небесах, точно по дну мрачного лабиринта. Тяжелые шаги их размеренно ухали в унисон ударам колотушек, грузно впечатывая свои шлепки в серый монолит мостовых.

Куда они шли? Чья неведомая воля направляла их тяжёлую поступь?

Не так ли двигались по этим мостовым и многие поколения Великанов до них – и сто, и двести, и тысячи лет тому назад? И никому, никому из них не удалось избежать этой участи!

Позже, когда комиссар Конфеткин станет воскрешать в своей памяти события этой удивительной ночи на далекой планете Тэц, перед его мысленным взором всплывет и этот желтый обод луны, струящий серебристый свет над тёмными громадами домов, и эти монотонно шлепающие перед ним ноги в грубых ботинках. Он вспомнит и себя – бегущего вслед за ними трусцой – маленького, как котенок, человечка. Ему припомнится, как они с Иваном проходили по мосту через широкую реку, и как она сияла золотистой чешуей в лучах дисковидной луны. И в его ушах будут стоять жуткие, пронзительные завывания неведомой трубы, сопровождаемые глухими ударами барабанов. А они пройдут по ровным, словно расчерченным под линейку, улицам подземного города, и великанов будет становиться всё больше и больше. И никто из них не увидит ни Конфеткина, ни его друга, как будто на них будут накинуты шапки-невидимки. А с первыми лучами бледного солнца они выйдут за околицу и пойдут по отполированной тысячами ног дороге из тесаного камня. И с правой руки от них протянется канал и, немного погодя они увидят на нём работающих великанов. Они будут издали следить за передвижениями колон. Некоторые из них, повинуясь зову трубы, отбросят свои лопаты и тачки, и странными, неуклюжими шагами, как бы против своей воли, потянутся к идущим по дороге. Вновь прибывшие станут вливаться в ряды Титанов, а их товарищи-строители будут глядеть им вслед с окаменевшими лицами, не предпринимая никаких попыток остановить. Позже Конфеткин спросит у Ивана о причине их столь странного поведения, и Иван ответит ему, что труба призывает на остров Морро далеко не каждого, но лишь тех, кому пришёл срок.

А потом солнце начнет тускнеть, и на него набежит тёмное облако, и колоны Титанов будут двигаться в густом полумраке, как во время затмения. И Конфеткин уже утратит чувство реальности происходящего, и они, наконец, достигнут берега Лилового Моря. Там, у пирса, будет пришвартована огромных размеров самоходная баржа, и у её трапа будут стоять черные Демоны Ночи в кумачовых шароварах. Глаза великанов будут гореть мутным жёлтым светом, а тела обнажены по пояс. Один из них будет трубить в трубу, касаясь ею тёмных облаков, а другой размеренно бить колотушками в громадные барабаны. И Титаны будут подниматься на палубу баржи, под звуки этой трубы и этих барабанов, и покорно спускаться в её глубокие тёмные трюмы. И Конфеткин с Иваном тоже взойдут на баржу в хвосте одной из колонн, и скроются в её огромном чреве. И когда баржа поглотит всех Титанов, люки над трюмами задраят невидимые духи.

* * *

– А потом будет лето, – сказал дебелый Великан, устремив взор в одну точку. – А за летом наступит осень. А потом придет зима. А после зимы настанет весна, и зацветут цветочки. А после весны опять будет лето. А за летом…

Он сидел на скамье, неподалеку от комингса, на котором примостились светлые воины, и на его пухлых губах блуждала безмятежная улыбка.

– Дураки! – сдавив голову руками, словно обручем, горячо восклицал другой титан с тонким, нервическим лицом сангвиника. – Ай, какие же мы всё-таки дураки! И зачем, зачем нам понадобилось рыть этот чёртов канал? На кой ляд он нам вообще сдался? Башню, строить надо было, башню! И выгнать её аж до самой луны, и схватить за бороду того типа, что сидит на ней в своём звездном колпаке. А канал – что? Канал – тьфу! – чепуха. Его засыпать надо.

Баржу вздымало на высоких волнах и швыряло в пучину с небывалой яростью. При этом её борта скрежетали под ударами волн с такой угрожающей силой, что Конфеткину казалось – сейчас обшивка не выдержит, треснет, и вода хлынет в трюм.

– А зимой выпадет снег, – мечтательно рассказывал дебелый Великан, не обращая ни малейшего внимания на качку, – и тогда Петя сядет на саночки, и будет кататься с горки. И мама купит Пете конфетку. Потому что Петя – хороший мальчик. Петя слушает маму. А за зимой придет весна…

– Всё! Всё не так! – взволнованно провозгласил сангвиник. – Нам надо начинать жить по-новому! А тех мерзавцев, что будут много вякать – передавить как клопов!

Вокруг был разлит красноватый свет – словно от кварцевой лампы в какой-то фотолаборатории. Титаны сидели на скамьях, подобно изваяниям. Густые тени скрадывали очертания тех, что находились поодаль от наших друзей, и от этого силуэты исполинов напоминали огромные расплывшиеся кляксы. Многие из них что-то бубнили, и поэтому в трюме стоял невнятный гул, но Титаны не слышали друг друга. Они озвучивали свои собственные мысли, мелькавшие в их головах, подобно переменчивым клочкам облаков.

Один из пассажиров этого мрачного судна сунул руку в боковой карман куртки, вынул портмоне, раскрыл его и с таинственным видом принялся пересчитывать бумажные деньги. При этом он старался держать купюры таким образом, чтобы никто не застукал его за этим занятием.

– А потом я делаю так, – скрипучим голосом повествовала косматая баба. – Ставлю семечки под картонный колпак и читаю над ним молитвы, а мой муж стучит по столу ложками, чтоб они скорее просыпались. И высаживаю их на грядке, когда луна войдет в третью фазу…

Пересчитав деньги, таинственный пассажир сложил их в портмоне и сунул в карман. Он поерзал на скамье, укореняя на ней свой огромный зад.

– А потом настанет лето, – мечтательно рассказывал Великан Петя. – А за летом будет осень. А потом придет зима…

– Потому что должно быть верховенство закона! – разгорячено брякнули в другом углу. – А иначе – всем нам хана! А то ведь что ж это такое получается? Одним, значит, позволено все, а другим – кукиш с маслом?

– Вот приеду на дачу, – покачивая головой, мечтала косматая великанша, – и рассажу их квадратно-гнездовым способом…

Сангвиник язвительно ухмыльнулся:

– Все негодяи! Всех, всех долой! Нужны новые лица, новые идеи!

– Вот потому и шарахаемся из стороны в сторону, словно пьяные матросы, – монотонно бубнили на другом краю. – Сегодня одно делаем, а завтра – сморозим что-нибудь такое, что потом и сами диву даемся: и как такая дурь могла влететь кому-то в башку?

– …а летом вырастут розочки! – воскликнул великан Петя с блаженной улыбочкой идиота. – И мама поведет Петю в парк. И Петя будет кататься на качелях в новенькой матроске…

Казалось, все это происходило в некоем фантасмагорическом сне. Откуда-то возникло ощущение, что в трюме этой баржи собраны не отдельные исполины, но едет какой-то один единственный душевнобольной Исполин. А все остальные – как бы его проекции, его многообразные аспекты. И Конфеткин, совершенно непостижимым образом, слышал, как бьется сердце этого огромного исполина, и чувствовал его дыхание и видел, как в его бедовой головушке бродят хаотичные обрывки мыслей. И он, Конфеткин, теперь уже и сам неотделим от этого сумасшедшего исполина! И, в то же самое время, он – это нечто иное, отдельное… Он…

– Деньги не пахнут, – ворвался в его сознание резкий, убежденный в своей правоте, голос. – Деньги делают все. А без денег ты – фуфло.

Кто-то, неуверенный в самом себе, возразил:

– Но, позвольте-с! Должны же быть и какие-то принципы?

– Какие принципы? Га-га-га!

Смех наглый, самодовольный…

– А для чего они роют каналы? – спросил светлый рыцарь, плавая в своем сознании уже как бы за гранью реальности.

– А чтоб при деле быть, – пояснил Иван из глубины этой тягучей, обволакивающей грезы.

– То есть, как это?

– А так. Силища-то в них заключена, знаешь какая? Ой-ей! А куда её девать? Вот их Господь Бог и рассудил – пускай лучше лопатами машут, чем друг друга за чубы таскать…

Конфеткину подумалось, что он сходит с ума, и тут баржа застыла, и всё отступило куда-то на задний план, и стало рушиться, мелькать и ломаться, словно в каком-то калейдоскопе. Баржу качнуло, и всё опять наполнилось гулом путаных фраз. Судно двинулось по спирали – казалось, его стало засасывать в какую-то гигантскую воронку на дно океана. Конфеткин смежил веки: его несло куда-то вбок и вниз, но сопротивляться тяжелым объятиям сна он уже не мог.

Продолжение 31 Остров Морро

Глава первая

На берегу Чародейки

Долгие годы, дети мои, не решался я даже и заикнуться об этой удивительной истории, приключившейся со мной на заре моей юности. Ибо не раз замечал я, что люди, по большей части своей, охотно верят всяким небылицам, но, как только ты начинаешь заводить речь о событиях действительных, происходящих в реальной жизни, твой рассказ почему-то встречают с недоверием, а тебя самого поднимают на смех. Ведь каждый готов принять на веру лишь только то, что соответствует его представлениям о жизни, хотя бы эти представления и были ложными. А если ты скажешь кому-нибудь слово истины, выходящее за рамки привычных представлений, тебя тут же начинают подозревать в обмане, либо крутить пальцем у своего виска: мол, совсем уже человек сбрендил. Вот потому-то и я, детки мои, не желая подвергаться насмешкам пустых людей, привыкших смотреть на все сквозь свои тусклые очки «здравого смысла», долгое время хранил эту историю в тайне. Но теперь, на склоне своих лет, я все же решился поведать Вам её вам, ничего не утаивая – так, как оно и происходило на самом деле. Итак, рассаживайтесь поудобней, милые мои шалунишки, и раскрывайте свои ушки пошире, ибо то, что сейчас в них влетит, будет заслуживать самого полного Вашего доверия.

Так вот, в те времена, когда начиналось это приключение, мне шёл пятнадцатый год. Были летние каникулы, и мои родители отвезли меня в деревню к бабушке. А бабушка моя – царство ей небесное! – была женщиной на редкость добросердечной и мягкой, и смотрела на все мои шалости сквозь пальцы. А я (чего уж там греха таить, признаюсь вам, наконец, как на духу, коли дал слово рассказывать все, как есть, без всякой утайки) был тот еще сорванец!

Целыми днями я занимался самыми разнообразными делами: сражался мечом, выструганным из деревяшки, с высокими бурьянами, которые росли в канаве за огородами, принимая их за вражеских воинов. Сидел в засаде под прикрытием лопухов и подстерегал прекрасную принцессу – а она, по моему глубокому убеждению, была превращена злым чародеем в козу и нередко приходила в эти места полакомиться сочной травой. А иной раз, еще затемно, отправлялся с дедушкой на речку Чародейку ловить карасей – и никто не подозревал даже, что, в глубине души своей, я рассчитывал поймать там золотую рыбку. Но дни текли своим чередом, и бурьян так и оставался бурьяном, коза – козой, а золотая рыбка упорно не желала ловиться на мой крючок.

Но однажды всё-таки приключилось волшебство!

Жил у нас в доме рыжий кот… Шерсть у него была очень пушистая, с красивыми переливами – на животе более светлых тонов, а на спине – ну, чистое золото.

Кот этот, доложу я вам, был очень важный, держался солидно, степенно… Другие коты страх как любят, чтобы с ними поиграли и почесали им шерстку за ушком, а этот – ни-ни! Сядет, бывало, на подоконник, и сидит себе чинно, как статуя. Только протянешь к нему руку – так он как фыркнет, да как зыркнет на тебя своими зелеными глазищами! Жуть! И по ладони тебя лапой – хвать! Не лезь, мол, ко мне со своими пустяками.

И так, скажу я вам, он себя в доме поставил, что никто не мог даже и косо взглянуть на него, а не то, чтобы, допустим, прикрикнуть или же, упаси господи, пнуть ногой. Бабушка, так та просто души в нем не чаяла, и величала его не иначе, как Василием Васильевичем. А уж когда хотела проявить к нему особую ласку, то кликала Васей, Васенькой или же Васильком.

И вот заметил я за этим Васильком, дети мои, одну странность.

Каждый вечер, перед сумерками уже, он начинал прихорашиваться, как это принято у котов: вылизывал себе шерстку языком, тер лапой за ухом, а затем куда-то исчезал. 

Это возбудило у меня интерес. Куда же это, позвольте узнать, убегает по вечерам наш Василий? И почему он так тщательно прихорашивается перед этим?

И начал я выведывать у бабушки: откуда у нее взялся этот кот? И услышал я от нее такую историю.

Был у моей бабушки сын, Василий, приходившийся мне родным дядей – статный парень с золотистыми, как пшеница, волосами. И, когда пришел срок, его призвали в Армию. Служил он на крейсере «Полтава», а после службы вернулся домой и хотел жениться на девушке, с которой встречался еще до службы. Звали его невесту Машей, и была она красавицей первостатейной. Так вот, эта самая Маша прождала моего дядю целых четыре года, и на других парней, хотя они и увивалось вокруг неё вьюнами, даже и смотреть не хотела. И уж, конечно, была рада радешенька, когда ее суженый вернулся со службы живым, невредимым и заслал к ней сватов. И дело уже шло к свадьбе, и, как говориться, ничто не что не предвещало беды. Но вот однажды вечером пошли молодые люди прогуляться к реке – и с тех пор как в воду канули.

А поутру, едва рассвело, приплелся к порогу нашего дома этот самый кот. Бабушка открыла дверь, и он сразу же вошел внутрь, словно хозяин. Затем неспешно проследовал к стулу, за которым обыкновенно сидел ее сын, запрыгнул на него и уставился на бабушку печальными глазами. Бабушка хотела, было прогнать кота со стула, да не смогла: горло у нее отчего-то перехватило, а на глаза навернулись слезы. А кот так и остался сидеть на своем месте. И с той поры бабушка с дедушкой, не сговариваясь, признали его полноправным членом семьи.   

Надо ли говорить, что бабушкин рассказ потряс меня до глубины души и еще сильней разжег мое любопытство. Бабушка же, видя, что я внимаю ее словам с открытым ртом, принесла фотографию сына, и на ней я увидел красивого молодого человека в синей бескозырке, из-под которой выбивались густые золотистые волосы. 

И с этого дня решил я взять кота под колпак. Но как я ни пытался выяснить, куда же это он так ловко исчезает по вечерам, ничего у меня не выходило. Василек очень ловко ускользал от меня, и мне не удавалось выследить его.

Однако же кот, хотя и полагал, что он весьма ловок, еще не знал моей настырности. И уж коли я задумал чего, то непременно добьюсь своего. Помню, мама, частенько жаловалась папе: «И в кого он только такой уродился? Ума не приложу! Уж если забрал себе что-то в голову – то хоть кол ему на лбу теши!»

И тогда папа начинал уверять маму, что я, в этом отношении – её копия, но мама считала иначе: я – это вылитый папа, такой же твердолобый, как и он. Чья точка зрения была верной, я судить не берусь, но склоняюсь к тому мнению, ребятки мои, обе стороны были правы.  

Так вот, был у дедушки бинокль, который дядя Вася привез со службы. Я, признаться, уже давненько на него глаз положил, да только дедушка мне его не давал. Запер в ящике комода, и хранил там, как зеницу ока. А мне наказал не приближаться к биноклю даже и на пушечный выстрел.

Нехорошо это, скажу я вам, дети мои, не слушаться старших. И вы так, как я поступил, никогда не делайте. Понятно? Слушайтесь старших, не проказничайте, и из вас вырастут солидные, полезные обществу люди, а не какие-то там шалопуты… Ну, а я… Чего уж греха таить – стащил я, ребятки, этот бинокль. А потом сделал вот что.

Село наше лежит на высоком холме, а хата бабушки стоит почти на самой околице, недалеко колодца. А за колодцем растет раскидистый орех. Так вот, повесив бинокль на шею и приладив к голове, для маскировки, лопухи, я взобрался на верхушку дерева, закрепился в ветвях, как аист в гнезде и, никем не видимый с земли, стал обозревать в бинокль окрестности.

Вечерело. Солнце уже клонилось к закату, и с высоты старого ореха было видно, как нежится в красноватых лучах заходящего солнца озеро Белое – круглое, как тарелка. С левой руки от меня в него впадала Чародейка, на которую мы с дедушкой ходили ловить карасей, и её берег зарос вербами и акациями.

Налюбовавшись пейзажем, я направил бинокль к порогу нашего дома.

Долго ждал я кота – и наконец дождался. Дверь отворилась, и из нее вышел Василий Васильевич. (а, когда он желал выйти на прогулку, то начинал скрестись в дверь, и бабушка ему сейчас же отворяла). Итак, объект настороженно повертел головой и, крадучись, двинулся к забору. Затем перескочил через палисад, проследовал мимо колодца, миновал дерево, на котором я засел в секрете, и затрусил в сторону реки. Я внимательно следил в бинокль за его передвижениями.

Пока тропа шла по полю, мне было видно, как Васька бежит по ней легкой трусцой. Но затем пошла лесополоса, и кот скрылся за деревьями.

Начинало темнеть. Я решил, что на дереве ничего уже больше не высидишь, просиди на нём хоть до самого утра и я стал спускаться вниз. И – допустил грубейшую ошибку, непростительную для сыщика моего уровня: я не посмотрел вниз и не проверил, всё ли там чисто.      

А у колодца, как на грех, с ведром в руке, стояла Людка и таращилась на меня во все глаза. Да оно и понятно: спрыгнувший, едва ли ни ей на голову мальчишка, с лопухами на голове и с биноклем на груди, не мог не вызвать у нее, присущего всему женскому роду, любопытства.

– А что это ты там делал на дереве? – задала мне вопрос Людка. – И почему это, интересно знать, у тебя на голове лопухи?

– Не твоего ума дело, – отрезал я и хотел было пройти мимо неё, но сделать это оказалось не так-то просто.

– А что это у тебя за бинокль? – прицепилась она. – Дай посмотреть.

– Еще чего! – возмутился я. – Это морской бинокль моего дяди Васи! Девчонкам в него смотреть не полагается!

 – Ну, Витя, – заканючила Людка. – Ну, дай взглянуть, хоть разочек, а?! Не будь такой жадиной-говядиной. Ведь я же – сестра Маши!

– Какой Маши?

– Невесты твоего дяди Васи! А ты что, не знал?

Вот это новость! Я почесал затылок за лопухом.

– Ну, ладно, коли ты сестра тети Маши, так и быть, смотри! Но только всё равно в такой темноте ты ничего не увидишь.

– Увижу! –  заверила Людка. – Ты знаешь, какая я глазастая! Я вижу лучше, чем кошка!

– Ага, –  хмыкнул я. – Давай, заливай!

В руки я ей бинокль, конечно, не дал – ведь это не кукла какая-нибудь. Той ногу, или руку оторвешь – и не жалко совсем. А тут – вещь!

Я поднял бинокль, Людка подлезла под него и, встав ко мне спиной, припала к окулярам. Затем схватила меня за ладони и начала водить бинокль туда-сюда, ерзая у моей груди всем телом.

Эта девчонка, скажу я вам, и раньше путалась у меня под ногами, а теперь стала еще и тереться о меня, словно у неё была чесотка.

– Довольно! – произнёс я, теряя терпение. – Хорошего – понемногу.

Девчонки – штучки еще те! С ними надо быть начеку. Никогда не знаешь, что у них на уме.

Расставшись с Людкой, я завернул бинокль тряпицу, припрятанную мной в лопухах и, стараясь не привлекать к себе внимания бабушки и дедушки, прошмыгнул в дом. Улучшив момент, я положил бинокль на прежнее место. Немного послонявшись по дому, я лег на топчан и погрузился в размышления. Постепенно у меня начал вызревать план действий…

Следующий день прошел в подготовке к моей секретной операции.

Спозаранку я сбегал к реке и произвел рекогносцировку на местности, хотя и знал её как свои пять пальцев. Определил место засады. Затем вернулся домой, нашел в сарае старый брезентовый плащ дедушки, сгреб за огородом траву и ветки от деревьев и кустов, развел костер, растопил в жестяной баночке казеиновый клей, который дедушка хранил в столярной мастерской, и стал наклеивать на плащ траву и ветки. Все это я проделывал в канаве за огородом, подальше от любопытных глаз, и маскировочный халат вышел у меня не хуже, чем у настоящего диверсанта.

Ближе к вечеру я вывернул плащ наизнанку, сложил его вчетверо и, взяв под мышку, вышел на улицу, рассчитывая улизнуть никем незамеченным, но тут опять вышла осечка.

Осечку эту звали Людка.

Она пряталась у забора, за кустами сирени, словно Мата-Хари и, едва я поравнялся с ней, выступила мне навстречу:

– Привет, Витя!

– Привет, – сухо обронил я и ускорил шаги, намереваясь побыстрее оторваться от неё, но она уже затопала рядом:

– Далеко собрался?

– Так… Прогуляться чуток.  

– А что это ты несешь?

– Будешь много знать – скоро состаришься.

– Что-то ты стал слишком задаваться, Витя.

– Я спешу. Отстань.

– Куда?

– На кудыкину гору, где растут помидоры.

– А можно и мне с тобой пойти?

– Нет.

– Ну, Витя…

Я остановился.

– Послушай, Люда, – сказал я, – У меня свои дела, у тебя – свои. Так что тебе лучше вернуться домой.

– Какие дела?

– Это тебя не касается. Давай, двигай домой, а не то папа с мамой волноваться станут.

– А ты?

– Что я?

– А как же ты тогда? Или, скажешь, твои бабушка с дедушкой волноваться не станут?

Мой палец поучительно взмыл вверх:

– Я – это совсем другое дело! Понятно?

И зашагал своей дорогой. Однако она поплелась следом – вот липучка! Я бросил ей через плечо:

– Люда, отвяжись.

– Не отвяжусь! – заявила она сердитым голосом.

И почему это девчонки такие упрямые? Мы прошли еще немного.

– Люда, давай, топай домой, – сказал я. – А-то мама заругает.

– Сам топай.

Ну, и что вы прикажете делать с этой занозой?

Я остановился и сказал очень серьезным тоном:

– Люда, я не хочу тебя пугать, но ты знаешь, что мне сегодня рассказала бабушка?

– И что же это, интересно знать?

– А то, что у нас в лесопосадке завелись огромные волки, – я поднял ладони к вискам и округлил глаза. – Уши – во! Глаза – во, как блюдца, так и сверкают! А клыки – что кинжалы! Жуть! И нападают они в основном на девчонок! Так что двигай отсюда поскорей, пока они тебя не съели.

Но Людка не повелась на мою сказочку:

– А! Врешь ты все!

– Я? Вру? Ну, хорошо! Идем!

Я проговорил эти слова небрежно, надеясь, что Людка струсит и отстанет, но она все равно пошла со мной. Это, разумеется, не входило в мои планы. Но, похоже, иного выхода у меня не было.

– Ладно. Будь, по-твоему! – сказал я. – Но только давай условимся так: ты не задаешь мне никаких вопросов. Идет?

– Идет.

– И все, что бы ты не увидела – будет нашей тайной.

Она захлопала в ладоши:

– Ух, ты! Класс!

– Поклянись!

Мы сцепили мизинцы, и Людка поклялась мне страшной и ужасной клятвой, что никому на свете не выболтает наших секретов. После этого мы перешли поле и углубились в лесопосадку. Пока мы двигались по тропе, солнце начало опускаться за макушки деревьев. Густые тени сгущались над нашими головами. Людка, хотя и делала вид, что ей все нипочем, не отступала от меня ни на шаг и, в конце концов, возбужденно ухватила меня под руку. Очевидно, моя байка насчет волков произвела на неё впечатление.

Наконец блеснула Чародейка. В этом месте она делает изгиб, впадая в озеро, её русло расширяется, берег становится не столь обрывист, и у излучины лежит поляна, окруженная деревьями и камышом. Не доходя до поляны метров десяти, лежит упавшая сосна, и под её-то прикрытием я намеревался устроить секрет. Если кот пойдёт по тропе, он непременно попадет в поле моего зрения.

Естественно, была вероятность того, что Васька не дойдет до Чародейки и скроется в лесопосадке. Однако мне почему-то казалось, что я всё рассчитал правильно. Да и не мог же я разделиться на части и выставить посты по всей тропе. Оставалось только положиться на удачу.

Дойдя до поваленной сосны, я провел Людке краткий инструктаж молодого бойца. Косички – расплести. Красные бантики, горевшие в сумерках, словно новогодние фонарики на елке, снять и спрятать куда подальше. Не шуметь, не болтать, все мои распоряжения выполнять беспрекословно.

После этого мы улеглись животами на сухую листву за бревном и накрылись сверху маскировочным халатом.

Потянулись минуты томительного ожидания.

Лес полнился самыми разнообразными звуками. Над нами, тяжело хлопая крыльями, пролетела куропатка и с шумом опустилась где-то впереди. Затем, откуда ни возьмись, явился ежик своей собственной персоной и ткнулся в Людкин нос, торчавший из-под укрытия, как морковка. Людка ойкнула, и ежик убежал. Стрекотали сверчки, со стороны озера доносилось кваканье лягушек.

Вскоре стемнело совсем.  Лягушачий концерт утих, сверчки умолкли, и над Чародейкой величаво всплыла луна, осыпая серебристым светом водяную дорожку. Людка пугливо жалась ко мне, и я чувствовал рядом с собой ее пышущее жаром тело.

Но, чу! Что это? Мои чуткие уши уловили чьи-то мягкие, крадущиеся шаги. Сердце мое учащенно забилось.

Кто-то шел по тропе.

Людка сжала мою руку – похоже, она тоже услышала эти таинственные звуки; мы замерли.

Мимо бревна кто-то прошел. Потом шаги стали удаляться и, наконец, утихли. Мы осторожно высунули носы из-под своего укрытия…

На полянке, облитый серебристыми лучами света, сидел кот Василий. Он был повернут к нам спиной, и смотрел на бледно-желтый диск луны.

Вдруг кот поднял голову и издал пронзительный, почти что человеческий вопль, от которого кровь застыла в наших жилах.

Воцарилась глубокая тишина…

Кот сидел недвижимо, словно он был изваянием. Казалось, что он кого-то ждет. Но кого?

Кот поднял голову и закричал во второй раз. Теперь сомнений не оставалось: он взывал к небесам душераздирающим голосом, в котором слышалась мольба, смешанная с отчаянием и болью.

Когда кот заголосил в третий раз, на фоне луны появилась лебедь. Птица летела к поляне, раскинув крылья. Кот протянул к ней передние лапы – совсем как человек руки, и лебедь стала приземляться, простирая крылья к коту. Едва птица коснулась земли – как превратилась в миловидную девушку, на которой было надето белое платье. Кот же стал юношей в морской бескозырке.

Молодые люди обнялись и начали целоваться. Потом их поцелуи стали чередоваться с разными нежными словечками, какие обыкновенно произносят влюбленные во всем мире – «милый, любимый, родная моя…» Ну, и всякое такое…

Высунув носы из-за сосны, мы с Людкой наблюдали за свиданием молодых людей. Но вот на луну набежала тучка, и я услышал, исполненный горечи, голос моряка: «Проклятый колдун!» Какая-то неведомая сила стала отрывать девушку от дяди Васи и поднимать её над землей. Протянутые руки тети Маши (а я уже понял, что это была тётя Маша) стали обрастать перьями и превращаться в крылья. Приняв образ лебедя, девушка уносилась все дальше и дальше, пока не исчезла, а мой дядя снова превратился в кота. Некоторое время он неподвижно сидел на полянке, глядя вслед улетевшей невесте, потом встал, махнул хвостом и удалился в лесополосу.

Глава вторая

Бустард

Людка была потрясена случившимся и, как казалось, на какое-то время утратила дар речи. Я, признаться, тоже был ошеломлен, однако пытался напустить на себя безучастный вид: дескать, ну, и что тут такого военного?

Придя в себя, Людка засыпала меня множеством вопросов, но я лишь отмалчивался с глубокомысленным видом, и это еще сильнее разжигало её любопытство.

Не стану рассказывать вам, дети мои, как мне влетело от бабушки с дедушкой за то, что я явился домой в столь поздний час. Конечно, они устроили мне знатную головомойку, но все же я видел, что они рады радешеньки тому, что я вернулся, цел и невредим.  

Людке, как она мне потом отрапортовала, тоже досталось по первое число. Но и она стоически выдержала все допросы своих родителей и нашей тайны не выдала.  

Выслушав, уже, наверное, в сотый раз, назидательные речи бабушки, я удалился в свою комнату и улегся на топчан. Теперь можно было попытаться привести в порядок свои расхристанные мысли.

Итак, мои смутные подозрения оправдались: в нашем доме жил никто иной, как дядя Вася, превращенный чьей-то злой волей в кота. Белая лебедь – это, конечно, тетя Маша, его невеста, тут всё ясно, как дважды два четыре. Но кто и зачем их заколдовал?

В ту ночь я долго не мог уснуть и всё ворочался в постели. Невероятные события, свидетелями которых оказались мы с Людкой, оставили в моей душе глубокий след. Я закрывал глаза, и мне снова и снова представлялась полянка на берегу Чародейки, облитая лунным светом. И наш кот внезапно превращался в моряка, и прекрасная лебедь, летящая на его зов, раскинув крылья, обращалась в его невесту. И перед моим мысленными очами вставали, словно живые, фигуры обнявшихся влюбленных, и в ночной тиши до моего слуха долетали обрывки их ласковых слов. И вдруг какая-то неведомая сила разрывала их объятия, и девушка, протянув к своему жениху руки-крылья, отлетала от него, становясь лебедем. И в этот момент, или, быть может, чуть раньше того мне мерещилось, как за стволом старой вербы, на другом краю полянки, прячется чья-то мрачная долговязая тень…

Уже под утро, я, наконец, забылся тревожным сном. И вдруг услышал сквозь сон пение петуха. Я перевернулся на другой бок и натянул на голову простыню, желая продлить сладкие минуты покоя. Однако сделать это мне не удалось: кто-то настойчиво стучал в окно.

Я откинул простыню и поднялся с постели. Небо уже серело, и в окна сочился скупой рассвет. За окном я увидел смутные очертания петуха – он сидел на отливе окна и долбил клювом в стекло.

– Кыш! Кыш! – замахал я руками на глупую птицу.

Но петух оказался не из робкого десятка. Он поднял свой клюв, раскинул крылья, и снова забарабанил в окно. Раздосадованный таким нахальным поведением петуха, я вскочил с топчана и выскочил во двор.

Обогнув дом, я побежал к окну своей комнаты, обращенной в сторону сада.

– А ну, кыш, кыш отсюда! – закричал я на петуха, потрясая палкой, подобранной с земли.

Петух недовольно заклокотал, соскочил с оконного отлива, отбежал на безопасное расстояние и приподнял крыло:

– Успокойся, приятель! У меня к тебе дело.

Я остолбенел. Виданное ли это дело: говорящий петух?!

Я отшвырнул палку.

– Какое дело?

– Давай-ка отойдем отсюда в сад, дружище, – предложил петух. – А то твоя бабушка вечно встает ни свет, ни заря. Как бы нам на неё не нарваться.

С этими словами он важно зашагал в тень плодовых деревьев. Я последовал за ним, размышляя о том, не сон ли это и украдкой пощипывая себя за мочку уха. Когда мы достигли края сада, за которым начинался огород, петух обернулся, взлетел на низкий сук старой абрикосы и, оказавшись, таким образом, на одном уровне с моей грудью, самодовольно произнес:

– Ну что, небось, удивлен, а? Думаешь, это только вы, люди, обладаете даром речи? А мы, петухи, значит, уже больше ни на что и не годимся, как только кричать кукареку?  Так знай же, о, Витя, что и мы, петухи, тоже были некогда людьми! Наш царь, великий полубог Инти, был неустрашимым воином, покорившим почти весь мир. И не было на всей Земле никого, кто мог бы сравниться с ним красотой и доблестью. Мы же составляли цвет царской свиты, всегда ходили в красивых пестрых одеждах, с алыми гребнями на шлемах и в сапогах со шпорами. Все молодцы как на подбор, драчуны и забияки, мы не давали спуску никому, будь то, клянусь своей малиновой бородой, хоть сам Вельзевул. Во время битвы мы восседали на прекрасных быстроногих конях и множество раз, бросаясь в сечу, наводили ужас на врага. В дни мира наши кубки звенели на пирах столь же звонко, как и мечи на полях сражений. В любовных делах нам не было равных, и не нашлось бы, пожалуй, на всей земле ни одной красавицы, которая смогла бы устоять перед нашим напором. Но самым искусным сердцеедом среди нас был наш царь Инти. Его любовные чары были столь велики, что он сумел завоевать сердце прекрасной Лалы, супруги солнечного бога Коло. И когда этот солнечный бог, обойдя дозором небосвод, скрывался за горами-океанами и распрягал там своих огненных коней, Инти начинал поджидать свою возлюбленную в своем тереме. Выждав, когда солнечный бог уснет, его супруга спускалась с неба, и они с Инти проводили ночи в любовных утехах. Мы же стояли на страже, и с приближением зари давали знать царю, что наступает час их расставанья. Солнечный бог, однако же, со временем заподозрил неладное. Ведь много раз, просыпаясь посреди ночи, он находил супружеское ложе пустым. Терзаясь ревностью, бог Солнца вглядывался во все земные уголки, но тщетно: его супруга спускалась с неба только во мраке ночи. Но однажды, о, Витя, мы здорово перепились на одной пирушке и проспали рассвет. И когда солнечный Бог выплыл над Землей в своей огненной колеснице, его жена, Лала, всё еще нежилась в объятиях Инти. Увидев их, бог Солнца разгневался, и его лицо потемнело. Со страшным громом он бросил в нашего царя свое огненное копье. Нас же он превратил в петухов, и с той поры мы, сожалея о своей нерадивости, кричим перед рассветом: «Коло! Коло!» Но, по воле бога, начинаем сбиваться, и у нас вместо «коло» получается лишь только это глупое «Кукареку!»

– И зачем ты мне всё это рассказываешь? – сказал я. – Не лучше ли приступить к делу?

– Так я же как раз и торю к нему путь, – возразил этот говорун. – Ведь любовь, о, Витя – это материя тонкая, уж не мне ли знать об этом? И вот что я тебе скажу, о, благородный юноша: попробовал бы только какой-нибудь негодяй, в моем курятнике, подкатиться к моей курочке…

–  Не пойму, к чему ты клонишь?

Петух выгнул грудь колесом.

– Так ты полагаешь, что дядя Петя совсем ослеп, и ничего уже со своего шестка не видит? Ошибаешься, о, Витя. Очень сильно ошибаешься… Хоть дядя Петя и не молод – но зрение у него еще, слава богу, как у орла! И вижу я дальше, чем ты думаешь. Вот, к примеру, скажи мне, зачем это ты позавчера залез с биноклем на ореховое дерево, и просидел на нём до самых сумерек? А вчера под вечер ушел с этой девчонкой, что влюблена в тебя по самые уши, к реке? Или, быть может, ты полагаешь, будто бы я ничего знать не знаю, и ведать не ведаю о вашем коте Василии? Хе-хе! Всё, всё знаю!

–  И что же ты такого знаешь, о, петух?

–  А то и знаю. И кто заколдовал твоего дядю и его невесту, и как их вызволить из беды. Всё знаю! Однако есть, о, Витя, в этом деле одна закавыка, которая может нам всё испортить.

Петух замолчал, раздуваясь от важности.

– Какая закавыка? – поторопил я. – Ну, не тяни.

– Твоя бабушка.

Я, конечно, тут же вступился за свою милую бабусю:

–  И чем же это, интересно знать, не угодила тебе моя бабушка?

– Да как тебе сказать… – уклончиво молвил петух. – В общем-то, она женщина неплохая, ничего худого о ней сказать не могу. И корму задаст, и курятник почистит… Однако слышу я вчера, как она твоему дедушке и говорит: стар, мол, уже наш петух стал. Не пора ль отрубить ему голову и сварить из него суп? А твой дедушка и отвечает ей на это: отчего же, мол, и не отрубить? Давно уже, дескать, он супа с петухом не едал. А это, согласись, о, Витя, не может меня радовать. И, если я попаду в суп, то твоему делу помочь ничем не смогу. 

Я вынужден был согласиться с доводами этой говорливой птицы.

– И что же ты предлагаешь?

–  Схорониться до поры до времени.

–  Где?

Петух поднял крыло, как палец:

– На чердаке! Там меня никто не найдёт. Отнесешь меня туда, насыплешь мне пшеницы или кукурузы, чтобы мне было чего поклевать, а как стемнеет, приходи, и мы с тобой отправимся к тому типу, что разбивает чужую любовь. Ведь нет, о, Витя, на свете большего зла, чем разрушать счастье влюбленных…

Пока петух не разразился очередной сентенцией, я взял его на руки и отнес на чердак. Затем набрал пшеницы в баночку из бабушкиных закромов и, взобравшись по приставной лестнице наверх, насыпал ему корму. Закрыв за собой чердачную дверь на крючок, я спустился на землю.

Больше в этот день ничего примечательного не случилось. Разве что, раза два-три прибегала Людка и, с горящими от возбуждения глазами, делилась со мной своими впечатлениями о вчерашнем «чуде». Она пыталась выудить из меня какую-нибудь информацию о заколдованных влюблённых и разузнать о моих дальнейших планах, да только не таковского напала. Потом, заметив нашего кота, шагавшего куда-то в тени абрикоса, бросилась к нему с радостным воплем: «Васенька! Вася!» Но «Васенька», резонно рассудив, что его желают взять на руки, чтобы тискать и гладить по шерстке, бросился наутёк, и вскоре был уже вне зоны досягаемости от её телячьих нежностей – то есть на дереве. А вскоре мне довелось стать зрителем небольшого представления, которое устроила бабушка, разыскивая невесть куда запропастившегося петуха, причём к этому процессу она сумела подключить и дедушку.

– Как в воду канул! – недоумевала бабушка, простирая руки к небесам. – Как будто знал, что мы хотим ему голову отрубить!

Когда на землю опустились сумерки, я, как и было условлено, снял петуха с чердака и отнес в сад. Здесь говорящая птица выпорхнула из моих рук и, сев на ветку абрикосы, заговорила:

– Пора приступать к делу, Витя! Видишь ли ты в моем хвосте это большое пестрое перо?

– Ну, –  сказал я. – Вижу. И что с того?

– Красивое, не так ли?

– Так ли.

– Вырви его.

– Зачем?

Петух торжественно провозгласил:

– Это перо о, Витя, не простое перо, а волшебное! Если ты взмахнешь им перед дверью какого-либо дома, перед тобой падут все затворы, и ты сможешь войти внутрь, сам, оставаясь при этом невидимым. Так вот, сейчас мы отправимся к одному типу, который заколдовал твоего дядю и его невесту, и поглядим, что он там ещё затеял. Если, конечно, ты не передумал выручить их из беды.

Я вырвал перо из хвоста петуха и сказал:

– Я готов!

Мы прошли огород, перешли межу, поросшую лопухами, и вышли на улицу позади нашего дома. Шагах в тридцати от нас стояла старая облупленная мазанка, и петух сказал мне, чтобы я двигался к ней. Я взял его на руки, прошел по улице, вошёл в заросший бурьяном двор, и оказался перед низкой покосившейся дверью. Желая проверить чудодейственную силу волшебного пера, я взмахнул им, и дверь отворилась. Войдя в узкий чулан, я увидел вторую дверь, из-под которой пробивалась полоска желтого света. Я открыл её и попал в маленькую комнатёнку. Под закопчённым потолком висела тусклая лампа. Замызганный стол был заставлен какими-то баночками и склянками. На лавке, покрытой рваной дерюгой, восседал угрюмый старикан и тер крючковатыми пальцами продолговатый предмет, бормоча какую-то абракадабру. Густые тени лежали по углам хибары, придавая ей зловещий вид – казалось, там затаились лохматые чудища. Сам колдун, одетый очень неряшливо, казался настоящим исчадием ада. Череп у него был большой и продолговатый, похожий на дыню, отливающий желтизной и абсолютно голый. Длинный изогнутый нос выходил из лохматых бровей, словно клюв птицы. Глаза – колкие и недобрые – злобно горели на его костлявом лице.   

– Кала, бала, мала… – бормотал чародей, елозя предмет, который он держал у себя на коленях, и при каждом его движении по стене шевелилась густая тень.

– Ишь, как старается, – насмешливо сказал петух.

Я поднес палец к губам, но мой проводник произнес самым беззаботным голосом:

– Не беспокойся, Витя. Мы для него сейчас – все равно, что бестелесные духи. Он нас не видит и не слышит.

– Буги, муги, гуги, – бубнил старик.

– А что это он делает? – спросил я у дяди Пети.

– Вызывает джина из волшебной лампы, – пояснил петух. – Совсем уже замучил бедолагу.

– Маара, паара, даара… Явись предо мною, о, Аль-Амин!

Из лампы послышалось недовольное урчание.

– Повелеваю тебе силами сотворившего этот мир, луну и звезды, – сердито заскрипел колдун, – вылезай уже, наконец, негодный раб, из своей проклятой колбы!

Из лампы донесся вздох, и мне почудилось, что я расслышал слова: «О, Элохим! Достал уже!» Потом раздался свист, шипение, и из волшебной лампы забила струя дыма. Разрастаясь, она стала сгущаться в плотное облако, постепенно принимая облик человеческого существа. И вот посреди комнаты уже стоит в небрежной позе, почти касаясь бритой головой потолка, великан в темно-синих шароварах, с мощным обнаженным торсом.

– Ну, и чего тебе от меня опять надобно, Бустард? – грохочущим голосом заговорил джин. – Сколько можно дергать меня по пустякам? Почему тебе не живется спокойно, как всем добрым людям? И когда ты уже, наконец, угомонишься и дашь мне покой?

– Так-то ты ведешь себя передо мной, своим господином, о, джин? – хмуро ответил ему колдун. – Разве не обязан ты выходить из своей лампы по первому же моему зову и, почтительно скрестив на груди руки, с покорно склоненной головой, безмолвно ожидать моих повелений? А, услышав их, произнести в ответ: «Слушаюсь и повинуюсь, мой господин». После чего, не мешкая ни секунды, в точности исполнить мой приказ и, убравшись обратно в свою лампу, сидеть в ней, пока тебя не вызовут снова? Но вместо этого ты заставляешь меня тереть этот сосуд едва ли не до дыр и звать себя помногу раз, как самого нерадивого слугу. А когда ты, наконец, являешься после долгих проволочек, то предстаешь предо мной в этой расхлябанной позе и позволяешь себе дерзить мне! Мне! Своему владыке! Стерегись же, о, неразумный джин! Не забывай, что ты – мой раб! Смотри, как бы тебе не пришлось потом раскаяться!

– Хо-хо! И что же ты сделаешь со мной, о, Бустард? – колко осведомился великан. – Запечатаешь в этой лампе и забросишь на дно морское? Так ведь я уже бывал там, и не раз. Так что прибереги свои угрозы, о, старый плут. И вот что я тебе скажу: лучше уж мне лежать на дне морском, чем рыскать по белу свету, выполняя поручения всяких негодяев вроде тебя.

– А-а! Так вот, значит, как ты запел… Но, впрочем, оставим этот разговор: как видно, от длительного заточения в лампе твой характер вконец испортился. Вот потому-то ты и стал таким несносным. Однако же я вызвал тебя не затем, чтобы препираться с тобой по пустякам, но по весьма важному делу.

– Да? И по какому же? Чего тебе еще не хватает в твоей жалкой жизни? Золота? Власти? Красивых наложниц? Или, быть может, ты хочешь, чтобы я возвел для тебя замок, который затмил бы своим великолепием дворец царя Соломона? Говори же, не стесняйся, о, Бустард. Ведь за последние три тысячи лет люди не изменились. Они по-прежнему гоняются за миражами. Никто и не подумает о жемчугах, все алчут навоза…

– Оставь свое глупое пустословие, болтливый джин и выслушай же меня, наконец! – раздраженно прервал великана старик.  – Есть одна девушка…

– Ага! Так, значит, ты опять домогаешься какой-нибудь красотки, о, блудливый старикашка?    

– Да умолкнешь ли ты, наконец?

– Слушаюсь и повинуюсь! – ответил джин саркастическим тоном, склоняя голову и складывая руки на груди крестом. – Итак, продолжай: у тебя на примете опять появилась какая-нибудь невинная девица, которую ты желаешь увлечь в свои похотливые сети.

– Ты все толкуешь превратно, о, джин, и во всем усматриваешь лишь только одну дурную сторону, в то время как дело обстоит как раз наоборот. Я, напротив, хочу вызволить девушку из постигшей её беды, вернув ей прежний облик.

– А! Понимаю, о, мой великодушный господин! Ты хочешь вызволить девушку из беды, в которую сам же её и вовлек?

– А что мне оставалось делать? – сказал чародей. – Ведь любовь зла.

– Значит, речь идет о той самой Машеньке, которую ты некогда просил меня перенести к себе на ложе любви, чтобы сделать её куклой для твоих низменных наслаждений? Скажи, и не надоело ли тебе, о, старый ты греховодник, рыскать чёрным вороном по белу свету, высматривая себе юных красавиц?

– И что у тебя за манера такая, подбирать самые неблагозвучные слова? – проворчал колдун, топорща брови. – Разве нельзя облечь свою речь в приятную форму? Ведь ты же знаешь, как было дело. Всё шло уже к их свадьбе, и я с ума сходил от ревности. Вот и погорячился чуток. Но теперь-то я хочу исправить свой промах и снять заклятие.

– Ну, так и сними – кто тебе не даёт?

– Ты же прекрасно знаешь, что я не в состоянии сделать это. Иначе зачем бы я стал звать тебя.

– И чего же ты хочешь?

– Чтобы ты расколдовал Машу Сметанину, чего же ещё! – злобно просвистел колдун.

– А жених пусть так и остаётся котом?

– Да.

– Понятно! – сказал джин. – Ведь если снять чары с обоих, они поженятся, а ты опять останешься с длинным-предлинным носом, не так ли? Так что твоё благородство распространяется только на девушку, но отнюдь не на её жениха.

– Послушай, Аль-Амин! Разве ты не должен повиноваться мне? Ведь ты – мой раб, а Я – твой господин! Так делай, что тебе велят, и поменьше болтай.

– А если нет?

– Ты что же, глумишься надо мной, о, дерзкий джин?

– От тебя ничего не скроешь, мой господин. Твоя проницательность известна всему миру.

– О, дьявол! Так скажи мне тогда, зачем я вызвал тебя? Чтобы выслушивать твою пустую говорильню?

– Что ж, если мои слова кажутся тебе пустыми, я, пожалуй, вернусь в свою лампу. В ней я, по крайней мере, буду избавлен от необходимости видеть твою мерзкую рожу.

– Так сгинь же, с глаз моих долой, негодный раб!

– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, – сказал великан, отвешивая чародею насмешливый поклон.

С этими словами он стал превращаться в облако пара, и оно втянулось в волшебный сосуд. Бустард отложил лампу в сторону и, негодуя, воздел руки к пыльному потолку:

– О, времена! О, нравы!

Он всё еще стоял в этой драматической позе, когда в сенях раздался грохот упавшего ведра, сопровождаемый площадной руганью. Затем дверь отворилась, и на пороге возникла Долдона – сухощавая баба с растрепанными волосами и с лицом цвета свежевспаханной земли. На ней была рваная кофта и темная грязная юбка в репяхах, с мокрым пятном, растекшимся от низа живота и до колен. Кривые чумазые ноги без чулок походили на клюшки. Очумелые глаза горели, как у кошки, а на сизых, словно у покойницы, устах растянулась длинная бессмысленная улыбка. Игриво вертя плоским задом и поводя плечами, она подняла руки, по-цыгански завинтила пальцами и затянула сиплым голосом:

Жениха хотела, вот и залетела,

Ла-ла-ла-ла-ла-ла…

– Опять надралась, – проворчал колдун, награждая женщину непристойным эпитетом.   

– А шо такое? Я шо, не имею права культурно отдохнуть? – Долдона удивленно выкатила пьяные зенки. 

Вспыхнувший затем скандал, дети мои, я вам описывать не стану. Замечу только, что Бустард дал Долдоне несколько увесистых тумаков, загнал её пинками в чулан и запер её на засов. Она поорала там немного и угомонилась.   После этого волшебник разделся догола. Он взял со стола жестяную коробочку, открыл её и натёрся какой-то бурой мазью. Его хилое костлявое тело стало как-то чудно выгибаться и покрываться перьями; наконец он превратился в ворона, взмахнул крыльями и вылетел из комнаты в открытое окно.    

Глава третья

Аль-Амин

Я взмахнул волшебным перышком, и мы опять стали видимыми.

– Ну и дела! – воскликнул я. – Выходит, этот колдун наложил заклятие на дядю Васю и на тетю Машу, а сам превратился в ворона, и улетел куда-то, заперев жену в чулане! И как же мы теперь будем вызволять влюблённых из беды?

– Положись на дядю Петю, мой мальчик! Положись на дядю Петю… – хвастливо произнес петух. ­– Уж коли дядя Петя берется за дело, он всегда добивается своего.

С этими словами он соскочил с моих рук и стал расхаживать по комнате, что-то обдумывая. Наконец поднял крыло вверх – очевидно, некая мудрая мысль посетила его петушиную голову:

– О! А давай-ка попробуем вызвать джина из волшебной лампы. Быть может, он нам и поможет. Ну-ка, парень, бери в руки эту посудину, и начинай: «Кала, бала, мала…» Ну, и так далее, по тексту.

Предложение петуха показалось мне дельным. Я взял волшебную лампу и, потирая ее, начал приговаривать слова заклинания, подслушанные у мага.

– Ну, что там еще такое, о, боги? – раздался через некоторое время утробный глас из лампы. – Ни минуты покоя… Ну, ни минуты покоя…

Послышался свист и из лампы вырвалась струя пара – и вот джин уже стоит перед нами.

– Кто меня звал? – загудел великан громовым голосом.

– Мы, – сказал я.

– Кто это – мы?

– Я, и этот вот синьор, дядя Петя.

– Чьи предки, замечу, кстати, были приближенными великого царя Инти, – вставил петух. – И, следственно, в моих жилах течет голубая кровь.

– О! Говорящая птица! – воскликнул джин. – Её-то нам как раз тут и недоставало! А я уж думал, нынче перевелись говорливые петухи. Ну, и зачем же вы пожаловали ко мне?

– Дело в том, – начал петух.

– Погоди, – сказал великан. ­– Пускай скажет мальчик.

– Дело в том, – начал я, – что Бустард заколдовал дядю Васю и тетю Машу. А мы хотим расколдовать их, но не знаем, как это сделать. Вот мы и подумали: а не согласитесь ли вы, уважаемый джин, помочь нам в этом деле?

– То есть, вы не повелеваете мне, а просите? – уточнил Аль-Амин.

– Да. Мы просим вас.

– А разве вам неизвестно, что джин является рабом всякого, кто завладел этой волшебной лампой и знает тайное заклинание? И, таким образом, вы можете приказывать мне, а не просить?

– Ну, то было в давние времена, – возразил я, – а нынче рабства уже нет. Даже в такой дикой стране, как Соединенные Штаты Америки – и то с этим покончено.  

– Да! – сказал джин. – Свобода – это славная штука!

– И что же из этого вытекает? – подтолкнул я.

– И что же?

– А то, что если влюбленные заколдованы – мы должны сделать всё, от нас зависящие, чтобы освободить их от злых чар и вернуть им человеческий облик, так?  

– Да ты, как я погляжу, ловкий политик, – улыбнулся Джин.

– Значит, Вы расколдуете дядю Васю и тетю Машу?

– Нет.

– Но почему же? Разве вам трудно это сделать?

– Нисколько, – сказал Аль-Амин.

– Так отчего же тогда вы не хотите им помочь?

– Ты, как я погляжу, добрый мальчик, – ответил Джин с ласковой улыбкой. – У тебя честное сердце и ясные глаза, еще не замутненные завистью и ложью. Да, этот мир еще не успел испоганить тебя, и поэтому я кое-что тебе объясню.

Тут великан уменьшился в росте и присел на скамью.

– Садись-ка, потолкуем.

Я уселся около джина, и мне показалось, что рядом со мной сидит мой школьный товарищ – такой же простой мальчишка, как и я сам.

– Видишь ли, Витя, когда-то, давным-давно, на заре сотворения мира, Бог создал и первых людей, и это было сообщество титанов. Эти создания были огромного роста, прекрасно сложены, и их тела светились золотистым светом, как бы вложенные в некие сияющие коконы. Бог дал этим людям бессмертие и щедро одарил их самыми разнообразными талантами. Они могли летать по воздуху, менять свой облик, создавать дворцы и даже целые города одной лишь силой мысли. Среди них, о, Витя, – и я тоже был одним из этих древних людей – было немало выдающихся художников, архитекторов, музыкантов и поэтов. Ведь, создавая нас, Творец желал, чтобы мы были ему добрыми помощниками во всех его делах. Направляемые и поучаемые нашим Создателем, мы научились даже творить свои собственные миры. Но чем полнее мы ощущали в себе божественную мощь – и творческую, и телесную, тем горделивей становились. Ведь мы не ведали никаких болезней, никаких превратностей судьбы, с которыми сталкивается ныне каждый человек. Силы наши казались нам безграничными, и мы уверовали в то, что сами являемся богами. И эта наша гордыня была столь велика, что мы бросили вызов Богу. Нет, мы не восстали против нашего Творца, ибо не питали к нему вражды. Просто мы не пожелали ходить божьими путями, а захотели жить по-своему, чтобы нами не управлял никто, пусть даже это будет и сам Господь Бог. Но по мере того, как росла наша гордыня, божественный ореол вокруг наших тел тускнел и тускнел, пока не исчез совсем. Множество раз Бог пытался достучаться до наших сердец. Он говорил нам, что вся наша мощь – вовсе не наша, она исходит лишь от Него одного, и, предоставленные сами себе, мы лишимся всех божественных сил. Все, чего желал от нас Отец наш Небесный – так это чтобы мы оставили, наконец, свою гордыню и стали смиренными, как и он сам. Но как раз этому-то мы и противились больше всего на свете. И потому Божии слова все слабее просачивались в наши сердца, а затем мы и вообще перестали слышать Его голос. И, увидев это, Создатель смёл нас с лика Земли. Одних из нас он отправил в места отдаленные, недоступные для людских взоров. Другим дал разные испытания, чтобы мы осознали всю глубину своего падения и затем снова, если захотим, обратились к Нему. Меня же он заключил в эту лампу и повелел служить тем, кто будет ею владеть. Но она чаще всего попадала в руки к разным негодяям. Никто не просит у меня ни ума, ни просветления сердца, сокровища Неба им не нужны. Все алчут одного: власти, золота, наслаждений .  

Тут джин умолк, и мне казалось, что мысль его витает где-то далеко-далеко. Когда он заговорил вновь, голос его был полон неподдельной горечи.

– Находясь в этой лампе, я в полной мере испытал всю глубину своего падения. Но при этом Бог не отобрал у меня своих божественных сил – о, нет! Ах, если бы он только сделал это…

Он погрузился в мрачные раздумья. Потом заговорил опять.

Смотри, о, Витя! Вот свинья в хлеву. Она не может быть несчастна оттого, что ей не дано играть на рояле, и она и без музыкальных талантов вполне довольна собой. И слепой червь, пресмыкающийся в навозе, не огорчается тем, что не может парить, как птица, в небесах. Но каково это – чувствовать, что твои силы бьют через край, что ты способен свернуть горы и… не иметь возможности даже и пальцем пошевелить! Желать распрямить могучие крылья, взлететь выше солнца – а вместо этого, год за годом, столетие за столетием, прозябать в одиночной темнице со связанными крыльями… Понять это, о, Витя, может лишь только джин, просидевший, в волшебной лампе не одну тысячу лет…

Горемыка вздохнул – тяжко, протяжно, и как-то совсем уже по-стариковски.

– …Но вот, наконец-таки, один раз в тысячу или, может быть, даже в три тысячи лет, эта лампа попадает в руки к людям. И что же? Ты ждешь, не дождешься, когда тебе дадут наказ, достойный твоего гения. Тебе хочется свершить нечто небывалое, грандиозное и непременно светлое – такое, от чего люди станут добрее сердцем. Ты видишь уже и прямые пути, которые могли бы привести людей к счастью. И готов даже взойти ради них на крест. Но вместо этого почти все они упорно двигаются своими кривыми стезями к чёрным ямам зла. И, чтобы вернее упасть в них, обременяют меня своими нелепыми просьбами. Тому, слышь, подай ящик золота, этому подгони дворец с гуриями. И, поверишь ли мне, о, Витя, за все эти пять тысяч лет никто, никто еще не попросил у меня о том, чтоб я помог ему стать честнее, смиренней, сердечней. Нет, все желают лишь только насытить свою алчность, похоть и честолюбие, чтобы раздуваться от спеси, как мыльные пузыри.

Я – возьми, и брякни ему:

– А разве и вы не вели себя также перед Богом?

Аль Амин посмотрел на меня острым и, как мне показалось, немного удивленным взглядом.

– Да, бьешь ты крепко, парень, – проворчал он, задумчиво потирая подбородок, – Прямо наповал…

Я понурился – и дернуло же меня выскочить со своим языком!

– Но ты прав, – произнёс Аль-Амин. ­­– Сидя в своей лампе, я понял, что и мы в глазах Творца похожи на надутые чванством пузыри…

­– И, выходит, Ваше наказание было справедливым?

– О, нет! Нет, и еще раз нет! ­– гневно воскликнул джин.

Он сурово нахмурил брови.

– Смотри, о, Витя: Бог хотел, чтобы мы шли по жизни предначертанными им путями. Любящий Отец, он одарил нас всевозможными талантами, и нам оставалось лишь только их развивать. Поначалу всё так и было. Но на каком-то этапе мы, почуяв свою силу, захотели выйти из-под его опеки. Но ведь Бог (он же всевидящ, не так ли?) такую ситуацию должен был просчитать. Ведь нечто подобное сплошь и рядом случается и в вашей жизни. Родители желают для своих детей одного – а те, подрастая, сворачивают совсем на другую колею. Разве не так?

– Ну, да. Ты, например, хочешь играть в хоккей – а тебя бац, и отдают в музыкальную школу… Или, ещё хуже того, определяют в кружок бальных танцев. Брр!

– Вот, вот! – подхватил Аль Амин. – Вот тут-то ты и начинаешь брыкаться, и делать всё наперекор! Но ведь, в вашем случае, вами руководят родители. Ты знаешь, что они и мудрее тебя, и сильней и, главное, любят тебя и стараются для твоего счастья. А у меня-то, кто нынче в командирах ходит? Шельмец Бустард?! Вот где мука, мука смертная! Вот где, Витя, настоящий ад! Ты и вообразить себе не можешь, какая горькая обида вздымается в груди у джина, когда он слышит повеление какого-нибудь ничтожества, вроде этого колдуна! И, причем, ты уже наперед знаешь, что добром эта его затея для него не окончится, что эта его блажь ему же боком и вылезет. Но все равно обязан исполнять!

– Ой, ли? – лукаво заметил я.

– А, так ты, значит, уже подсмотрел? – сказал Аль-Амин с мягкой улыбкой. – Уж, не с помощью ли этого пера, которое ты сжимаешь в руке?

– Ну да.

– А надоело мне, Витя, бегать на побегушках у всяких каналий. И вот что я тебе скажу: уж лучше пусть Творец лишит меня всех своих даров – а быть рабом я все равно больше не желаю!

Мы помолчали.

– Не желаю – и точка! – сердито воскликнул джин, как будто с ним спорили, и даже пристукнул кулаком по своему колену.

Он снова насупил брови – видать, здорово-таки уже у него нагорело на душе. И точно – не прошло и пяти секунд, как Аль-Амин застучал себя кулаком по груди:

– Вот тут уже всё перегорело, понимаешь? Перегорело и мхом поросло!

Он невесело поджал губы, но, впрочем, ненадолго:

– И, знаешь, какую я подметил черту у всех этих своих повелителей?

– Нет.  

– Неблагодарность!

Он вдруг придвинулся ко мне, по-братски опустил на моё плечо руку и горячо зарокотал в самое ухо:  

– И я тебе так скажу, о, Витя: люди, по большей части своей, мелочны, злы и неблагодарны. Почти все они желают получить больше того, чего они стоят на самом деле, и напрягаться при этом как можно меньше. Я для них – это волшебный дым, волшебная палочка, что угодно, но только не человек с бессмертной душой. Выполнил их причуду – и… дуй назад в свою лампу. Вот ты стараешься для них, стараешься, в лепешку готов, иной раз, расшибиться –  а никто тебе потом даже и спасибочки не скажет.

– Мы, скажем, – пообещал я Аль-Амину. – Обязательно скажем. И я, и моя бабушка с дедушкой, и дядя Вася с тетей Машей, и дядя Петя. Вот честное-пречестное слово, мы все скажем вам огромное-преогромное спасибо, товарищ джин. И пригласим Вас на свадьбу к дяде Васе и к тете Маше. Будете у них шафером. Вы только расколдуйте, пожалуйста, жениха и невесту, а?

Аль-Амин с улыбкой погрозил мне пальцем:

– А ты, я вижу, не так уж и прост…

Он потянулся, делаясь выше ростом, и поднялся с лавки.

– Надоел я, видать, тебе уже со своими стариковскими разговорами. Однако и ты меня понять должен. Шутка ли: просидеть в лампе пять тысяч лет, и за все эти годы ни с кем не перемолвится ни словечком. И вдруг – ты! Честный человек! Вот меня и понесло. А насчет твоей просьбы я тебе скажу так. Можно было бы, конечно, даже хоть и сейчас расколдовать этих влюбленных. Для меня это, о, Витя – раз дунуть. Однако же не могу.

– Это почему же? 

– Зарок такой себе дал: не исполнять ничьих повелений, хоть даже и самого господа Бога. Ибо я – свободный человек! Это, во-первых.

– А просьб? Мы же Вас просим, а не повелеваем!

– Ну, насчет просьб, врать не стану, я зарока себе пока не давал…

– Вот видите! – ухватился я.

– И, по этому пункту мы могли бы ещё с тобой столковаться, – невозмутимо продолжил Аль-Амин, – но есть еще и пункт номер два! 

 – И что же это за пункт?

Аль-Амин поднял палец, как мой петух крыло, и я понял, что он готовится преподнести мне какую-то мудреную сентенцию. И точно, его голос наполнился менторскими интонациями:

– О! Слушай же, Витя! Есть в этом мире один непреложный закон! Если человек получает что-то задаром – он этого не ценит. А вот когда он упрется рогом, да потрудится до седьмого пота…

Эх, поставить бы рядом с ним мою бабушку – любо дорого было бы на них посмотреть! Ту тоже хлебом не корми – а только дай меня поучить уму-разуму.

­– Я готов, товарищ джин! – воскликнул я, не удержавшись от школярского сарказма. – Где у вас тут лопата? Что нужно копать? Давайте, я потружусь до седьмого пота, поупираюсь рогом в какой-нибудь дуб, а Вы, тем временем, расколдуете дядю Васю и тетю Машу!

– Ты смотри, умник какой выискался, – усмехнулся Аль-Амин. – Еще и подначивает. Ты что же, думаешь, работа только в огороде бывает? Нет, сударик ты мой, ты сам, сам должен пойти и вызволить влюблённых из беды.

– Пойти – но куда? Не зная куда?

– О! Вот это уже вопрос по существу!

Аль-Амин поднял ладонь, дунул в неё, и в его руке оказался пергамент. Он развернул его.

– Смотри: вот это – Чародейка. Тут – видишь, это место помечено крестиком, – ты найдешь лодку. Поплывешь в ней по Белому Озеру, а из него, по гусиной протоке, попадешь в озеро Перепелиное, и тут, в камышах – гляди внимательнее, парень! – свернешь в Ореховый ерик…

– Да нет там никакого ерика, – возразил я. ­­– Сколько раз мы с дедушкой ловили рыбу в этих местах на его лодке – и никакого ерика я там не видел.

– Верно, ­– кивнул джин. – Потому как он скрыт от людского ока волшебными чарами. Но тебе будет дан знак. Из камышей выплывет чёрная утка со своим выводком.  Приметь то место, откуда она выплыла – и, не мешкая, сворачивай туда же. Да гляди в оба, не прозевай!

– Ну, а дальше-то что?

– А дальше вот что. Выйдешь из Орехового ерика на озеро Кукуево, причалишь к берегу. И если кто повстречает тебя там, да начнет расспрашивать, кто мол, таков, да куда путь держишь, отвечай, что ты друг Аль-Амина из волшебной лампы и идёшь к Фундуку Кукуевичу. И как отведут тебя к нему, расскажи ему всё без утайки о своём деле. Он мужик головастый, подсобит. Погостишь у него недельки две-три…

– Да вы что! – вскричал я, подскакивая с лавки. – Какие недельки две-три! Да меня бабушка с дедушкой живьём съедят! Тут если на час-другой где задержишься – и то тебя потом так конопатят!

– Ну, на этот счет ты не тревожься, – успокоительно сказал джин. – В тех мирах время течет по другим законам. И, пока ты будешь находиться там – здесь пройдет минут тридцать-сорок, не больше. Усёк?

– Да.

– Итак, твоя цель – попасть в край Зачарованных Невест, найти там тётю Машу, вернуть её домой и снять заклятие с влюблённых.

– Но как?

– Всему свое время. Об этом ты узнаешь в свой срок. Однако и у меня будет к тебе одна просьба. Уважишь?

– Какая просьба?

– Видишь ли, о, Витя… Невмоготу мне уже стало жить в доме этого Бустарда и видеть его мерзкую рожу! Надоело! Вот он уже где у меня сидит!

Аль-Амин поднёс к горлу ребро ладони.

– Ну – и?

– И, как только ты расколдуешь жениха и невесту – приходи сюда невидимым образом и забери отсюда волшебную лампу, ради всех святых.

Я призадумался. Конечно, мне хотелось помочь бедному джину. Но, с другой стороны, он подбивал меня на воровство. Видя мои колебания, Аль-Амин не стал давить на меня – верный своим принципам, он оставлял мне свободу выбора.

– Ну, ладно, пойду я, пожалуй, – зевнул он. – Да и вам пора в путь…

Мой взгляд зацепился за жестяные коробочки, стоявшие на столе. В одной из них лежала бурая мазь, которой натирался колдун, а во второй было какое-то красноватое зерно…

– А это что такое? – спросил я у джина.

– А это зерно волшебной травы чингиль, – пояснил мне Аль-Амин. – Поклевав его, Бустард из черного ворон снова превращается в человека.

Продолжение 2

Романс

Утро туманное. Улочка узкая. Темный прогнивший забор.
Вышел на улочку дядечка бронзовый – знать, был вчера перебор.

Путь преградил, финку к горлу приставил, жутко очами блеснул.
– Ну, ты, писака, – сказал сиплым голосом и перегаром дыхнул. – 

Что расписал ты в своей новой повести все похожденья мои?
И осветил в ней, как будто фонариком, все прегрешенья мои?

Тайные помыслы, страсти постыдные – выставил всё напоказ,
И ядовитой своею сатирою свой ты наполнил рассказ.

Жил я спокойно в своем тихом омуте, как под корягою линь.
А теперь тычут в меня всюду пальцами. Так что молись, брат, аминь!

– Но… но позвольте! ведь я же не вас совсем в повести той очертил.
Я ж в этом образе – он собирательный! – вымысел свой воплотил!

 Вы ведь живете за этим заборчиком? Мой же бесплотен герой. 
 Он на страницах живет моих только лишь…

 – Пасть свою, слышишь, закрой.

 И черканешь обо мне хоть словечко ещё в  своих писаниях ты – 
 Знай, разыщу тебя и под землёю я. Тут тебе, брат, и кранты.