Глава первая

Украденный мишка

В дни своего детства Конфеткин любил играть в казаки-разбойники, жостик, или, как его еще тогда называли, крячик[1] и многие другие игры. Нынешняя детвора, усердно протирающая штаны за мониторами компьютеров, вряд ли уже знает, что это означает – «играть в крячик», но в молодые годы Конфеткина этот вид спорта пользовался огромной популярностью.

Как и многие его сверстники, в те далекие времена комиссар Конфеткин частенько пропадал на улице. Он без устали бегал по пыльным переулкам, балкам, оврагам, и его поджарый живот был постоянно украшен разводами грязи, а босые ноги – сбиты о камни.

Конфеткин обожал устраивать засады на «разбойников» где-нибудь в зарослях паслена или конопли, и часами преследовать по пятам хитроумного противника с деревянным «калашём[2]» в руках. «Казак Конфета», как окрестили его среди своих, находил потайные укрытия таких пацанов, которые были далеко не простаками в умении «ховаться» в различных укромных уголках, уходя от погони. И уже в те годы громкая слава о незаурядных способностях «Конфеты» летела далеко впереди него.

С годами комиссар остепенился, стал тяготеть к более спокойной, размеренной жизни. Он увлекся игрой в шахматы и стал захаживать во всевозможные кафе, отдавая дань моде.

Разумеется, комиссар старался держаться при этом в тени. Он делал все от него зависящее, чтобы не попасться на глаза какому-нибудь въедливому репортеру или восторженному поклоннику его таланта. Но это удавалось далеко не всегда.

Нередко, завидев комиссара в какой-либо кафешке, к его столику подсаживался очередной тип и с робкой улыбочкой вопрошал:

– Простите, а вы, часом, будете не комиссар Конфеткин?

«Конфета», насупившись, молчал.

– Наверное, опять расследуете какое-нибудь дельце? – наседал непрошеный гость, и лицо легендарного сыщика превращалось в зловещую маску. Казалось, он был готов укусить за ухо нарушителя своего покоя. А за его спиной уже слышались взволнованные перешептывания:

– Смотрите! Да ведь это же сам комиссар Конфеткин!

– Да что вы говорите! Ну-ка, ну-ка! Дайте-ка взглянуть!

И уж тут непременно находился какой-нибудь особенно докучливый субъект, продирающийся к Конфеткину, вовсю работая локтями и восхищенно восклицая:

– Вот это да! Разрешите пожать вашу мужественную руку!

– Извините, дружище, но мне пора уходить, – бормотал комиссар, снимаясь с места.

Как-то раз, после одного такого пассажа, Конфета и набрел на заведение, обязанное своим почтенным названием замечательному русскому писателю Николаю Носову. В «Незнайке» не было того дикого грохота, как во всех этих новомодных Интернет-кафе, с их виртуальными «стрелялками», «гонялками» на автомобилях и шумными ватагами сопливой возбужденной детворы. Комиссар зачастил сюда после работы. Как правило, он усаживался за свободный столик и молчаливо потягивал через трубочку клюквенный сок, размышляя о превратностях человеческих судеб.

Однажды, в первых числах декабря, комиссар заглянул по привычке в «Незнайку». Зал уже наполнялся вечерними посетителями, и Конфеткин не сразу обратил внимание на мужчину с девочкой за соседним столиком. Но через некоторое время он почувствовал что-то неладное.

Что же насторожило комиссара?

Мужчина?

Конфеткин задержал на нем цепкий, обладающий фотографической памятью, взгляд.

На незнакомце болталось длинное черное пальто, уже изрядно потрепанное, с приподнятым до ушей воротником. Он был высок, узкоплеч и сухощав, с тонким и как бы высеченным из кремня лицом. Комиссар подметил, что ободки ногтей на пальцах его правой руки пожелтели от никотина – верный признак заядлого курильщика. Человек сидел за столиком в неестественно прямой позе, и от всей его напряженной фигуры веяла какая-то бьющая по нервам энергия: казалось, он с трудом сдерживает свои эмоции, и готов разрыдаться.

Комиссар перевел взгляд на девочку, и в груди его что-то тревожно стукнуло. Девочка была несчастна!

Бедняжка сидела напротив мужчины, понуро повесив головку. Перед ней стоял стакан лимонаду, лежали пирожные, но она ни к чему не прикасалась. На ребенке была золотистая шубка, распахнутая на груди. С хрупкой шеи девочки свисали концы оранжевого шарфика, и белокурые волосы обрамляли тонкое бледное личико. Глаза были большие и потухшие. У ее ног лежал красивый белый пес. Как и его хозяйка, он казался чем-то угнетенным.

Конфеткин начал ломать голову над тем, какое несчастье могло приключиться с этим милым ребенком, но тут мужчина посмотрел на нее печальным взглядом и сказал:

– Ешь, Оленька. Что же ты ничего не кушаешь?

– Не хочу, – сказала девочка.

Мужчина тяжко вздохнул и умолк. Суровая складка прорезала его узкий лоб. Он явно не знал, как ему себя вести с ребенком и был очень расстроен. Собака, совсем по-человечески, горько вздохнула.

Так и сидели они, как будто на похоронах.

– А, может быть, хочешь мороженого? – поинтересовался мужчина.

– Нет.

– А апельсинового соку? Или шоколадку?          

– Ах, папа, – сказала девочка. – Пойдем отсюда. Ничего я не хочу.

Она уронила голову на стол и вдруг разрыдалась.

Отец вздрогнул, как от удара хлыстом, и его лицо исказила мучительная гримаса. Он неуклюже погладил Оленьку по вздрагивающим плечам:

– Ну, ну… Успокойся, доченька. Что ж делать? Ничего тут не поделаешь…

Он осторожно привлек к себе дочь и прижал ее к груди. Губы его плаксиво перекосились, а шея напряглась. С невыносимой тоской в глазах, отец поцеловал дочь в белокурую головку.

– Ах, папа! – всхлипнула Оленька, заливаясь горючими слезами. – Найди мне маминого Мишку! Зачем, зачем ОНА украла моего Медвежонка? Ведь это же мне мама подарила!

– Да, да, – пробормотал отец. – Конечно. Я найду… Я обязательно его найду…

Он вынул платок из кармана пальто и промокнул им свой взмокший лоб. Они немного помолчали.

– А, может быть, купить тебе другую игрушку? – неуверенно предложил отец и жалко улыбнулся. – А? Хочешь, я куплю тебе еще и зайца, и Буратино, и накуплю всяких разных кукол… И вообще, всего, всего, чего ты только пожелаешь!

– При чем здесь зайцы и Буратино! – нервно вскинулась девочка. – Мне нужен мамин Мишка! Как же ты не понимаешь!

Казалось, еще секунда – и с ней случится истерика.

– Ну, хорошо, хорошо… Ах ты, горе-то какое! – пробормотал отец, сокрушенно покачивая головой. – Найду! Я обязательно найду тебе маминого Мишку!

Дочь подняла на отца залитые слезами глаза, вспыхнувшие надеждой:

– Ты обещаешь, папа?

Отец потупил взор:

– Да. Обещаю.

– Смотри же, папа, – сказала дочь, приподнимая пальчик. – Смотри: ты – пообещал!

– Договорились, – отец нервно улыбнулся. – Но только и ты должна съесть это пирожное. Идет?

[1] Брался обыкновенный старый носок. Он обрезался ножницами в районе пятки, с таким расчетом, чтобы получился своеобразный мешочек, который и набивался кукурузой или же какой-либо крупой. Крячик делался не слишком тугим и завязывался у шейки крепкой веревочкой. Таким снарядом было весьма удобно жонглировать, в особенности щечкой ноги, и наносить удары с лету по импровизированным воротам. Хороша была также игра, когда ты стоял в очерченном камешком кругу, ловко управляясь с крячиком и стараясь забить его в круг своего противника.

[2] Калашем – имеется в виду автомат Калашникова.

Продолжение 2 Комиссар выжидает

Если вы не бывали в нашем городе, так я вам скажу прямо, без всяких обиняков. Троллейбусная остановка на площади Корабелов – та именно, что стоит на линии третьего маршрута, идущего с острова – находится как раз у спуска с моста через реку Кошевую. И – хотите, верьте, а хотите, нет – но именно на ней-то и стоял, посасывая папироску, Валерий Викторович Пивоваров – тот самый Пивоваров, что завоевал золотую медаль на олимпийских играх в городе Рио-де-Жанейро в 2016 году в забеге на 1500 метров!

Могу назвать вам и точную дату, когда это происходило – 22 декабря 2017 года.

Вы можете мне не верить, дело Ваше, но столбик термометра показывал в тот вечер минус девять градусов – явление для Херсона чрезвычайно редкое! Обычно в эту пору у нас слякоть и дожди с колючими ветрами, а тут – мороз, хоть в сани с бубенцами садись! И – тишина…

Вот потому-то Пивоваров и был экипирован в зимнее пальто, теплые ботинки на толстой ребристой подошве и новую шапку из куницы.

Если вы позабыли, то выдаю вам бесплатную справку: Пивоваров родился 20 октября 1992 года в Новой Каховке. И, следовательно, сейчас ему было 25 лет. А это, согласитесь, уже закат в карьере спортсмена. (Если вы, конечно, не шахматист).

Вот и выходит, что пик спортивных достижений у Пивоварова остался позади, и теперь ему приходилось подумывать о перспективах на будущее.

И была у него заветная мечта: вырастить нового олимпийского чемпиона! Но где же взять такого парня? Где найти этот сплав богом данного таланта, воли и трудолюбия – всего того, что так необходимо чемпиону? Это ведь он трудился, как вол, до седьмого пота, прежде чем взойти на высшую ступень пьедестала в Рио-де-Жанейро. А нынешние? В школе спортивного мастерства, где он работал тренером по легкой атлетике, его питомцы чаще бегали в ларек за пивом, чем по беговой дорожке…

Погруженный в такие размышления, Пивоваров высунул голову из-за бутика, чтобы посмотреть на мост: не идет ли троллейбус? И тут какой-то рыжеволосый подросток в спортивной куртке, проходя мимо него скорым шагом, сорвал у него шапку и бросился наутек – в сторону моста.

Пивоваров улыбнулся – как кот на мышку.

Он затянулся еще разок, лениво отбросил окурок на тротуар и посмотрел вслед убегающему мальчишке с некоторым даже сожалением – куда же ты уйдешь, голуба? Затем бросился в погоню. Парень оглянулся и, увидев, что его преследуют, ускорил бег. Пивоваров, в свою очередь, тоже увеличил темп – ведь с его физической подготовкой олимпийского чемпиона по бегу, сделать это было не так уж и трудно. Этот рыжий воришка, как полагал Пивоваров, выдохнется уже при подъеме на мост, и уж тогда…

Однако, к его удивлению, парнишка оказался на редкость шустрым малым. Он легко взбежал на мост и помчался по нему со скоростью хорошего стайера.

Ничего, далеко не уйдешь, снисходительно подумал Пивоваров, увеличивая обороты. Прибавил и рыжий. Они слетели с моста, обогнав какой-то Мерседес, промчались мимо проходной судоремонтного завода имени Куйбышева и добежали до того места, где дорога распадалась на три рукава. На развилке лежал волшебный камень. Вернее, бетонный блок, перекрывающий путь автотранспорту. (Зачем это было сделано – неведомо никому, кроме Господа Бога). Надписей на камне не было, так что просветим вас на этот счет: если побежишь прямо – в Гидропарк прибежишь. Коль налево свернешь – прибежишь к проходной судостроительного завода. А двинешься направо, по маршруту троллейбуса №3 – так замкнешь, в конце концов, петлю по периметру всего Карантинного острова и опять-таки окажешься на мосту через реку Кошевую. Если, понятно, не свернешь на кольце к Гидропарку, хотя зимой там добрым людям делать нечего.

Рыжеволосый двинулся по маршруту троллейбуса №3.

Этот участок дороги, доложу я вам, прямой и длинный, как слеза на щеке младенца. Ни горбов, ни выбоин, ни ГАИ тут нет – так, что наши херсонские автомобилисты гонят здесь, словно на авторалли. Да и пешеходов здесь фактически не бывает. Ведь по обе стороны дороги тянутся заводские заборы, поэтому и прогуливаться здесь особо-то и некому. И свернуть тоже некуда – остается лишь бежать и бежать вперед. И уж на этом-то отрезке, как полагал Пивоваров, он непременно настигнет этого прыткого бегунка.

Когда они добежали до материальных ворот (здесь маршрутки делают остановку по требованию пассажиров) Пивоваров почувствовал, как его начинает охватывать спортивная злость.

Да как же так? Неужели же он, Валерий Пивоваров, обошедший на олимпийский играх самого Тауфика Махлуфи из Алжира, прозванного быстроногой пантерой, не сможет догнать этого наглеца? Ну, все, шутки кончились, сердито подумал он, пора приниматься за дело всерьез.

Это был блестящий спурт – пожалуй, даже и в Рио-де-Жанейро он так не выкладывался. И, как подсказывал ему его внутренний голос, на этом этапе он шел на мировой рекорд! Если бы тут были зрители – они наверняка забросали бы его цветами. Но зрителей не было. Что, может быть, и к лучшему, поскольку догнать этого парня ему так и не удалось.

На повороте к торговому центру бегуны сбавили обороты – ведь в таком шальном темпе бегают лишь спринтеры, а не солидные спортсмены на длинные дистанции. Тут главное – правильно рассчитать свои силы, распределить их с математической точностью на всю дистанцию. (Хотя кто знает, какова ее длина?) Выиграет тот, у кого крепче нервы, лучше физическая подготовка и больше опыта в подобного рода состязаниях.

Все эти плюсы были, разумеется, на стороне Пивоварова. Пошла тяжелая, изнурительная борьба. Торговый центр они миновали в среднем темпе; лидер гонки дошел до поворота к жилому массиву и свернул налево, двигаясь маршрутом троллейбуса №3, словно подключенный незримыми контактами к электрическим проводам.

Мимо строительного магазина и придорожных лотков они пробежали вялой трусцой – как бы даже и не интересуясь друг другом. Мол, бегаем, дышим свежим вечерним воздухом, люди добрые, – каждый сам по себе. Мальчишка, впрочем, все время вертел головой, готовый в любой момент взвинтить темп. Пивоваров, усыпляя его бдительность, чуток даже приотстал, ибо он задумал одну спортивную хитрость…

За поворотом открывался новый длинный и ровный участок трассы – до самого кольца. И если все сделать правильно, как это было проделано им на чемпионате Европы среди юниоров, когда он завоевал свою первую золотую медаль на соревнованиях международного класса…

Едва Рыжая Пантера скрылась за поворотом, Пивоваров рванул так, как будто за ним гнался уссурийский тигр.

Расчет его строился на том, что рыжий не может увидеть его рывка. И, вероятнее всего, продолжит свой бег все в том же спокойном размеренном темпе, в то время как он…

Так и вышло. (Вот что значит опыт двукратного олимпийского чемпиона!)

Пивоваров выскочил из-за поворота… (На вираже его занесло – и причем так, что он едва не протаранил лбом рекламный щит на обочине дороги, но все же сумел вписаться в дугу и устоять на ногах). Соперник бежал в пятнадцати шагах от него беспечной трусцой. И теперь надо было молить Господа Бога о том, чтобы он не обернулся!

Расстояние между спортсменами неуклонно сокращалось – семь, пять, два шага! Еще чуть-чуть, еще самую малость и… мальчишка оглянулся (очевидно, он услышал за спиной топот шагов) и резко пошел на отрыв.

Да, спорт всегда непредсказуем, ярок и самобытен. За что мы все его и любим.

Это было красивейшее зрелище. Стайеры бежали широкими, пружинистыми шагами, едва касаясь ногами земли, словно птицы небесные. Казалось, еще немного – и они воспарят.

Казалось, Пивоваров вот-вот настигнет лидера гонки…

Казалось, опыт, железная воля, бойцовский характер прославленного олимпийца возьмут верх!

Он уже дышал в затылок своему сопернику, преследуя его по пятам, и несколько раз даже попытался ухватить рукой за плечо. Но, то ли рука оказывалась коротковата, то бегун был кем-то просто заколдован…

Вы знаете остановку напротив стелы, где некогда стоял на постаменте фрегат? Так вот, до этой точки Валерий Пивоваров шел за мальчишкой, как приклеенный, не отставая ни на шаг, однако начиная с этой отметки силы его стали искать. Да и то сказать, ведь он-то начал свой блицкриг метров на пятьдесят раньше этого паренька. И возраст для бегуна у Пивоварова был, считай, уже стариковский – уже 25 лет, в то время как этот…

Вот оно и выходило, что Пивоваров начал потихоньку сдавать. И, когда этот шустрик подбегал к кольцу, (а с него можно было рвануть либо в Гидропарк, либо в город) Пивоваров уже отставал от него шагов на десять, если даже и не на все пятнадцать.

До сей поры, как уже было говорено, мальчишка двигался исключительно под проводами. Вполне логично было ожидать, что он и далее двинется по кольцу, как лайнер по судьбе. Однако же он был человеком – существом мыслящим, свободным, а не машиной с рогами, скользящими по уготованным ей проводам. И, в отличие от нее, он мог позволить себе эту вольность – сойти с маршрута.

Так он и сделал.

Он срезал кольцо на углу улицы Дорофеева, пробежав метров пятьдесят по косой пешеходной тропинке, пересек дорогу – тоже наискосок – и выскочил к следующей троллейбусной остановке.

Сколько же их осталось позади? Пять, шесть? Давайте попробуем сосчитать вместе. И, если я ошибусь, поправьте меня.

Итак – первая остановка у проходной завода Коминтерн, вторая у материальных ворот, третья у торгового центра, четвертая у строительного магазина «33 квадратных метра», пятая у стелы и шестая – за кольцом. Следующая, седьмая (если я ошибаюсь, то поправьте меня) была за автозаправкой, как раз перед поворотом, за которым и пролегал тот самый участок трассы, по которому они промчались минут сорок тому назад со скоростью курьерского поезда. Спортсмены миновали эту остановку и свернули на уже хорошо изученную ими трассу – с той только лишь разницей, что вначале забега они мчались по встречной полосе, а теперь вяло трусили назад.

Было, впрочем, и еще некоторое отличие: в тот раз гонка была в самом разгаре, и Пивоваров был полон сил и уверенности в себе. Теперь все надежды достать эту рыжую бестию растаяли, как херсонский снег на Новогоднюю ночь.

У материальных ворот он, впрочем, предпринял еще одну бледную и безнадежную попытку настигнуть этого наглеца. Но ноги были налиты тяжестью, дыхание сбито (не потому ли, что она он начал курить?), и вышел из всей этой затеи один только лишь позорный пшик.

Одним словом, все самые острые, самые драматические перипетии этой гонки остались позади, и ничего экстраординарного больше не происходило. Теперь Пивоваров плелся, словно оплеванный, в хвосте этого воришки, поскрипывая зубами от обиды. А тот, видя свою безнаказанность, начал еще и подразнивать его! Пацан то и дело останавливался и, обернувшись к нему, с самодовольной рожей вертел шапкой над своей головой.

Это, конечно же, придавало новый импульс, или как говорят спортсмены, «мотивировало» к борьбе. Новый отчаянный рывок… и пацан опять уходил от него.

Позор! Это был позор, которого, к счастью, никто не видел.

Таким-то вот образом, они отмахали восемь остановок, и выбежали на девятую – у завода имени Коминтерна. А это, как вы помните, уже перед самым мостом.

Оставалась последняя, десятая остановка – и тогда бегуны замкнут круг, дойдя до исходной точки.

Не знаю, как у вас, а нас в Херсоне коммунальные службы работают спустя рукава. И пожаловаться на них нынче некому.

Я уже говорил Вам, кажется, что 22 декабря 2017 года в Херсоне стоял лютый мороз – зашкаливало за 9 градусов! Естественно, лужи и подтаявший снег подмерзли. А оперативно подсыпать песочком все сколькие места коммунальщики так и не удосужились. И потому-то Пивоваров, добежав уже до середины подъема на мост, вдруг поскользнулся, несмотря даже на свои ботинки с толстой ребристой подошвой и растянулся на тротуаре. Он сильно ушиб колено, однако костей не повредил. Несокрушимый дух олимпийского чемпиона заставил его встать на ноги, превозмогая боль в колене. И в этот миг – уж поверьте мне – на него стоило поглядеть: пуговицы на его пальто были расстегнуты, волосы растрепаны, и весь он имел какой-то расхристанный вид.

– Стой! Стой! – заорал Пивоваров, простирая руки к мальчишке, который уже выскочил на самый конец подъема.

Рыжая пантера остановилась и обернулась.

– Черт с ней, с этой шапкой! – закричал Валерий Сергеевич. – Приходи завтра в школу спортивного мастерства! Спросишь там Пивоварова, тебе всякий укажет! Слышишь? Обязательно приходи! Я сделаю из тебя олимпийского чемпиона!

– Ага! – крикнул мальчишка. – Так я тебе и поверил! Нашел дурака!

Он помахал ему шапкой на прощанье, повернулся спиной и скрылся из виду.

Теперь остается закончить этот рассказ.

Водители троллейбусов в Херсоне бывают всякие – и, коли правду сказать, попадаются даже и негодяи. Завидят, положим, как к троллейбусу спешит какая-то бабушка, или дедок – так и нарочно захлопнут дверь перед самым их носом. Мол, а какой с них толк? Так и норовят, со своими пенсионными удостоверениями, проехать задаром, как будто они работники МВД или прокуратуры. Однако же тот водитель, что стоял на остановке на сей раз, был человеком добрым. Уже на мосту он заметил бежавшего за троллейбусом человека и подождал его с открытой задней дверью. И, лишь когда Пивоваров, хватая ртом воздух, тяжело ввалился в салон, зарыл за ним дверь.

Троллейбус тронулся с места.

Отдышавшись чуток, Пивоваров прилип к оконному стеклу.

В декабрьских сумерках он увидел Рыжую Пантеру. Держа в руке его шапку, мальчишка шел мимо автозаправки – в сторону Забалки.

В субботу вечером супруги Свечкины ссорились.

Вениамин Свечкин – мужчина положительный, непьющий, некурящий, одаренный несомненным музыкальным талантом – метался по комнате, как барс, пугая своим свирепым видом трехлетнего сына и кричал жене, что она – змея, мегера, что это из-за нее он так ничего и не достиг в жизни, и что, если бы не она – он был бы счастливейшим из людей.

Екатерина Свечкина в долгу не оставалась и отвечала мужу, что он прекрасно видел, на ком женился и, коль она ему не пара – пускай пойдет, поищет себе партию получше. Да только вряд ли, не без сарказма присовокупляла жена, на всем белом свете найдется еще одна такая же безропотная страдалица, как она.

Взбешённый этой дерзкой эскападой, Вениамин подлетел к жене, оглашая родные пенаты протяжным рыком и с ненавистью потряс кулаками у ее лица. Сиреною завыл ребенок. Нимало не смутившись, Екатерина Свечкина окатила мужа холодным презрительным взглядом. Точно наткнувшись на невидимую стену, Свечкин кинулся прочь от супруги, в горячке схватил стул и шмякнул им об пол с таким остервенением, что тот разломался. Вопль, который издал Свечкин, круша мебель, был поистине ужасен. Не довольствуясь битьем стульев, он подлетел к стене и с гневно забарабанил по ней кулаками. Жена, ради которой и разыгрывался весь этот спектакль, посоветовала ему постучать по стенке головой. Эта идея понравилась Вениамину. С леденящим душу воплем, он подбежал к шифоньеру и врезался в него лбом, после чего еще и вырвал, в дополнение к этому, из своей рыжей шевелюры небольшой клок волос.

– За что, боже, за что? – зарыдал он, царапая ногтями грудь.

С трясущимся от злобы лицом, он вновь повернулся к шифоньеру, и попытался открыть дверцу, но заело замок. Свечкин уперся коленом в кривую дверцу и стал раздраженно крутить туда-сюда ключ в разболтанном гнезде. Потом развернулся кругом и запальчиво поднял ногу, намереваясь лягнуть строптивую дверцу. И тут она сама, словно по мановению волшебной палочки, со скрипом отворилась.

Свечкин выполнил безукоризненный разворот вокруг своей оси.

Он выдрал из шкафа вешалку с гроздью рубах и, едва не кусая их от злости, швырнул на кровать. Полуприсев, резко спустил до колен спортивные брюки, демонстрируя своему семейству трусы в белый горошек и… заскакал, завертелся злым бесом на одной ноге, остервенело, дрыгая другой, в тщетной попытке стянуть с нее невесть как закрутившуюся штанину.

Каким образом удалось Вениамину удержаться в вертикальном положении и не свалиться на пол, запутавшись в собственных штанах – это остается для нас загадкой.

Кружась волчком, он сорвал-таки с себя брюки, скомкал их и запустил ими в дальний угол комнаты. Рванул на груди рубаху – да так, что пуговки посыпались на пол. От плеча, как голубя мира, метнул ее к потолку.

Проиграть эту сценку еще раз с таким же накалом страстей, и с такой же экспрессией он, конечно, уже бы не смог – даже и за очень большие деньги.

И вот Вениамин Свечкин стоит в трусах и своей выходной малиновой рубахе, пытаясь застегнуть пуговки непослушными пальцами. Подбородок его – гордо выпячен, волосы вздыблены, в мрачно сощуренных глазах пляшут злобные огоньки.

Его жена подобна изваянию. На ней – измятый аляповатый халат и зубы её стиснуты, как у боксера на ринге. Ни один мускул не дрогнет на её жёстком эмансипированном лице.

И совершенно неважно уже для родителей, что рядом горько плачет малыш в мокрых колготках. Обе стороны слишком увлечены своей ссорой. Оба противника слеплены из теста одной закваски; глупо надеяться, что кто-то из них одержит победу, и вместе с тем совершенно ясно, что они будут вести бой до «победного конца».

Но вот пуговки на рубахе многострадального мужа уже застегнуты. Вот он напяливает на себя и брюки!

Ни минуты! Нет, ни минуты более не намерен он оставаться в ЭТОМ доме! Уж лучше камень на шею – и… в реку!

Просунув голову в узкий ворот толстого шерстяного свитера, Вениамин выскакивает в чуланчик.

На вешалке, вперемежку с разнообразной одеждой, висят какие-то дурацкие пакеты, сумки, авоськи и даже, невесть как попавшие сюда, носки. На полу – россыпь обуви всевозможных калибров, так что, споткнувшись о какой-нибудь идиотский женский сапог, немудрено и шею свернуть.

Пробившись сквозь толщу тряпья к своему пальто, Вениамин срывает его с крючка с такой поспешностью, словно в доме полыхает пожар. Он набрасывает на шею теплый шарф и нахлобучивает на голову шляпу, предоставляя жене возможность оставаться в другой комнате, со вздернутым кверху носом, сколько ей будет угодно, и в тоже время, надеясь, в глубине своего сердца, что она все-таки кинется вслед за ним и станет удерживать его у порога родного дома. Этого, однако, не происходит. Что ж, отлично! Этим она ещё раз доказала, что ни капельки не любит его!

Задыхаясь под толстым ворохом теплых одежд, Вениамин Свечкин гневно расшвыривает всякие там женские сапожки и прочую дребедень, желчно браня жену за то, что его теплых, на толстой платформе, ботинок, как водится, нигде нету.

Но вот ботинки нашлись!

Вот они уже на ногах у нашего многострадального героя!

С пылающими от гнева щеками, обиженный на весь белый свет, Свечкин выскакивает из дома, как пробка из-под шампанского. Прощальным аккордом хлопает дверь.

2

Тетя Маня в это время как раз дышала свежим воздухом у кирпичной арки ворот. Увидев Свечкина, она приветливо закивала ему головой, сложив на животе сухонькие узловатые руки и изобразив на востреньком личике одну из своих медовых улыбочек. Она, конечно, рассчитывала, что и Вениамин, как благовоспитанный молодой человек, ответит ей тем же. Однако же Свечкин, в распахнутом пальто, с болтающимися концами шарфа, пронесся мимо соседки, словно ракета, порождая в ее голове множество всевозможных догадок.

Оказавшись за воротами, молодой человек зашагал по грязному, кривому переулку таким бодрым и уверенным шагом, как будто бы он знал, куда идет.

– Бог ты мой! – со слезами на щеках, мысленно восклицал Свечкин, и его губы вздрагивали от обиды. – За что? До каких пор?

Неужели он и впрямь осужден, всю жизнь, нести этот крест?

О такой ли жизни он мечтал? К тому ли стремился? А ведь какие открывались горизонты! Ах, каких чудесных вершин он мог бы достичь, на каких высоких орбитах мог бы вращаться, если бы только… не женился на этой мегере! «Нет, решено, – горячо думал Свечкин. – Развод! Завтра же подаю на развод!»

Узкий переулок круто уводил вверх и, взбодренный ссорой, Свечкин взлетал по нему, с легкостью горного козла. Наконец, дорога выровнялась, и около углового дома, с бурой выцветшей штукатуркой, он остановился, чтобы перевести дух.

Старый, унылый дом… Здорово, приятель! Бывшая некогда розовой (как щечки младенца) твоя штукатурка осыпалась, и как бы покрылась морщинами. Двери твои покосились, прогнили, рамы сняты, и в оконных проемах болтается целлофановая пленка. Она тоскливо хлопает на ветру, и дом чем-то напоминает Свечкину слепого калеку – такого же несчастного, как и он сам, бедолагу. В этом доме уже не слышно музыки, смеха – тут никто не живет и, по всей видимости, он предназначен на слом.

Погруженный в свои невеселые думы, Вениамин машинально расправил шарф на груди, потом застегнул пуговки на пальто – ведь ссора ссорой (сколько их еще будет!) а ноябрьский воздух довольно-таки свеж, и совсем нетрудно было подхватить простуду.

Вскоре горло несчастного мужа уже было бережно укутано шарфом. Пальто застегнуто на все пуговицы. Толстые подошвы теплых ботинок надежно предохраняли его ноги от осенней слякоти. Итак, можно было смело идти вперед, предаваясь горестным размышлениям о своей злосчастной судьбе.

Свечкин горестно вздохнул… и поднял взор к небесам.

3

В хмуром небе вспыхнула желтая точка. Она начала падать, волоча за собой косматый золотистый шлейф. Прочертив уклонную искрящуюся дугу, звезда с шипеньем скрылось за крышей дома.

Подстрекаемый любопытством, молодой человек обогнул дом. В шагах тридцати от себя он увидел девушку. Она шла по тротуару, освещаемая зыбким светом уличных фонарей. Песочное, с золотистыми блестками, пальто незнакомки украшал кружевной воротник. Длинный серебристый шарф свисал с плеча, покачиваясь в такт её шагам у тонкой талии. На голове девушки была лыжная шапочка. Во всем ее облике – в фигуре, в походке – Свечкину чудилось что-то до боли знакомое. Казалось, он уже видел её в каких-то мальчишеских грёзах, или в каких-то далеких снах.

Если бы минуту назад кто-то сказал нашему герою, что в течение одного лишь мгновенья его душевное состояние может столь радикально измениться – он принял бы это за шутку – столь важной казалась ему его ссора с женой, и столь глубокий, как он полагал, она оставила в нём след. И вот, представьте же себе, все вдруг переменилось!

Чернела, в дрожащем свете уличных фонарей, грязь мостовых, но уже и самая грязь блестела теперь как-то по-особенному. Шумел, в макушках деревьев, сырой ветер – но и в шуме ветра Вениамину чудилась чарующая музыка. Редкие прохожие несли на своих лицах печать великой тайны. На всё, на всё смотрел теперь Свечкин совсем иными глазами.

Между тем девушка шла, нигде не задерживаясь и, по-видимому, преследуя какую-то цель. Она как бы плыла по тихим улочкам нашего городка. Капли моросящего дождя, шум ветра, мокрые жухлые листья в грязи мостовых, дома, деревья – все реалии этого мира уплывали, отступали, как бы растворяясь в ночи, и вскоре перед очарованным взором Свечкина не осталось ничего, кроме силуэта незнакомки.

Долго ли пребывал он в таком состоянии? Кто знает… Но вот снова стали различимы уличные звуки, и контуры внешнего мира начали проступать из расплывчатого пространства. В лицо Свечкину пахнуло сырым ветерком. Он осмотрелся и с удивлением обнаружил, что стоит в каком-то странном месте.

Улица, на которой очутился Вениамин, казалась как бы склеенной из двух частей. На одной стороне возвышалось прекрасное белокаменное сооружение. Окна верхних этажей были освещены, и в них мерцал неяркий пульсирующий свет. Из окон лилась музыка, а за гардинами мелькали чьи-то тени. Широкая мраморная лестница уводила к парадному входу. Неподалёку от темных резных дверей поблескивало бронзовое дерево, и из хрустальных разноцветных шаров, висевших на причудливо изогнутых ветвях, струился мягкий свет, роняя блики на дуб и мрамор. Шагах в пятидесяти от входа блестел бассейн, тут и там воздух с шумом прорезали сверкающие струи фонтанов, и между ними важно плавали лебеди, а вдоль тротуара, в красивых каменных вазах, благоухали цветы.

На противоположной стороне улицы, в сумраке холодного промозглого вечера, чернели витрины магазина «Овощи-фрукты». К нему примыкала ветхая сапожная мастерская. К ней прислонился винный магазинчик, счастливо вынесший все бури крикливых антиалкогольных компаний.

И тут Свечкина осенило!

Раньше точно такие же домики теснились и по другую сторону улицы, но затем они были снесены, а на их месте развернулось строительство.

Рыли котлован экскаваторы, сверкала сварка, щедро лился в опалубки бетон. Затем строительство заглохло, и участок обнесли забором. Со временем – а его прошло немало – забор покосился, а вокруг котлована каждое лето буйно разрастались кусты паслёна и конопли.

Соседство заброшенной стройки с винным магазином оказалось сущей «Меккой» для выпивох близлежащих кварталов. Еще вчера, относя в починку сапоги жены, Вениамин своими собственными глазами видел этих людей, шныряющих в гнилые бреши забора. С места их «паломничества» лилась лихая матерщина, визгливо похохатывали какие-то девицы – и все это было так буднично, так привычно… Жизнь улочки Советской (теперь ему припомнилось и ее название) текла своим чередом.

И вот теперь не было ни чёрного забора, ни пьяных рож, а на месте котлована появился белокаменный дворец!

Уж не сон ли это?

В то время, как он предавался этим мыслям, незнакомка взошла на крыльцо. Она дотронулась узкой ладонью в серебристой перчатке до дверной ручки, и… оглянулась. Ясный, манящий взгляд её чистых глаз обжёг Свечкина. Сердце его сжалось и точно перевернулось в груди. Он глубоко вздохнул и застыл на месте.

Девушка открыла дверь и вошла во дворец…

Не было ни шума ветра, ни капель дождя. Была лишь пустота, и щемящая тоска о чем-то светлом, озарившем его душу нездешним ласковым светом.

Свет уходил – Свечкин ясно осознавал это. И, если он не поспешит…

Вениамин взошёл на крыльцо и замер у двери: «А имеет ли он право войти в эту белокаменную обитель? – подумал он. – Ведь в ней, должно быть, обретаются существа высшего порядка?»

Он нерешительно переступил с ноги на ногу. Он понимал, что теряет драгоценное время и что медлить нельзя…

Так как же поступить?! В груди молодого человека боролись противоречивые чувства. И тут, во второй раз за этот вечер, он поднял взор к небесам.

Небо было ясным, как стеклышко. В горней вышине, гигантской рекою, уходила в пучины вселенной жемчужная россыпь Млечного пути.

Когда Вениамин опустил взгляд, в нем уже созрело решение: да, он войдет в эти белокаменные чертоги! Да, он отыщет свою незнакомку! Он… Э, да чего там загадывать наперёд!

Вениамин потянул на себя бронзовую ручку, в виде львиной головы. Дверь отворилась, и Свечкин попал в залитый мягким розовым светом холл.

Больше всего в этот миг он опасался наткнуться на швейцара. Но никто не преградил ему путь, никто не потребовал пропуск и не спросил: «Вам куда, гражданин?»

И тут из полутемного коридора донеслись легкие, удаляющиеся шаги.

С колотящимся сердцем, Свечкин двинулся по коридору и, когда он окончился, увидел две двери. На одной висела табличка с надписью: «Для тех, кто умён». На другой ничего не было.

Призадумался Свечкин… А, и впрямь, умен ли он?

«Э, да какой там умен! – подумал Свечкин. – Был бы умен – играл бы сейчас в филармонии на рояле!» И, толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Знакомые шаги застучали где-то впереди, отзываясь в его сердце чарующей музыкой. Свечкин поспешил за девушкой, но шаги внезапно оборвались, и вот перед ним – еще две двери. На одной висит табличка: «Для тех, кто смел».

«Э, нет! Не зная броду – не суйся в воду», – рассудил Свечкин и, открыв дверь без надписи, попал в новый коридор.

И снова – легкие удаляющиеся шаги, и две двери в конце коридора. И теперь ему предстоит разрешить новый вопрос: «А добр ли он?»

Ну, то, что не изверг и не садист – это понятно: пока еще никого не зарезал и не удавил. А вот что он сделал в своей жизни доброго?

Ну, на супруге своей женился… Это раз… Хотя, впрочем, это скорее безрассудный поступок, чем не добрый… Ладно, что еще? Ага! Котенка как-то на улице подобрал, такого тощего, облезлого… Молоком его кто поил? Свечкин! А коврик, чтобы ему спать помягче было, кто подстилал? Опять-таки Вениамин Свечкин! А потом этот котик вырос и превратился в толстого котяру!  И, однажды, спёр со стола котлету. Так он его веником, веником!

Впрочем, кот – это не показатель. А вот если бы он, допустим, выиграл он по лотерее сто тысяч? И вызвали бы его в компетентные органы, и сказали бы ему там так. А зачем это вам, гражданин Свечкин, такая прорва деньжищ? Пожертвуйте-ка их на детские садики. Совершите, дескать, акт доброты…

«А, с какой это стати, я должен отдавать свои кровные денежки? – подумалось Вениамину. – Мне, может быть, единственный раз в жизни так пофартило – и тут в карман норовят залезть. Ну, ладно бы еще, эти деньги и впрямь на детишек пошли. А то ж знаю я вас, жуликов!»

И, рассержено толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Прямо лабиринт какой-то, обозлился Свечкин. Понатыкали тут разных таблиц! Смел ли ты? Добр ли? Умен? Да он себе отродясь таких вопросов не задавал! Живет, как все. Как и вся наша великая могучая страна.

В конце коридора он увидел еще две двери. На одной блестела табличка: «для тех, кто красив». Тут он и раздумывать даже не стал – стразу толкнул дверь без надписи. И вышел на улицу.

4

Сеял холодный дождь. Свинцовое небо, казалось, придавило землю. К остановке подрулил заплеванный грязью автобус: как раз его номер! Подняв воротник, Свечкин затрусил к автобусу и, ухватившись за поручни, стал решительно продираться внутрь. Двери со скрежетом сдвинулись, вминая Свечкина в людские тела, кто-то наступил ему на ногу, чей-то локоть задел его за нос и, как ни странно, в этой толчее он почувствовал себя, словно рыба в воде. Вениамин высвободил придавленную чьим-то телом руку, энергично дрыгнул ногой, поправил шляпу, съехавшую на левый глаз, и зычно закричал: «Передняя площадка! Продвигайтесь вперед! У вас же там вальс танцевать можно!»

•••

Ночью между супругами Свечкиными произошло бурное примирение: на скрипучем супружеском ложе, молодые люди были как никогда счастливы и нежны.

А на следующий день, забирая из починки сапоги жены, Вениамин не увидел уже ни прекрасного дворца, ни белоснежных лебедей.

Снова чернел перед ним покосившийся забор, и серые двуногие существа шныряли в его гнилые бреши – неумные, недобрые, несмелые.