И снился Конфеткину сон – будто он идёт лесом, стоит густая полутьма, и из-за дерева выходит тигр. И вдруг видит комиссар, что это вовсе и не тигр, а русский витязь. И этот витязь падает перед ним на колени и, простирая к нему руки, говорит:

– Господом Богом, вседержителем мира, молю тебя: спаси мою дочь, Людмилу!

– Не печалься, отец, – отвечает ему Конфеткин. – Спасена будет дочь твоя.

Он бережно касается руки воина и поднимает его на ноги.

– Негоже храброму воеводе стоять передо мной на коленях, – ласково журит Конфеткин.

Он идёт дальше по лесной тропе, а витязь снова превращается в тигра и следует за ним по пятам. Из-за другого дерева выходит женщина с лицом, исполненным невыразимой скорби, а за ней, весело хрюкая и виляя хвостиками, бегут два розовых поросёночка. Страдалица бухается перед ним на колени:

– Сжалься над моими малыми детками, о, спаситель мира! – молит она. – Пожалей моих детушек, не дай им быть зажаренными на вертеле злого волшебника!

– Вставайте, матушка, – ласково отвечает он. – Негоже стоять Вам предо мной на коленях, словно перед кем-то великим.

– Воля твоя, батюшка, – а не встану, – упрямится женщина, мотая головой. – Не поднимусь, пока ты не дашь слово, что смилуешься над моими детишками.

– Хорошо, матушка. Обещаю вам свое заступничество, – успокаивает её Конфеткин. – А теперь поднимайтесь, прошу вас…

Он протягивает к женщине руку, желая поднять ее с земли, в этот миг замечает, как из-под трухлявого пня выползает змея. Сейчас она кинется на него и укусит его за руку, протянутую к женщине. И тут на змею прыгает тигр и перегрызает ей горло.

Потом Конфеткин выходит на берег реки. У горизонта сияет ослепительно белое солнце, а рядом с ним, словно нарисованный кистью художника, стоит злой великан в короткой тунике и черной юбке с рваными, как у кленового листа, краями. Концы юбки полыхают красным огнём. На тонких ногах великана – чёрные лосины. Великан движется по небу, заслоняя собой солнце, и от его зловещей фигуры на землю падает холодная мертвящая тень.

Внезапно перед колоссом возникает могучий витязь, и злой демон мечет в него трезубец, на концах которого трепещут желтобрюхие змеи, но витязь взмахивает мечом и отсекает змеиные головы. Вторым ударом он пронзает мракобеса, и тот падает на колено, и из его груди начинает хлестать кровь. И кровь заливает весь горизонт, и она багровыми потоками стекает на землю, и всё пылает в кровавом огне, пронизанном лучами солнца. И демон валится с небес и исчезает в бордовой пучине. А солнце величественно всплывает над обновленной Землей, и Конфеткин уже стоит на белом облаке, и плывёт на нём по небу, опираясь на меч. И откуда-то свысока раздается звон колоколов, и льется прекрасная мелодия – торжественная и величавая…

И вдруг в этот стройный хор голосов врываются какие-то скрежещущие звуки, и он слышит грубый лающий голос:

– Эй, русшвайн! Подъем!

Он открывает глаза. Решетчатая дверца его клети поднята, и около неё расхаживают ланцепупы.

– Вставай, грязная, тупая русская свинья! – в бок ему вонзается конец плётки одного из этих типов.

Комиссар Конфеткин протирает глаза и мотает головой, пытаясь разогнать остатки сна. Холодный серый рассвет занимается над неведомой страной. И какой же он блеклый, невыразительный и тусклый по сравнению с его ярким, красочным сном!

Продолжение 16. Кое-что проясняется

Лори сидел в каптерке, вальяжно развалившись на стуле и вытянув перед собой ноги в вонючих носках, от запаха которого обратились в бегство все тараканы и клопы в радиусе километра.

По своему обыкновению, он был уже на взводе и вел нравоучительную речь перед своим единственным слушателем – каптенармусом Эбби Элбаном.

– Я, ланцепупоголем Лори! – витийствовал ланцепупоголем Лори, помахивая пальцем над головой. – И я наведу во вверенной мне роте надлежащий порядок! Я выдрессирую вас так, что вы будете у меня по струнке ходить! С песней и пляской! Вот вы где все у меня сидите, – он сжал кулак и потряс им перед носом Эбби Элбана, который своею головой едва достигал ему до колена. – Понимаешь?

– Понимаю.

– Каждый ланцепуп – это всего лишь ланцепуп, запомни это! Для того я и поставлен над вами, чтобы блюсти порядок! Это ты понимаешь?

– Понимаю.

– Я сделаю из вас настоящих вояк – хотите вы того, или нет! Потому что ланцепупоголем Лори – это ланцепупоголем Лори, а не мёд с блинами! И не кисейная фифочка. Понимаешь ты это, аль нет?

– Понимаю.

– Как отвечаешь, дуралей!? Забыл устав? Следует отвечать: «Так точно, господин ланцепупоголем!» А ну-ка, повтори!

– Так точно, господин ланцепупоголем.

– Вот так-то. Рас-пус-тились, па-нимаешь…

– Понимаю…

В этот момент раздался стук в дверь.

– Кто там?

Дверь приоткрылась, и в проеме возникло подобострастное лицо ланцепупа Пупа.

– Разрешите войти, господин ланцепупоголем?

– В чем дело?! – зарычал Лори.

Пуп робко протиснулся в дверь:

– Осмелюсь доложить, господин ланцепупоголем, задержан подозрительный отрок. Он плыл в лодке по реке и при нём был обнаружен меч.

– И что мне теперь прикажешь сделать по этому поводу? Разрыдаться?

– Так я же докладываю Вам, господин ланцепупоголем: парнишка плыл в лодке с верховья реки. И при нём мы нашли меч. И по возрасту он тоже подходит.

– А, рассуждать вздумал! По возрасту подходит! – передразнил Пупа ланцепупоголем Лори. – Ишь, умник какой выискался! Решил, что ты умнее ланцепупоголема Лори?

– Никак нет, господин ланцепупоголем!

– Эко диво, меч! – сказал великан. – Да эти русшвайны от самого рождения с ними не расстаются. И сколько ты их не вылавливай – их меньше не становится.

– Но этот парень, осмелюсь доложить, господин ланцепупоголем, подходит по всем приметам. Вот мы и подумали: а, может быть, это и есть тот самый герой из Чаши Слёз, которого так ожидают соколоты?

– А! Так вы, значит, всё-таки рассуждать вздумали? Стало быть, у вас тоже мозги завелись? А ну, поди сюда, козявка.

Пуп с опаскою приблизился к ланцепупоголему Лори и его голова покорно склонилась между расставленных ног грозного начальства.

– Как стоишь, козявка? Руки по швам! Подобрать живот! Рас-пус-тились, па-нимаешь.

Великан протянул руку к ланцепупу и постучал пальцем по его лбу:

– Запоминай, тупоголовая букашка, драный ты муравей, и повторяй за мной: никакой Чаши Слёз нет. Все это выдумки грязных соколотов. Ясно?

– Так точно, господин ланцепупоголем.

– Повторить!

– Никакой Чаши Слёз нет. Все это выдумки грязных соколотов.

– Вот так-то, понимаешь. И чтоб у меня больше не рас-суж-дать! Вам дан приказ – хватать всех подозрительных мальцов. Вы их хватаете. Все остальное – не ваших муравьиных мозгов дело. Это ясно?

– Так точно, господин ланцепупоголем.

– Повтори.

– Нам дан приказ хватать всех подозрительных мальцов – мы их хватаем. Всё остальное – не наших муравьиных мозгов дело.

– А если каждый грёбанный ланцепуп станет рассуждать – то знаешь, что это будет?

– Никак нет, господин ланцепупоголем!

– Это будет уже не армия, а сборище тупоголовых идиотов. Понятно? Сброд всяких вшивых ланцепупов, шайка гнусных насекомых, вот что это будет! Ваше дело – выполнять приказы. А для того чтобы рассуждать, над вами поставлен ланцепупоголем Лори! Это ты можешь уяснить себе своею дурьей башкой?

– Так точно, господин ланцепупоголем.

– Так вот, запомни это, и заруби себе на своем муравьином носу, козявка! Ланцепупоголем Лори как раз и стоит над вами затем, чтобы шевелить мозгами. Это тебе понятно?

– Так точно, господин ланцепупоголем.       

– То-то!  И смотри тут у меня! Так где там этот герой?

– Сию секунду, господин ланцепупоголем. Сию секунду…

Пуп торопливо подскочил к двери и, приоткрыв её, махнул Ланцу:

– Давай!

Подталкиваемый в спину ланцепупом, в каптерку вошел Конфеткин. Кроме Пупа и еще какого-то ланцепупа, он увидел в помещении огромное существо, развалившееся на стуле соответствующих ему размеров. На великане был сизый мундир с двумя рядами блестящих пуговиц и желтыми погонами, на которых красовались узорчатые позументы. К внешней части рукавов были пришиты мохнатые темно-зеленые шлейфы. Фуражка с высоким малиновым околышем и чёрным глянцевым козырьком была сдвинута на затылок. Даже сидя на стуле, это странное создание возвышалось над Конфеткиным метра на два. От его ног шел такой скверный запах, что Конфеткин поневоле сморщил нос.

– Так ты и есть тот самый герой из Чаши Слёз? – обратилось к Конфеткину это диво звенящим голосом, в котором послышались насмешливые нотки.

Несмотря на то, что оно говорило и двигалось, у комиссара возникло ощущение, что перед ним сидит манекен.

– Ну, что молчишь? Кто таков? Кто позволил тебе носить меч?

Глаза, брови, линия губ и ресницы этого существа казались прорисованными кисточкой. На щеках был наведен глянцевый румянец… Если это представитель мужского пола – так почему у него такое женственное лицо с румянами на щеках и подведенными тушью глазами. А если женщина…

– Или тебе не ведомо, что соколотам запрещено носить мечи?

Конфеткин продолжал изучать великана.

Шеи под коротким стоячим воротничком у него, считай, и нет было. И голова двигалась, как на шарнире…

– Ты что, оглох? Ты где взял меч?

– У бабушки, – ляпнул Конфеткин.

– Зачем.

– Да так, на всякий случай.

– А разве ты не знаешь, тупая ты русская свинья, что соколотам запрещено носить мечи?

Голосом этой куклы можно было резать стекла… Ее прямо-таки распирало от чванства.

– Ваше дело – работать, работать, и еще раз работать на расу избранных господ! – зазвенел ланцепупоголем Лори. – Вкалывать, пока вы всё не передохнете, как мухи. Трудиться на ланцепупоголемов, и… – он скосил глаза на своих подчиненных, – и на ланцепупов – вот в чем состоит ваш долг, тупая ты русская свинья! А ну-ка, повторяй за мной: «Я, тупая грязная русская свинья, вшивый ублюдок, появился на этот свет затем, чтобы служить расе избранных господ…»

– Кем избранных? – спросил Конфеткин.

Его вопрос прозвучал, как выстрел. Ланцепупоголем Лори открыл рот от изумления:

– Ты что, с дуба рухнул?

– Нет.

– Но ты, – ланцепупоголем вытянул палец в направлении Конфеткина, – хотя бы знаешь, перед кем стоишь?

– Да.

– И перед кем же?

– Перед ланцепупоголемом Лори.

– Верно, – сказала кукла, глядя на своего пленника холодными фарфоровыми глазами. – Я – ланцепупоголем Лори! И я поставлен здесь над вами, чтобы блюсти порядок. И отлавливать смутьянов, вроде тебя. Всех этих шустрых субчиков, которые осмеливаются нарушать приказы нашего великого государя Гарольда Ланцепупа. Ты знаешь, что тебя ожидает за ношение меча?

Конфеткин сдвинул плечами.

Дверь распахнулась, и за спиной комиссара раздался рокочущий голос:

– Привет, Лори!

Конфеткин обернулся. В дверях стояла еще одна кукла огромного роста. Конфеткин отступил в сторону.

– А, Ада… – сказал Лори.

Мундир у вошедшего гиганта вбирал в себя всю гамму цветового спектра от оранжевого до бледно-голубого. На плечах красовались эполеты, украшенные роскошной малиновой бахромой. Под нарядным кителем вырисовывалось два выпуклых холмика – как бог свят, то были женские титьки! На лицо наложен искусный макияж.

– А я ещё в роту не вошел – а уже за версту слышу, как Лори звенит! – благодушным тоном проговорил Ада. – Что, опять дрючишь своих долбанных муравьёв?

– А кто ж их еще уму-разуму научит, как не ланцепупоголем Лори? – ответил ланцепупоголем Лори с кичливой усмешкой.

– А это что за птичка?

– Мои архаровцы задержали. Приплыл на лодке, и в ней был обнаружен меч.

– Ого! Так это, может быть, и есть тот самый герой, о котором столько трезвонят в народе?

– А ты сам-то в это веришь?

– Я что, похож на сумасшедшего? – усмехнулся Ада.

Он с любопытством воззрился на Конфеткина:

– Так откуда ж ты к нам явился, герой?

Конфеткин, набычившись, промолчал.

– Уж не из Чаши ль Слёз? ­– насмешливым тоном продолжал Ада. – И не намерен ли ты, милок, почерпнуть живой воды из священного озера Тили-тили и напоить ею русский народ? Ну? Что молчишь!? Отвечать, русский ублюдок!

Комиссар ещё ниже опустил голову, сжав кулаки на связанных за спиною руках. Ада обратился к Лори.

– Просто удивительно, с каким упорством эти дикари держатся за свои поверья. Я эти байки слышу с тех пор, как меня сотворил великий Гарольд Ланцепуп.

– И чем скорее мы выбьем эту дурь из их голов – тем будет лучше, – сказал Лори. – Они, наконец, должны уяснить себе раз и навсегда, что надеяться им не на кого.

– Вот это верно, – сказал Ада. – Они должны работать на высшую расу своих господ и поменьше фантазировать.

Он потёр нос и задумчиво заметил:

– А все-таки чем-то он смахивает на того типа, о котором поют их баяны. И одежда у него какая-то странная… Ты не находишь?

– Ничего. Мы его живо хрюкать обучим… –  усмехнулся Лори. – Кто бы он там ни был. Ну-ка, обыщите его.

Ланц принялся обшаривать карманы Конфеткина и вытащил из куртки смартфон. Он протянул его Лори. Тот взял его и стал внимательно осматривать.

– А это еще что за хреновина такая? – спросил он у пленника.

Конфеткин сдвинул плечами.

Позже, вспоминая события этого дня, он возблагодарил Бога за то, что при нём не оказалось и рюкзака. По-видимому, тот слетел за борт, когда лодка падала в клокочущую гриву потока.

Ада протянул руку к телефону и, взяв его у Лори, стал сосредоточенно изучать. В глазах у великанов всё сильнее разгорались любопытные огоньки.

– Похоже на какое-то устройство, – пробормотал Ада. – И сделано оно из какого-то чудного материала… Никогда не видал ничего подобного… А ты?

Лори покачал головой:

– Нет.

Они осматривали смартфон, склонив над ним лбы.

– Каково же его предназначение, интересно знать? – сказал Лори, забирая назад телефон и недоумённо вертя его и так, и эдак.

– Занятная штука, – протянул Ада. – Этот малец, как я погляжу, непрост, ой как не непрост…

– Ну? Что это хренотень? – спросил Лори у Конфеткина, помахивая телефоном. – Отвечай!

Комиссар решил разыграть из себя простака:

– А я знаю?

– Откуда он у тебя?

– Нашел на дороге.

– А кто ты вообще таков?

– Вакула.

Великан смерил на Конфеткина задумчивыми глазами, потом перевел взгляд на вторую куклу:

– И что же это получается? Лодка, в которой этот мальчишка приплыл к нам невесть откуда… Меч, запрещенный к ношению… И, наконец, эта чудная штукенция… Что скажешь на это, Адик?

– Скажу, что всё это выглядит очень подозрительно, – сказал Адик. –  Мало того, что этот парень подходит под все наши ориентировки – так у него еще, к тому же, и эта непонятная вещица… Откуда она могла взяться у простого мальчишки?

– Так я же говорю вам, что нашёл её, – вставил Конфеткин.

Однако Великаны пропустили его слова мимо ушей.

– Да-а… – задумчиво произнёс Лори. – Эта штуковина – явно не из нашего мира… Готов поспорить на что угодно. 

– А если так… а если так…  то это значит… – сказал Ада, и посмотрел на Лори глубокомысленным взглядом.

– …то это значит, – подытожил Лори, поднимая палец вверх, – что он и есть тот самый мессия, которого нам поручено задержать!

– Во всяком случае, лучшего типа для этой роли нам не найти. Ты знаешь, Лори, я никогда не верил во все эти байки о герое из Чаши Слёз, но, если под ними есть хоть какая-то реальная почва – так, без сомненья, это тот самый герой и есть. Как пить дать, это он.

– И, следственно, о нём необходимо доложить подголему Анабеле, верно?

– Абсолютно, – сказал Ада. – И чем скорее – тем лучше. Сдать его – и с плеч долой. У них там головы большие – вот пусть они с ним и разбираются.

Ланцепупоголем Лори сказал:

– Вот тут я целиком и полностью с тобой согласен.

Он обратился к ланцепупам:

– Ну, что ж, ребятки… Сегодня вы неплохо поработали… И, кажется, поймали в свои сети важную птицу. Действуйте так и дальше – и не останетесь без награды. А этого молодца – в клеть. До моего особого распоряжения. И смотрите – глаз с него не спускать.

Продолжение 11. Тайны сердечные

Волшебная амфора

Конфеткин стоял в полутемной комнате, оклеенной бледно-розовыми обоями. Ни окон, ни двери в ней не было. Снаружи не доносилось ни звука. Мысли текли медленно, вяло.

– Кто я? Почему я здесь?

Он вытянул руки – руки могучего чёрного воина, дикаря, покрытые густым волосяным покровом! Из одежды на нём была одна лишь набедренная повязка. Его грудь бурно вздымалась под мощным дыханием. Зазвучали ритмичные звуки – звуки барабанов, в которые бьют негры, исполняя у костров свои ритуальные пляски, и он начал делать упругие движения, скользя по комнате.

Он исполнял танец воина. Тело бугрилось мышцами, и оно было очень легким и гибким. Он чувствовал в себе невероятную мощь, и дикое желание вырваться на волю из этого оклеенного бледно-розовыми обоями гроба!

Там, за стенами, светило солнце, жили люди! Почему же он должен оставаться в этом склепе?

Исполняя свой варварский танец, он совершал огромные прыжки, взмывал к потолку – и комната, чудесным образом удлинялась и опускалась, расширялась и сужалась в такт его движениям. Желая вырваться из этой гробницы, он начал яростно стучать кулаками по стенам, но его удары вязли в них, словно в тесте.

Он сел на пол, привалившись спиной к стене.

Неужели ему никогда не выбраться из этой тюрьмы, не увидеть солнца, человеческих лиц? За что, за какие провинности он заключен в эту клеть?

Внезапно над потолком что-то заскрежетало, и сверху брызнул свет – казалось, кто-то невидимый сдвинул там, наверху, круглую крышку.

Он вскочил на ноги.

Его тело начало разряжаться, превращаясь в блестящую эфирную струю. В этой струе пульсировало его горячее сердце, и сознание его было живым и ясным. Он начал удлиняться, волоча за собой молочно-белый шлейф и испытывая при этом восхитительное, ни с чем не сравнимое чувство полета. Черный воин стремительно понесся к кольцу света, и в его ушах засвистел ветер. Переносицу сковал легкий холодок, но это ощущение было приятным. Он вылетел из горловины амфоры, за пределы своей тюрьмы, в образе легкого пара, и стал разрастаться в размерах, наполняясь исполинской силой и отвагой.

Теперь он чувствовал, что ему подвластно все. Он может вершить любые дела, и ни в чём ему не будет препятствий!

Он опустился на землю и скрестил руки на груди – могучий, всесильный джин. Вдали виделись горы, вокруг расстилался лес, и он стоял среди деревьев, возвышаясь над ними, словно дуб над травой. Лес был испещрен множеством болот, речушек и озер. Серые облака клубились над его головой, и в одной из туч, словно в махонькое мутное оконце, смотрелось бледное холодное солнце.

Внизу, у его колена, стояла старуха в черном галифе, с треххвостой плетью в кулачке.

– Слушаюсь и повинуюсь, о, моя повелительница! – застучала в его голове уже приготовленная кем-то фраза, но тут, неизвестно откуда, в его сознание влетел всё тот же вопрос: – Кто я?

И словно бы открылся шлюз в небесах – с горних вершин на него хлынули тонкие, вибрирующие волны любви, и в его сердце явственно зазвенели слова:

– Ты – светлый воин! Семя могучего, древнего рода!

Его охватила бурная, ни с чем не сравнимая радость. Ни о каком повиновении этой ведьме уже не могло быть и речи.

– Ну, что стоишь? – злобно выкрикнула госпожа Кривогорбатова. – Я – твоя повелительница! Поклонись мне! Отныне ты – мой раб.

– Нет, я не раб тебе, – ответил великан.

– А кто же ты? – вскричала злобная старуха. – Ты – мой джин, невольник! Ведь это Я освободила тебя из волшебной амфоры. И теперь ты обязан служить мне верой и правдой! Мне! Одной лишь только мне!

– Те-те-те! Да неужели? – насмешливо передразнил Конфеткин, и старая ведьма поняла, что она узнана им.

– Ну, так отправляйся же тогда назад, в свою амфору! – в бешенстве заревела ведьма. – И сиди в ней до скончания веков, глупый щенок!

Она стала выкрикивать заклятия, и Конфеткин почувствовал, что его бьет озноб – он снова стал уменьшаться в размерах. Достигнув величины мышонка, Конфеткин взмыл под облака и, подхваченный чьей-то неведомой силой, низринулся в волшебный сосуд. Крышка задвинулась за ним, и он вновь оказался в сиреневой полутьме.

Взбешенная ведьма схватила амфору, подошла к кривому дереву с большим овальным дуплом и пролезла в него. В темноте светились два желтых огонька.

– Тина, – негромко окликнула ведьма.

Раздался тонкий свистящий звук, и какое-то существо, похожее то ли на огромного слизняка, то ли на улитку, подползло к ее ногам. Из белесой головы у него отходило два длинных расходящихся усика.

– Отвези меня на Уровень Зет, – приказала старуха.

Она уселась на спину Тине, у самой ее головы, и та заскользила в какую-то нору, уходящую вниз.

Поначалу они двигались в полной темноте, петляя по причудливым извивам норы, спускаясь все ниже и ниже. Ведьма держала волшебную амфору под рукой, другой же она ухватилась за некое подобие уздечки. Нора то и дело разветвлялась, от неё отходили боковые лазы, большие и малые туннели, и вот уже в них, наконец, замерцал грязно-сизый, словно разлитая гуашь, свет. Временами они попадали в пещеры, населенные жителями подземного мира и, желая избежать встреч с ними, всякий раз сворачивали в какой-нибудь боковой ход. И все же уйти от столкновения с обитателями этих нор им так и не удалось. Случилось это в верхних слоях, на сравнительно небольшой глубине, где водилась всевозможная нечисть – пройдохи, воры, пьяницы и прочее отребье. Тина, со своей грозной наездницей на спине, выползла на одну из галерей, освещенную скупым сизым светом и двинулась к лазу, находящемуся метрах в тридцати. И тут из-за угла вывалилась шайка Глисты.

Подземный коридор был довольно высок и Глиста – тонкий, длинный и сутулый, в черных трусах, доходивших ему до колен, и в больших стоптанных сапогах – шагал впереди своего кодла, едва не касаясь головой потолка. В одной руке он держал плетеную корзину с цимбелем. Тело у него было белесым и скользким, как у глисты.

За предводителем двигалась разномастная полупьяная орда – уродливые карлики, ловеласы со свиными рылами, безобразные кокотки в рваном тряпье. Были тут и уже знакомые читателю Клеопатра, Одноглазый, Белиберда и Белла.

– Ого! – воскликнул Глиста, останавливаясь перед Тиной и её страшной всадницей. – Глядите-ка, братцы, какая у нас гостья!

Пришельцев окружила пестрая шумливая толпа. Она разглядывала старую ведьму, сидевшую на некоем подобии гусеницы, как нечто диковинное и далеко небезопасное.

– Кто это? – спросил Белиберда у мамки.

– Чёрная бабочка из бездн мрака, – сказала Клеопатра. – Держись от нее подальше, сынку. Она опаснее гремучей змеи.

Одноглазый поднял палку с намерением ткнуть ею Тине в морду – но та так шикнула на него, что он мигом отпрянул.

– Ух, ты, бляха-муха! – воскликнул он с весёлым смешком. – Не ндравится, падла!

Глиста взял из корзины несколько ягод и отправил их себе в рот. Он жевал их с тупым удовольствием. У него была бритая голова, с большими оттопыренными ушами, покрытая лишаем. Под выступающими надбровными дугами светились холодные раскосые глаза.

– Привет, старая задница, – сказал он ведьме. – Куда путь-дорогу держишь?

– Куда надо, туда и держу, – отрезала ведьма.

– А что это у тебя за кувшин?

– Тебе-то что?

– У тебя спрашивают – отвечай.

– На болоте нашла.

– А что в нем?

– Не знаю.

– Ладно, давай его сюда, – сказал Глиста, протягивая руку к волшебной амфоре. – Поглядим.

– Убери лапы, Глиста, – сказала ведьма.

– А то, что будет?

Разговаривая со старухой, он не прекращал жевать свой цимбель.

– А то и будет. Это вещь Елизара! – пояснила ведьма. – Хочешь иметь дело с ним? – она протянула Глисте волшебную амфору. – Хорошо. Тогда бери! Но только потом не говори, что я тебя не предупреждала.

Её блеф удался.

– Ладно, ладно, – сказал Глиста. – Я в дела Елизара не лезу. Но ты тормознула моего парня, Горелого. Он пошел собирать для меня цимбель – а ты его тормознула. Нехорошо это.

– Не знаю, о чем ты, – сказала старуха, довольная тем, что разговор перешел на другую тему.

– Ладно, кончай треп, Ида. Ты на моей территории, и ты знаешь это. И ты тормознула моего бойца. За это придется ответить.

– Да откуда мне было знать, что он – твой боец? – возразила старуха.

– Но теперь-то ты это знаешь?

– И что?

– Так ты его тормознула?

– Допустим.

– И где он теперь?

– Понятия не имею. Мы с ним побазарили – и он свалил.

– Я вижу, ты так и не поняла меня, Ида, – начал втолковывать ей Глиста. – Я знаю, что Горелого повязали твои парни – Тюря и Форс. И я хочу знать, где он. Ты же сама видишь, братва только и ждет случая, чтобы повеселиться. Она нервничает, ей не по душе твои манеры… Так как, договоримся по-доброму?

– О чем? – она разыгрывала из себя недотепу.

– Ну, ты и фря, Аидка! Ты что, в самом деле, такая тупая? Где мой боец, Горелый?

– Сидит на барже, что у Ведьмаков.

– Вот так-то лучше, – фыркнул Глиста. – Скажи своим чертякам, чтобы они его отпустили.

– Ладно, будь по-твоему, – сказала ведьма. – Тина, передашь Тюре и Форсу, что я велела им отпустить этого урода. А теперь пропусти меня, Глиста. Нам ни к чему ссориться. У меня дело к Елизару, а он не любит ждать.

– Ладно. Считай, что на первый раз это сошло тебе с рук, – сказал Глиста и отправил в рот красную ягоду. – Но только больше так не делай, Ида. Никогда не делай так, старая ты задница, – он помахал пальцем перед носом старухи. – А не то и Елизар тебе не поможет. Пропустить их.

Кодло Глисты расступилось, старая ведьма, верхом на Тине, двинулась к боковому ответвлению подземной галереи. Достигнув бокового лаза, они стали просачиваться, словно черви в пористом сыре, все глубже и глубже в недра планеты. Им удалось избежать встреч с красными мутантами и другими обитателями более низких пластов. Наконец они добрались до круглого горизонтального ствола, пробитого в скале; в его конце брезжил слабый свет. Пройдя по стволу, они выползли на каменный карниз, прилепившийся к отвесной скале. Старая ведьма слезла с Тины и подошла к краю уступа.

Внизу расстилалась долина, и за нею тянулась горная цепь. На одной из дальних вершин лежало озеро, и с него низвергался водопад, превращаясь в бурную реку, убегающую в необозримую даль. На ее берегах раскинулся город. С правой руки блестело море, и над ним горело мутное косматое солнце. От реки по направлению к морю тянулся канал – но воды в нём не было, и он был прорыт лишь на одну треть длины. С высоты каменного уступа было видно, как на канале, словно муравьи, копошатся чьи-то фигурки.

Ведьма повернулась к Тине:

– Ты свободна.

Госпожа Кривогорбатова подождала, пока Тина скроется в норе. Затем она поставила волшебную амфору на край уступа, взмахнула руками и превратилась в чёрный трепещущий круг, на котором хищно змеился тонкий рисунок. Круг взмыл над карнизом, его края вытянулись, словно руки, подхватили волшебную амфору и заскользили над долиной – за реку, к горному хребту.

Продолжение 28 Город великанов

Проводы

Скорбные звуки траурного марша огласили Привокзальную площадь.

Гулко бухали в барабаны угрюмые барабанщики. Звенящей медью лязгали тарелки, жалобно завывали длинные, с широкими раструбами, духовые инструменты, рыдая и всхлипывая на разные голоса.

Музыканты шествовали отдельной группой, впереди процессии. За ними, с интервалом в пять-шесть шагов, плыл ковчег с открытым верхом, покоящийся на плечах четырех сумрачных детин, левые предплечья коих были перевязаны алыми лентами. В ковчеге возлежала госпожа Кривогорбатова, накрытая теплым шерстяным пледом, и сердито пялилась в серое унылое небо. Из-под пледа торчали ее тонкие ноги в красных туфлях.

За ковчегом следовали плакальщицы, берущие за свои услуги по три целковых на нос (не считая тризны с обязательной выпивкой) а с таких важных и влиятельных персон, как нынешняя пассажирка железного Змия – и по червонцу на рыло. Сие обстоятельство, по всей видимости, воодушевляло мастериц жанра, и они голосили с таким рвением, как будто случилась глобальная катастрофа вселенского масштаба.

За стенающим бабьем двигались домочадцы Аиды Иудовны Кривогорбатовой во главе с ее внучкой Сатаниной, поддерживаемой с боков двумя тетками злодейской наружности, а также и городское начальство: господин губернатор Пом-Пом-Пузатов, господин тайный советник Алле-Базаров, и другие важные персоны. В число элитной группы вошли также заместитель Аиды Иудовны Тригуб-Заде-Новозадворский и ее адъютант, в своем неизменном черном мундире, словно специально скроенном для подобных мероприятий.

За домочадцами и сановными лицами тянулся разномастный хвост провожающих, конец которого терялся в глубине улиц, запруженных народом. Во избежание эксцессов, и для поддержания надлежащего порядка, по бокам шествия двигалась конная полиция – усатые красавцы гренадеры в щегольских мундирах, с саблями на боках. Сквозь звуки траурного марша и истеричные завывания наемных плакальщиц прорывался мощный гул толпы, подобный реву водопада. Тут и там раздавались непристойные выкрики, прибаутки, слышался громкий смех. Многие на радостях уже были и пьяны, и теперь шумно выражали свой восторг по поводу того, что наконец-то эта старая ведьма, наводившая ужас на весь город, отправляется ко всем чертям.

Выйдя на привокзальную площадь, процессия обогнула вокзал и, извиваясь, подобно гигантской змее, вышла на перрон.

Железный змий уже был подан на первую платформу. Он поблескивал стальной чешуей в редком свете зажженных фонарей, разгоняющих сумерки промозглого осеннего дня. Из трубы, торчащей над башкой чудища, валил черный дым, впереди металлической морды горели два красных огня-глаза. Брюхо Змия опиралось на глянцевые, точно вымазанные дегтем колеса, которые были утверждены на узких полозьях, уходящих в необозримую даль. Вдоль этого чуда-юда сновали по перрону толпы людей – родные и близкие пассажиров, отправляющихся в иные края. Разумеется, не обошлось тут и без зевак, всегда готовых поглазеть на бесплатные зрелища. Тем паче, что сегодня провожали в мир иной такую важную шишку!

Итак, шествие с ковчегом, в котором покоилась старая ведьма, вонзилось в гущу толпы; послышались грубые выкрики, тут и там вспыхнули перебранки и мелкие потасовки, однако несколько крепких зуботычин и оплеух, оперативно розданных ротозеям переодетыми в штатское полицейскими, быстро водворили надлежащий порядок. Толпа всколыхнулась, раздвинулась, пропуская процессию вперед, и вновь сомкнула свои ряды.

Спец вагон для особо важных лиц стоял напротив входа в вокзал. Дойдя до него, шествие остановилось. Носильщики бережно спустили свою ношу с плеч и прислонили ее к тумбе с фонарем под углом, близким к 45 градусам. Жандармы, растолкав зевак, создали перед госпожой Кривогорбатовой пятачок свободного пространства величиной с небольшую танцевальную площадку, и теперь сановная пассажирка Железного Змия могла созерцать толпившийся вокруг нее народ.

По знаку, данному распорядителем проводов, вновь заиграли музыканты, стоящие сразу за фонарем по правую руку от ковчега. Жалобно всхлипнула скрипка, приглушенно заныли трубы, сдержанно, в унисон прощальной мелодии, зарыдали наемные плакальщицы. По прошествии двух или трех минут распорядитель, подобно некому дирижеру, взметнул руки вверх – и плакальщицы тут же смолкли. Траурная музыка оборвалась. В наступившей тишине вперед выдвинулся господин Алле-Базаров, придал своей деревянной физиономии задумчиво-скорбный вид и, держа котелок с черной креповой ленточкой на отлете, стал держать речь:

– Дорогая наша Аида Иудовна… Сегодня мы провожаем тебя в далекий путь. Что же сказать тебе на прощанье?

Речь господина Алле-Алле-Базарова лилась легко и непринужденно. В ней он воздал должное её редкому уму, такту и необычайной выдержке; упомянул, что её отличали несгибаемая воля, а также душевная чуткость к окружающим её людям.

Окончив свою болтовню, Алле-Базаров скромно стушевался, высвобождая место для следующего краснобая. Тут же заголосили плакальщицы, тягуче завыли трубы, зарыдала скрипка… С печальной миной на устах, к Аиде Иудовне приблизился господин Поп-Пом-Пузатов. Распорядитель проводов взмахнул рукой, запала мертвая тишина.

Речь господина губернатора была столь же напыщенной и пустой, сколь и пространной. В ней он искренне сожалел о том, что на его долю не выпало «великого счастья общаться с этой интеллигентной дамой» столь тесно, как её верным бесстрашным цирикам. Общение господина Пом-Пом-Пузатова с госпожой Кривогорбатовой ограничивалось балами, приемами и светскими раутами. Что, впрочем, не помешало господину губернатору выразить твердую уверенность в том, что Аида Иудовна – это «великий деятель современности», и что её имя будет «высечено золотыми буквами на скрижалях истории».

После этих пустомель выступило еще несколько витий, рангом пониже, и в их числе – Тригуб-Заде-Новозадворский. Словом, все протекало чинно-благородно, если не считать нескольких недотеп, которые глазели на госпожу Кривогорбатову, словно на макаку в зверинце и тыкали в неё пальцами, перемигиваясь и корча рожи.

Но вот раздался сиплый гудок, извещающий о скорой отправке Железного Змия. Распорядитель проводов взглянул на часы, готовясь к следующему пункту церемонии, и тут к ковчегу протиснулся новый оратор – адъютант Аиды Иудовны Кривогорбатовой. Черный офицер мягко опустил левую руку на плечо своей грозной начальницы, задумчиво вперил взор в небеса и так повел свою речь:

– Дорогая наша Аида Иудовна…

В толпе зашушукались. Все были уже порядком утомлены этой болтовней – пора было и кончать эту бодягу.

– Я не мастак говорить, – невозмутимо заплёл черный офицер, прикладывая другую руку к своему сердцу, – но и молчать в такой знаменательный день тоже не в силах. Слишком уж много накопилось у меня на душе…

В среде зевак шумно высморкались. Некий долговязый тип вскинул ладонь, и с широкой улыбкой на пьяненькой физиономии крикнул приятелю:

– Эй, Васек! Давай, двигай сюда! Тут прикольно!

Его дернули за обшлаг рукава, бабы зашикали на баламута.

– Вот тут очень много говорилось о выдающемся уме, кристальной честности, несгибаемой воле и многих других достоинствах этой выдающейся личности, – заметил черный офицер. – И правильно говорилось. Мне ли, её верному соратнику, не знать об этом? Но сейчас мне хотелось бы сказать совсем о другом. Сейчас мне хотелось бы приоткрыть перед всеми вами завесу над одной важной тайной…

Офицер огладил подбородок и, таинственно помолчав, продолжил:

– Долгие годы я был одним из самых близких друзей Аиды Иудовны… Со мной она делилась всеми своими радостями и печалями. Мне, одному лишь мне, поверяла она все свои самые сокровенные мысли и мечты… Я никогда не афишировал этого. Но сейчас, у тела драгоценной нашей Аиды Иудовны, я чувствую себя обязанным рассказать вам о тех мыслях, чувствах, сомнениях, которые терзали её в последние дни…

Вторично загудел гудок. Стоявший среди провожающих Маркович недоуменно сдвинул плечами и справился у Абрама Моисеевича:

– Какие еще пни?

– Не пни – а дни! – рявкнул тот в подставленное ему ухо.

Вдоль Железного Змия неспешно шагал служитель в фирменном кителе, простукивая молотком буксы в колесах.

– Аида Иудовна горела на работе! – развлекал толпу черный офицер. – Но силы её были уже на исходе. Ей требовался отдых, однако она и слышать не хотела о нём. К тому же, в последние дни она шла по следу одного очень опасного преступника, и ей хотелось довести начатую операцию до конца.

«Тук, тук, тук» – флегматично постукивал служитель по буксам. Небо омрачилось, с низко нависших туч стал накрапывать мелкий противный дождь. Одна из баб безмолвной тенью скользнула к ковчегу с госпожой Кривогорбатовой и распахнула над ним чёрный зонт. В резном обрамлении богато украшенного ложа, сановная пассажирка Железного Змия походила на восковую куклу, заключенную в изящную оправу.

Черный адъютант продолжал упражняться в своих измышлениях:

– Я полагаю, в тот роковой вечер Аида Иудовна уже предчувствовала свой скорый отъезд в иные миры. И, вероятно поэтому, она пригласила меня к себе в кабинет в конце рабочего дня. Там между нами состоялся один очень непростой разговор…

Услыхав эти небылицы, госпожа Кривогорбатова с недоумением захлопала глазами. Губы ее адъютанта раздвинулись в бесстыдной улыбке:

– Дорогая наша Аида Иудовна… Поверьте мне, я сохранил в своем сердце все ваши слова! И я целиком и полностью разделяю ту тревогу и ту глубокую озабоченность, с которой вы говорили мне о самом наболевшем – о том святом деле, на алтарь которого вы принесли всю свою жизнь…

Тригуб-Заде-Новозадворский нервно затоптался, приглаживая свою плешь внезапно вспотевшей ладонью. До него стало доходить, куда гнёт этот чёрный пройдоха.

– …Ваши мысли, ваши бесценные наработки ни в коем случае не должны пропасть даром! Это волновало вас больше всего. Вот тогда-то вы и произнесли эти слова: «Если дело в твоих руках – я спокойна!»

– Ну и ну! – загудел в ухо Марковичу Абрам Моисеевич. – Еще не успели спровадить старую калошу, а он уже рвется на ее место!

– Неужто сумеет обскакать Тригуба? – усомнился Маркович.

– А кто его знает? Сейчас у них такая буча за трон начнется – только держись!

Служитель уже простукивал буксы в хвосте Железного Змия.

Послышались звуки гармоники, и он увидел, как на перрон вывалилась бесшабашная компашка. В ее голове катилась допотопная коляска, или, правильнее будет сказать, тачка, которую толкал перед собой долговязый детина с припухшим и изрядно помятым лицом. В коляске полулежал Горелик, смахивающий на пьяного сатира. С правой руки от него вразвалочку вышагивал гармонист в полосатых штанах, заправленных в сапоги, и над козырьком его ухарски заломленной на ухо кепки красовалась красная гвоздика. Позади коляски нетвердой поступью двигалась тетка Алина и жена Горелика, Любарочка; сбоку от них брел мужлан с перебитым носом и неприятной усмешкой в глазах. За этой троицей тащилось с десяток сомнительных личностей. Гармонист наяривал на гармонике жалостливую мелодию, а сопровождавшая коляску бражка пела нестройными хмельными голосами:

Уезжал ты в края далекие

Провожала тебя я, родно-ой,

А за моря, за дубравы широкие.

А потом возвращалась домой.

А у оконца присела, уныло я –

Приклонились к земле васильки!

И рыдало сердечко постылое,

Разрываясь от дикой тоски!

Там, в краю-то далеком, неведомом,

Может, встретишь зазнобу свою-у.

Я же в мире, тобою похеренном,

Свою верность тебе сохраню!

Дойдя до последнего вагона, ватага остановилась. Мужик с перебитым носом приблизился к подножке у тамбура, на котором стояла служительница Железного змия в болотной униформе и, протянув ей билет, с усмешкой произнес:

– Принимай пополнение, командир!

– Кого?

– А вон того придурка, что в люльке сидит.

И, уже обращаясь к удалой компашке, махнул ей рукой:

– А ну, тащите сюда этого гада!

Проводница спрятала билет нового пассажира в специальное отделение коричневой папки, сделав на нем какую-то отметку. Двое забулдыг подхватили Горелика под руки, другие ухватили его за ноги и поволокли к тамбуру. Бестолково суетясь, они стали заталкивать Горелика на площадку тамбура ногами вперед. В этот момент к супругу пьяно шарахнулась Любарочка, обхватила его за голову и пронзительно заголосила:

– И на кого ж ты меня покидаешь, га!? И что же я буду без тебя делать, га?

По ее щекам покатились слезы. Она застучала себя кулаком по груди:

– Не пущу! И я с тобой! Пустите, пустите меня, и я тоже хочу с ним уехать!

– Безбилетных не берем, – сказала ей служительница Змия, насмешливо улыбаясь. – Давай, вали отсюда.

Любарочка уткнулась головой в щеку Горелика.

– Ишь, как убивается, – сочувственно сказали в толпе.

– Да чего ж тут убиваться-то? – молвила какая-то рожа. – Все там будем.

Из головы Железного Змия вырвалось облако черного дыма, раздался третий гудок. Кривоносый обнял жену Горелика за талию и помог ей встать на ноги. Он сказал, похлопывая ее ладонью по заду:

– Ну, все. Довольно уже. Назад не воротишь.

Жалобно всхлипывая, Любарочка прильнула к его груди. В толпе зевак заинтересовались:

– А это кто?

– Дык, хахиль ейный.

Продолжение 18 У ночного костра

Небесный город

По мосту цокали копыта. Комиссар приподнялся на локте и увидел, что мимо него проезжает карета, запряженная тройкой гнедых лошадей. Ее сопровождал казачий эскорт. Рослые воины сидели на холеных конях – двое спереди, и двое позади кареты. На боках у них болтались сабли, а за спинами висели винтовки с примкнутыми штыками. На козлах восседал кучер в овчинном тулупе. Кортеж поравнялся с комиссаром, и в окне кареты проплыл профиль старой важной дамы с вздернутым носом, затененный вуалеткой.

В облике дамы, скрытом вуалью, проглядывало нечто надменное, хищное, злое, и от неё в сердце Конфеты вдруг дохнуло ледяным холодком.

Преодолевая вялость, он поднялся на ноги. Карета удалялась. Над мостом всплывало бледное белое солнце. Сквозь дымку облаков сеялся холодный утренний свет. Воздух был туманным, теплым – в пальто становилось уже и жарковато.

Конфеткин провел рукой по чугунным перилам… Лестницы, по которой он совершил свое восхождение на небеса, уже не было. Внизу плескалась река, и Конфета был готов поклясться бородой Карабаса Барабаса, что уже бывал на этом мосту много раз. В дни своего детства он каждым летом бегал по нему купаться на ковш. Правда, в те времена на проезжей части лежал асфальт, а не брусчатка, да и решетка, набранная из стальных квадратных прутьев, имела совсем иной вид…

Он перегнулся через ограждения и посмотрел вниз. Бетонные быки, на которых покоился мост, оставались все теми же, что раньше…

Он выпрямился, пожал плечами, и двинулся по тротуару за удалившейся каретой.

У него не оставалось сомнений, что он шагает по мосту, соединяющему старую часть города с островом. Мост поменял свое убранство. Он оделся в старинные мостовые и изящные ограды, но, тем не менее, это был всё тот же мост.

На середине моста Конфета остановился.

Под ним извивалась знакомая река. На ее левом берегу лежало небольшое озерцо, соединенное с руслом кривым узким рукавом. За протокой виднелись огороды.

Сколько раз в дни своего босоногого детства он переплывал с дружками через этот ручеек и делал налеты на огурцы и помидоры, росшие на огородах? А иной раз они заплывали на самую середину речки и таскали с проплывавших мимо барж большущие полосатые арбузы.

А вон и лодочный причал! Только теперь на нем вместо дюралевых плоскодонок чернеют стародавние шлюпки и баркасы. А вдали, в том месте, где река вливается в залив, стоит у пристани красивый парусный фрегат!

Туман стал редеть, серебристое солнце всплывало всё выше.

Конфеткин спустился с моста и оказался на площади. На ней он не увидел ни троллейбусных остановок, ни магазинов и кафе. Повсюду сновал мастеровой люд в одеждах давно минувшей эпохи, во многих местах стояли наковальни, тут и там звенели молотами кузнецы.

Он миновал «Кузни» и двинулся дорогой, ведущей к его дому. Улица уходила в гору и была намного шире, чем он ожидал. До дома, где он жил еще до переезда в новый микрорайон, было рукой подать.

Комиссар свернул на улицу Качельную, и впервые усомнился в реальности происходящего.

Ведь раньше на Качельной теснились неказистые домишки, с маленькими двориками за черными дощатыми заборами. Теперь же перед ним лежал широкий проспект в канве многоэтажных зданий, и их красивые старинные фасады тянулись вдаль ровными параллельными линиями. По проспекту расхаживал городовой в шинели до пят, с саблей на боку; впереди поспешно шагал по своим делам юноша в студенческой куртке…

Дойдя до конца квартала, Конфеткин вознамерился свернуть в свой переулок, извилисто сбегающий в кривую улицу с глубокой балкой, и… остановился, как громом пораженный.

Переулка не было!

На его месте пролегал широченный бульвар. Он поднимался по отлогому склону холма, и на его вершине стояла белокаменная церковь. Утреннее солнце разбрызгивало свои лучи на золотистые купола с крестами, и небеса над ними казались наполненными невидимой жизнью.

Зазвенели колокола, и сердце Конфеткина омылось чистой трепетной волной. На душе стало светло и празднично. Он почувствовал невероятный прилив добрых нежных сил. Ему захотелось сейчас же пойти в эту обитель Бога и внимать под ее высокими сводами чистому звону колоколов и благочинному пению певчих.

Так почему же он не повернул к храму, а прошел мимо него? Осознавал ли он уже тогда, что его миссия в другом? Что он должен спуститься в самые потаенные провалы мрака? И там, в этих цитаделях зла, насилия и лжи вступить в борьбу с исчадиями богоборческих сил?

Как бы то ни было, он прошел мимо храма на холме и, пройдя еще немного по бульвару, остановился у здания, похожего на казино или отель. На крыльце, у двустворчатых дверей с черными узкими стёклами, стоял элегантный господин в цилиндре и визитке. Его лицо показалось Конфете как бы вырезанным из куска темного дерева. В руках, обтянутых белыми перчатками, щеголь держал трость с золотым набалдашником.

Едва коснувшись взглядом незнакомца, комиссар понял, что тот ходит кривыми дорожками зла. Не был ли этот франт налетчиком, бандитом с большой дороги? И не стоял ли он тут вместо, так сказать, вывески для простаков, кричащей всему миру о некой респектабельности зла?

Комиссар взошел на крылечко, отворил двери с узкими черными стеклами и попал в просторный зал.

Два официанта, в малиновых рубахах на выпуск, лавировали между столиками клиентов. Конфеткин поискал взглядом свободное место и, не найдя такового, подсел к человеку, читавшему газету. Почти сразу возле комиссара возник официант с полотенцем на левой руке. Он почтительно склонил голову с прилизанными волосами, разделенными надвое ровным пробором:

– Чего изволите?

– Стакан клюквенного соку.

– Не держим-с.

– Тогда чай.

– С баранками-с?

Конфеткин на секунду задумался.

– Давайте.

– Сей момент-с!

Человек напротив высунул из-за газеты нос и метнул на Конфеткина острый проницательный взгляд. Конфеткин заметил, что лицо у него было хитрое, плутоватое, и ему показалось, что он прикрывается газетой, как ширмой.

Принесли чай с баранками.

Конфеткин перелил его из чашки в блюдечко, подул, чтобы остудить, и стал чаевничать. Баранки были свежими и вкусными.

Незнакомец по-прежнему таился за газетой.

Отрывая взгляд от блюдечка, комиссар всякий раз видел одну и ту же картину. Разворот газеты, напечатанный стародавним шрифтом. Грубые пальцы незнакомца с траурной каймой грязи под ногтями, сжимающие ее за края; несвежие манжеты, торчащие из коротких обшлагов пиджака…

Наконец незнакомец сделал вид, что отвлекся от чтения, небрежно бросил газету на стол и фамильярно хохотнул, приглашая Конфеткина к диалогу:

– Ну и дела-с! Совсем свет свихнулся! Уже и не поймешь, в каком мире мы живем! Вот, извольте-ка почитать, что здесь пишут-с!

Комиссар потянулся было к газете, но вдруг заприметил в глазах незнакомца какое-то напряженное напряжение.

– Берите, берите! – воскликнул тот, уловив колебания комиссара. – Не стесняйтесь! Тут есть одна весьма занимательная статейка о княгине Кривогорбатовой!

– Благодарю покорно, – вежливым тоном ответствовал комиссар. – Чуть-чуть попозже. А то ведь так и чай остынет-с.

Он поднес блюдечко к губам и стал потягивать чай, продолжая изучать своего собеседника.

На нем был грубошерстный поношенный пиджак цвета спелого абрикоса со светлыми крапинками, под которым виднелась измятая рубаха в желтый горошек со стоячим, облегающим горло, узким воротничком. Лицо – лоснящееся, открытое и насмешливое. Конфеткин тут же решил, что на ногах у него непременно должны быть сапоги, сбитые в щегольскую гармошку на голенищах. И что он непременно курит какие-нибудь особенно вонючие папиросы.

К какому сословию мог принадлежать этот тип? Из учебников по истории комиссар знал, что когда-то подобных людей называли разночинцами. В их среде бывало немало неудачников с непомерными амбициями. В Бога они не верили, авторитетов не признавали и были отпетыми материалистами. Многих из них отчисляли из учебных заведений за неуспеваемость, и тогда они становились пламенными революционерами. Подобные нигилисты любили ниспровергать все на свете, поскольку созидать не хотели, да и не умели.

Между тем человек в абрикосовом пиджаке вынул из кармана портсигар и, достав папиросу, принялся разминать табак толстыми пальцами:

– А вы, простите, по какой части будете? – как бы между прочим, осведомился он.

И, чиркнув спичкой, закурил. Над столиком поплыли клубы вонючего дыма. И тут кто-то как бы шепнул комиссару на ухо: «среди подобных фруктов нередко встречались и провокаторы…»

Подув на чай в блюдечке, Конфеткин ответил:

– Гимназист.

– Прекрасно! – возбужденно воскликнул его визави. – Великолепно! Надежда отечества! Наша прогрессивная молодежь! Разрешите пожать вашу руку!

Он радостно захихикал и полез к комиссару со своим рукопожатием, подмигивая с видом заговорщика.

Не успел Конфеткин и рта открыть для ответа, как его визави вскинул руку ладонью вперед и перешел на таинственный шепот:

– Т-сс! Молчите! Здесь полно чужих ушей! Сатрапы самодержавия рыщут повсюду!

Его глаза воровато забегали по залу. Он подсунул газету поближе к Конфеткину:

– Вот, почитайте-ка, о чем тут пишут! Наши рабочие истощены, они голодают, живут в антисанитарных условиях, а в это самое время госпожа Кривогорбатова дает бал в своем особняке на триста персон! Ну-с, что вы на это скажете, молодой человек?

В этот момент на улице ухнул взрыв, и в зале задребезжали стекла. Все замерли в немом напряжении. Человек в абрикосовом пиджаке нервно заерзал на стуле.

Дверь распахнулась, и в помещение вторглись два жандарма в голубых мундирах. Сосед Конфеты сделал им едва заметный знак.

– Всем оставаться на местах, – распорядился пожилой служака.

Его молоденький напарник устремился к столику Конфеткина. У него было совершенно мальчишеское лицо. Глаза горели, как у охотника, преследующего крупного зверя.

Где-то за спиной комиссара раздался тонкий взвинченный голосок:

– А что случилось, позвольте узнать?

– Покушение на государя! – сказал тот из жандармов, что был постарше. – В зале находится сообщник бандитов.

Вокруг загалдели, как в потревоженном улье.

Долговязый субъект в пенсне, сидящий неподалеку от Конфеткина, сказал, обращаясь к своей пышнотелой даме:

– Безобразие! Эти хамы положительно распустились!

При этом он бросил выразительный взгляд на Конфеткина. Затем снял пенсне и стал протирать стекло носовым платком.

– Ах, и не говорите, Иван Силантьич, – томно вздохнула дама. – Эти ужасные якобинцы повсюду! Вообразите, вчера я нашла томик Вольтера под подушкой у моего Андре!

Она тоже с подозрением покосилась на Конфеткина.

– Соблюдайте спокойствие, господа! – призвал к порядку пожилой жандарм.

Его молоденький напарник уже стоял у столика комиссара. Человек в абрикосовом пиджаке указал глазами на газету. Мальчишка в форме приподнял ее двумя пальчиками и брезгливо скривил нос:

– Чья это пакость?

– Его, – провокатор кивнул на Конфеткина.

– Он здесь! – крикнул мальчишка.

Неспешно приблизился старый служака. У него было широкое флегматичное лицо. Под синей фуражкой серебрились бакенбарды.

– Ну, что еще тут?

– Запрещенная литература!

– Давай-ка ее сюда, – служака взял газету у напарника и принялся просматривать ее.

– Ого! – сказал он. – «Пламя!» Я вижу, на этот раз нам в сети попался крупный карась.

Он передал газету мальчишке.

– Какой карась? Какой карась? – потрясая газетой, воскликнул молоденький жандарм. – Это же щука! Акула!

Дверь отворилось, вошел франт в цилиндре. В глубоком молчании он приблизился к жандармам.

– Ну-с? – приятным мелодичным голосом осведомился франт. – Что-нибудь есть?

Мальчишка взял под козырек, вытянувшись в струнку. Узенькие щеточки его усов возбужденно дрожали на тонкой губе.

– Осмелюсь доложить, задержан еще один революционер! При нем обнаружена запрещенная литература!

Он протянул газету щеголю.

– Так, так, – сказал тот, лениво просматривая газету. – «Из искры возгорится пламя?!» Что ж, прекрасно! На этот раз вы славно поработали, ребятки.

Мальчишка не отказал себе в удовольствии лихо щелкнуть каблуками:

– Рады стараться!

Ему бы в куклы играть, невольно подумал Конфеткин.

– А что делать с этим? – справился старый служака.

Франт небрежно махнул тростью с золотым набалдашником:

– В шестое отделение его.

– Вставай, голубчик, – сказал жандарм с седыми бакенбардами. – И протяни-ка мне свои руки.

Комиссар молча встал из-за стола и вытянул перед собой ладони. При этом он старался не смотреть на провокатора. На его запястьях защелкнулись наручники.

Служака беззлобно хлопнул Конфеткина плечу:

– Пошли, коли попался…

Продолжение 7 Госпожа Кривогорбатова

Кен хлопнул дверцей, и она мягко чавкнула в вечерней тишине. Машина покатила по дороге, а он остался стоять на её обочине, с жёлтым портфелем в руке. В голове было пусто.

Он и понятия не имел, как оказался в этой легковушке. Что было с ним, когда он ехал в ней, он тоже не помнил – не мог даже воскресить в памяти облик шофера, который его вёз. Зачем он вышел из автомобиля, он тоже не знал.

Когда машина скрылась из виду, Кен зашагал по дороге. Вокруг него тянулись поля с редкими перелесками. Уже вечерело, и низкие грозовые тучи обложили все небо. Сырой сизый воздух был неподвижен, как вода в стакане.

Он двинулся по желтой грунтовке… Потом свернул на боковой шлях.

Долго ли он шел по нему? Час, полтора? Время исчезло, оно сжалось в некую упругую точку. И, вместе с тем, эта точка вмещала в себя очень многое: и этот путь по проселочной дороге, и какие-то события, происходящие в иных сферах бытия – события, которые (он интуитивно угадывал это!) оказывали влияние и на его судьбу.

Сердце влекло его в родной город – в те места, где прошли его детство и юность, где оставалась семья, и где был его дом. В какой-то мере, его сейчас можно было бы сравнить с беззащитным котенком, брошенным хозяевами за многие километры от своего жилища.

Как это животное находит дорогу домой? Чем оно руководствуется? Каким образом настраивается на волны тепла и домашнего уюта, входит в сферу привязанности к своим хозяевам? Где тот загадочный компас, что указывает ему верное направление?

И вот этот четвероногий странник, обдирая лапы, тощий, голодный, покрывает огромные расстояния, преодолевает реки и, неведомым никому образом, возвращается домой.

Не таким ли инстинктом руководствовался и Кен, сворачивая на эту тропу? Что было там, в конце этой разбитой грунтовки?

Кен вышел из небольшой рощицы, и его взору открылся полустанок.

У одноколейки стояли люди – человек так двенадцать, или, может быть, пятнадцать. Кен подошел к ним и спросил у какой-то женщины, скоро ли прибудет поезд. Она сказала, что он уже вот-вот подойдет. А куда он идет? Женщина посмотрела на него так, точно он свалился с Луны. «В Благовещенск, куда же еще?»

Отлично, подумалось ему. От Благовещенска до его родного Славянска – всего полтора часа езды наФантомасе. Но у него не было денег на билет, и это беспокоило его, однако он постарался задвинуть эту мысль куда подальше, на задворки своего сознания. В конце концов, Фантомас был обычным пригородным дизель-поездом, а не каким-то международным экспрессом, так что он попробует проехать и без билета…

Засветились белые лучи прожекторов, и через минуту-другую грохочущий состав с матово светящимися рамами окон, затормозил у низкой бетонной платформы. Пассажиры устремились к вагонам. Несмотря на свою малочисленность, они устроили страшную давку – словно при штурме Очакова. Кен вломился в поезд одним из первых, проскакал по проходу и плюхнулся на свободное место у окна.

Он вытянул ноги, вынул из портфеля газету, развернул её и сделал вид, что читает. В вагон врывались все новые пассажиры. Они рыскали по узкому проходу, громко перекликаясь и рассаживаясь тут и там. Скрипнули тормоза… За окном поплыли темные силуэты строений, потянулись черные, почти неразличимые в густых сумерках ландшафты полей. Поезд слегка покачивало, слышался мерный перестук колес. В рубиновом свете потолочных софитов появилась проводница. Она шла по истертой ковровой дорожке, обилечивая вновь вошедших пассажиров. Кен заметил её, как только она показалась в коридоре, и еще глубже зарылся носом в газету.

Он притаился, чувствуя себя изгоем, человеком второго сорта. В ушах звенел бесстрастный голос, смахивающий на голос робота-автомата:

– Вошедшие, приобретаем билетики! Кто еще не оплатил проезд?

Она приближалась. Неотвратимо, как сама судьба. Судьба в образе уже пожилой женщины в синей железнодорожной униформе, с лицом усталым и лишенным всяких эмоций.

– Вошедшие, приобретаем билетики!

Сидящая напротив Кена тетка раскрыла свой кошелек и ковырялась в нем толстыми пальцами. Во время посадки, она взобрала́сь на подножку первой, словно суворовский солдат, загородив своей необъятной тушей весь проход. Тяжело дыша, она ухватилась за поручни руками-окороками и все никак не могла вскарабкаться в тамбур вагона, и Кен поневоле вынужден был созерцать ее упитанный зад…

– Кто еще не оплатил проезд?

Толстозадая, наконец, выковыряла из своего кошелька деньги и протянула их проводнице.

– Мне до Буденовска.

Получив билет, тетка сунула его в кармашек вязаной кофточки. Кен вдавился в угол. Он загородился газетой, точно желая сделаться человеком-невидимкой. До его слуха донеслись скрипучие слова:

– Мужчина! А вы что расселись, словно в избе-читальне?

Непонятно, на что он надеялся?

– Та вы шо, оглохли, чи шо? Я к вам обращаюсь!

Он высунул нос из газеты:

– Га?

– Оплачиваем проезд!

Теперь в её голосе ему почудились нотки лениво рычащей тигрицы. Кен отложил газету, и его губы дрогнули в некоем подобии улыбки; он похлопал себя по карманам пиджака. Потом полез в один карман, в другой… Его не покидало ощущение того, что все это происходит в каком-то фантасмагорическом мире.

Однако же вагон был материальным, а не сотканным из его сновидений, и он ехал в нём под мерный перестук колес – в этом не могло быть никаких сомнений. И за проезд – он отдавал себе в этом отчет – надо было заплатить. Так почему же весь этот диалог с проводницей казался ему таким нелепым? Отчего ему чудилось, что тут что-то не так?

– Ну, шо вы там копаетесь, как жук в навозе?

Она могла позволить себе быть грубой. Он выдавил из себя вымученную улыбку и развёл руки:

– А я, кажется, потерял кошелек.

– Так, значит, заяц?

Всё. Слово было произнесено, и теперь все открылось. Он – заяц, человек без билета, ему не место среди добропорядочных людей.

Кен почувствовал, что взоры пассажиров обратились к нему. Он взмок, и его лоб покрылся испариной. Толстозадая надменно искривила свои сальные губы-лепешки и трубно высморкалась в носовой платок. Похоже, его отчаянное положение ни у кого не вызывало сочувствия.

Кен приложил ладонь к груди:

– Обождите. Сейчас я вам все объясню. У меня, наверное, сперли кошелек, понимаете? А мне необходимо попасть в Славянск. Там мой дом, моя семья! Понимаете?

Он поднял на нее глаза, светящиеся мольбой. Такой взор мог бы растопить и каменное сердце. И услышал в ответ:

– Это ваши проблемы.

Он понурился.

О чём можно было говорить с человеком, который заявляет тебе: «Это ваши проблемы?»

– Оплачивайте проезд. Или вставайте – и идем к бригадиру.

Кен поднялся со скамьи.

Странно, странно устроен человек. Он наперед знал, что его высадят. И, вместе с тем, в душе его те́плилась надежда, что проводница сжалится над ним и позволит ему доехать до Благовещенска. Но – чуда не случилось.

Он встал со скамьи и покорно поплелся за ней по истоптанной ковровой дорожке. Позади него раздались голоса:

– А куда это его повели?

– К бригадиру.

– И што же он натворил?

– А, безбилетник! Говорит, что у него украли кошелек.

– Ага! Такой сам у кого хош чемодан сопрет!

В задрипанной купешке, за проржавевшим бачком для питьевой воды, сидел на скамье невзрачный мужичок в форменном пиджаке с расстёгнутым сальным воротом, под которым виднелось несвежее нижнее белье. Откидной столик у окна был заставлен немытыми стаканами в подстаканниках.

– Ну, шо, Тамара? – спросил мужичок. – Порядок?

– Мугу…

– А это шо ещё за голубь мира?

– Та заяц. Брешет, шо у него сперли кошелек.

– А-а… – бригадир потянулся. – Старая песня о главном…

Вагонному боссу было, наверное, лет под сорок. Физиономия какая-то безликая, словно потрёпанная тряпка. Такого не выделишь взглядом из толпы. Кен почему-то был уверен, что под его железнодорожной фуражкой скрывается плешь.

– Так шо, гражданин? Не желаем покупать билет? – спросил бригадир начальственным тоном. – Желаем проехать на шару, за казенный счет?

– Так я же уже объяснял вашей проводнице, что у меня куда-то подевался кошелек, – сказал Кен. – Не знаю, то ли я потерял его где-то, то ли у меня его украли… Понимаете?

– Понимам, – сказал бригадир с ухмылкой. – Отчего же не понимать? А вот, допустим, вы пришли в магазин, и говорите там, к примеру сказать, что, так мол, и так, мне необходимо приобрести пальто и ботинки. И заявляете при этом, что у вас украли кошелек. И как вы считаете, отпустят вам продавцы товар задаром?

– Но мы же не в магазине! – возразил Кен.

– О! Вот, значит, как вы рассуждаете! Значит, вы, полагаете, что в магазине на халяву взять товар нельзя – а в поезде на халяву проехать можно? Так?

– Нет, – сказал Кен. – Я этого не говорил. Я просто прошу вас войти в моё положение и помочь мне найти какой-нибудь выход!

– Что ж, выход мы найдем, – сказал бригадир. – И очень скоро. Тамара, сколько там еще осталось до Баштановки?

– Минут сорок.

– Ну, вот, на Баштановке и будет ваш коронный выход. С песней и с плясками. Если, конечно, вы не оплатите проезд.

– Но я же прошу вас, понимаете, очень, очень прошу войти в мое положение! – Кен приложил руку к сердцу. – Ведь мы же все – люди, и должны помогать друг другу, не так ли?

Войти в купе ему не предложили, и он торчал в коридоре у открытой двери. Да и, после того, как в него вошла проводница, места там оставалось не больше, чем в мышеловке. Бригадир придал своей физиономии величественный вид, взялся за козырек и поправил фуражку.

– Я вижу, гражданин, что вы так ничего и не поняли. Так вот, я вам сейчас всё объясню популярно. Вы знаете, что такое подвижной железнодорожный состав? И вообще, что такое железная дорога? Ну, так послушайте. Для того чтобы мы сейчас с вами могли ехать в этом вагоне, трудятся тысячи людей! Ведь железнодорожную колею надо было кому-то проложить, не так ли? Поезда же по воздуху не летают? Нужно было изготовить шпалы, рельсы… Понимаете, нет? А потом надо было еще построить станции, горки, железнодорожные вокзалы. А поезда? А вагоны? Вы что же, полагаете, что все это прилетело к нам с Марса? Нет, многоуважаемый гражданин заяц. За всем этим стоит труд многих, и очень многих людей. А теперь прибавьте сюда еще машинистов, обходчиков, ремонтников, стрелочников, кассиров… Это что же, по-вашему – все шухры-мухры? И, наконец, – он потряс пальцем перед своим носом. – Проводники! Эта же целая армия железнодорожных работников! И, причем, работников очень и очень высокой квалификации! Которых надо ещё обучить, обуть-одеть, и которым – вы только представьте себе это! – надо ещё  и платить за их труд! А вы как думали? Что вагоны бегают по рельсам по мановению волшебной палочки? Нет, многоуважаемый гражданин заяц, подвижной железнодорожный состав двигается по рельсам благодаря усилиям огромного коллектива! И все это, вместе взятое, знаете, как называется? Ин-фра-структура!

Он произнес это словцо по слогам – гляди, мол, какие мудреные словечки мы знаем!

– И в этой инфраструктуре, – продолжал витийствовать бригадир с весьма довольной рожей, – предусмотрены также и контролеры, чтобы вылавливать всяких зайцев, не желающих покупать билеты. Разных там любителей проехать на шару. Фармазонов, которые рассказывают нам байки об украденных кошельках.

– Но я…

– Цыц! – властным движением руки осадило его вагонное начальство. – Только не надо нам тут ля-ля! Ты знаешь, сколько я перевидал на своем веку всяких шаровиков? Да если их всех привести сюда – то и вагона этого не хватит! И все они поют мне одни и те же песни. А мы, – бригадир постучал себя заскорузлыми пальцами по впалой груди, – действуем строго по инструкции! И инструкция не велит нам провозить зайцев. Понятно? Но если бы мы даже сделали бы для тебя исключение и пошли на такое вопиющее нарушение инструкции – то в нашей системе ещё предусмотрены и такие люди, как ревизоры, в чьи функции входит контроль за нашей служебной деятельностью. И если они обнаружат, что мы укрываем зайца – ты знаешь, чем это нам грозит?

А ничем, подумалось Кену. Одна шайка-лейка. Но вслух он, подыгрывая этому краснобаю, спросил:

– И чем же?

– А тем, что нас могут лишить премии! Или вообще вытурить с работы к едрене-фене. А нам это надо? У нас, кстати, тоже – и семьи и дети есть. Вот и объясни мне теперь, многоуважаемый гражданин заяц, с какой это стати я должен из-за тебя подставлять свою голову под топор?

– Хорошо, – сказал Кен. – Я отдам вам свои часы.

Он ощупал рукой запястье, но часов на нём не оказалось.

– Вот черт…

Бригадир усмехнулся:

– Что? И часы украли тоже?

– Не знаю. Может быть, сломался браслет, и я их где-то обронил.

– Так, значит, ни часов, ни денег нет? – строго прокомментировал вагонный царь и бог. – Так зачем же вы тогда садились на поезд? Чтобы спереть у кого-нибудь чемодан?

– Да что вы такое говорите? – возмутился Кен. – Как вам не стыдно?

– Вот што, гражданин, – произнес бригадир суровым тоном, – или оплачивайте проезд – и ехайте до своего Благовещенска в свое полное удовольствие, как все нормальные люди. Или я сейчас вызову по телефону наряд милиции – и они живо определят вас в обезьянник. Хы! Будет он мне тут ещё права качать!

Царь и бог снял фуражку и вытер с темечка капли пота несвежим носовым платком. Как и предвидел Кен, череп у него оказался совершенно голым, как школьный глобус – хоть бери указку и изучай по нему географию. Бригадир сунул платок в карман пиджака и опять надел фуражку.

– Ну, шо там, Тамара? Сколько еще до Баштановки?

– Та минут двадцать.

В подстаканниках тихонько тренькали стаканы. На верхних полках лежали свернутые в рулоны матрацы, нависая над головами проводников, как гробы. В мутном мареве рубиновых софитов физиономии проводников казались похожими на рожи мертвецов. Очумевший от скуки бригадир вновь принялся витийствовать. Мысли его текли по уже проторенному руслу. Только теперь вместо магазина, в котором Кен решил взять «на шару» пальто и ботинки, выступал универсальный магазин, где он хотел приобрести «на халяву» телевизор и холодильник. Развивая эту благодатную тему, бригадир добрался, наконец, и до фешенебельного ресторана, в котором Кен норовил заказать себе шикарный ужин, кося при этом под дурачка и не имея в своем кармане ни шиша. Наконец этот Спиноза опустился на ступеньку ниже, и принялся поразмышлять о том, что могло бы произойти, если бы да кабы Кен вознамерился выпить на шару чашечку кофе каком-нибудь кафе?

Вагон плавно покачивало на пологих поворотах. Матрацы-гробы на верхних полках отбрасывали мрачные тени. Бригадир продолжал без устали молоть языком, словно он подрядился развлекать своей болтовней безбилетного пассажира. Ему бы министром путей сообщения быть, думалось Кену. Никак не меньше.

– Баштоновка! – возвестила Тамара.

На этой станции его повели на выход. И как не протестовал Кен, как ни упрашивал оставить его в вагоне – ему всё-таки пришлось спрыгнуть с подножки на перрон в полосу какого-то странного белесого дыма.

2

Ведущий программы «Паранормальные миры» Андрей Цветков произнес:

– В поселке Новые Кулички убит гражданин Халилов Арсен Махмудович, 1958 года рождения.

На экране телевизора Цветков выглядел внушительно – крепкий, подтянутый, уверенный в себе мужчина лет тридцати, или чуть более того. С цепким взором стальных проницательных глаз и обветренной ветрами дальних странствий медовой кожей скуластого лица. У него был уверенный голос доброго сказочника, уводящего за собой телезрителя в неведомые, таинственные дали…

Это был бывалый путешественник, тертый журналист, пытливый собиратель фольклора и очень тонкий аналитик, одетый в грубые потрепанные джинсы, бордовую водолазку и серую штормовку, в которой было так удобно сиживать у ночного костра, в какой-нибудь таежной глухомани. Или карабкаться по хребту зловредной Шайтан-горы в поисках захоронения Чингиз-хана, спускаться в разломы глубоких ущелий с неимоверной концентрацией антител и всяческой отрицательной энергетики, от которой зашкаливают, а порой и вообще перегорают приборы. И там, в чернильном зеве подземных галерей, у какого-нибудь безмолвного мёртвого озера, окутанного упругими торсионными полями, прислушиваться к леденящей кровь поступи некоего духа – хозяина подземных недр. А также различать жуткие стоны несчастных существ, поднимающиеся из центра Земли. И с дрожью в коленях, со вздыбленными от ужаса волосами наблюдать странные свечения, обладающие всеми признаками разумных существ, которые затем каким-то мистическим образом исчезают с пленок кинокамер и фотоаппаратов. В таком прикиде удобно закатиться и в кабак, и пить там водку со старинным приятелем, толкуя «за жисть». И достичь с ним консенсуса по одному из ключевых вопросов бытия: «Все женщины – стервы. А уж их жёны – и подавно». А потом пожать друг другу потные руки и нетвердой походкой разойтись по своим углам. А на следующий день, в тех же самых джинсах, и в той же неизменной штормовке, нанести визит самородку-ученому с двойной птичьей фамилией, к какому-нибудь Гусеву-Лебеву, еще пока не признанному в снобистских академических кругах, триста лет не выходящих из заезженного круга старых парадигм. И взять у него интервью, до основ опровергающее не только теорию относительности Альберта Эйнштейна, но и старые заплесневелые законы Исаака Ньютона, на которых зиждется вся школьная физика. Очень хорош этот «прикид» и тут, на телевидении канала НТВ, когда на экране вдруг появляется кровоточащий кварцевым свечением логотип передачи на глухой черной подложке, начертанный вертикально, в два столбца, подобно китайским иероглифам, и который сменяет свои очертания под заунывно-скрежещущие звуки бог весть каких музыкальных инструментов. А затем расползается по сторонам, как створки двери или театрального занавеса, за которыми обнажается длинный пустынный коридор бесконечного лабиринта, набегающий на телезрителя во всевозможных ракурсах, и в который прямо из стены выходит Андрей Цветков своей собственной персоной. Он бесстрастно топает по длинному изломанному лабиринту в своем простецком «прикиде». И его ноги в кроссовках фирмы Адидас, взятые крупным планом, наконец, утверждаются в центре черного квадрата – увеличенной копии знаменитого шедевра Казимира Малевича. И Андрей Цветков стоит в профиль к телезрителю на этом гениальном квадрате, который, по мнению знатоков, таит в себе бездну сакрального смысла. После чего, подобно некой статуе на вращающейся платформе, разворачивается недвижимым корпусом вокруг своей оси, и становится к зрителю анфас.

«В эфире программа «Паранормальные миры и я, ее ведущий, Андрей Цветков» – вещает Андрей Цветков своим сочным убедительным баритоном, и тут же берет быка за рога: «В поселке Новые Кулички был убит гражданин Халилов Арсен Махмудович, 1958 года рождения…»

3

Ирина Красовская направила пульт управления к экрану, чтобы увеличить громкость звука, поскольку все таинственное, мистическое, потустороннее вызывало у нее жгучий интерес. Летающие тарелки, параллельные миры, магия, колдовство – все это так будоражит ее воображение! И ведущий программы, Андрей Цветков – такая лапочка, такая прелесть!

И она сидит перед телевизором, словно прикованная к нему тайными сладострастными цепями. Отчего же так печально её сердце, а голова плавает, словно в тумане?

С таким парнем, как он, она могла бы спуститься на плоту по какой-нибудь бурной горной реке и к чертям на кулички. И погрузиться с ним в батискафе на дно Байкала в поисках баз инопланетных цивилизаций, и отправиться на раскопки Алтайских дольменов, и прыгать с ним, в льняной рубахе, расшитой славянскими рунами, через дымящиеся костры под звон бубенцов и глухие уханья бубнов старых шаманов. И заночевать с ним после длинного, трудного перехода в каком-нибудь заброшенном охотничьем домике, в забытом Богом медвежьем углу. И…

Бог ты мой! Как красиво двигаются его губы, как точны, скупы и, в то же время, выразительны его жесты… Как лаконично, сухо и беспристрастно выстреливает он свои фразы – и они бьют ей прямо в сердце.

Но… увы!  Всё это только пустые мечтания, которыми искушает её враг рода человеческого. Ведь Ирина Красовская – верная жена, она посещает церковь, причащается святых Таин, внимает пламенным проповедям Отца Иннокентия и прекрасно осознает, что прелюбодеяние – пусть даже и мысленное – это великий грех, за который потом придется держать ответ на страшном суде!

Продолжение 2

1

Шагал по дороге, в кромешной тьме…
 Чернел над рекою мост.
 В карете нечисть катила ко мне,
 Сквозь полусонный погост.

 Она владычицею здесь была.
 Ей все подчинялось окрест.
 И облака, глухи, как смола,
 Клубились у этих мест.

 – Тебе не уйти отсюда, ты наш! –
 Кричали мне слуги тьмы. –
 Ты сердце и душу свою отдашь,
 И станешь таким же, как мы.

 А я все шел, и все шел к мосту.
 Тонули во мгле леса…
 И я возопил к Иисусу Христу
 В клубящиеся небеса:

 «Спаси и помилуй, Господь, меня!
 Раба твоего прости!
 Пролей в эту ночь белый свет огня.
 Исправь мне мои пути!»

2

Путь мой сокрыт туманами.
 К Тебе, Солнцеликий, иду.
 Покрытый незримыми ранами,
 Полнощными дикими странами
 К Тебе, всё к Тебе я иду.

 По скользким этим кручам
 Сквозь годы шагаю и сны.
 И слышу, как в топи дремучие
 Манят меня колдуны.
 Поют: «Что бредешь ты напрасно
 За ясноглазой мечтой?
 Ты сгинешь в дороге опасной
 Сорвешься с вершины крутой.
 И белые твои кости
 Обгложет червь гробовой.
 В сей юдоли все мы гости,
 Ходи по прямой, иль кривой…
 Оставь же дороги тернистые,
 И выпей хмельного вина.
 Забудься с прекрасной Галиной
 Пока ты не стал мертвой глиной,
 Ведь жизнь у тебя-то одна!»

 Как дружно они завывают
 На гибельные пути.
 Чаруют и все соблазняют
 В болотные топи сойти.

 Легки их дорожки уклонные
 И сладко забвенья вино.
 Уводят колодцы зловонные
 На жуткое мерзкое дно.
 Там ропоты слышны безумные,
 Проклятья и горестный плач.
 Живут там скитальцы чугунные
 И каждый – себе сам палач.

 Туманом стезя повита.
 Как долог путь!
 И ноги о камни разбиты.
 Тоскует грудь,
 О том, что лежит за далью
 В глубокой твоей синеве.
 Что сердце томит печалью,
 Дарованной мне.

Синим ноябрьским вечером, по грязным улочкам города Хе шагал ничем не примечательной человек в длинном сером пальто и в шляпе. Возле невзрачного домика с бурой, и кое где уже отвалившейся штукатуркой, он приостановился, радостно потер руки и коротко хохотнул. В свете желтой лампочки, тускло мерцавшей на фонарном столбе неподалеку от дома, можно было заметить, что левый глаз у мужчины нервно подергивается. Затем неизвестный поспешно вошел в дом.

Через минуту другую в окнах домика засновали чьи-то тени, потом хлопнула пробка из-под шампанского, зазвенела гитара, и кто威而鋼 -то пустился в пляс…

Что же происходит в этом доме?

Празднуют чей-то день рождения? Или же отмечают чей-то юбилей?

Не трудитесь с отгадками – все равно попадете пальцем в небо.

Тожество же справляют тут, вот по какому поводу: сегодня гражданину Скворцову В.И., отцу троих детей, члену профсоюза, не привлекавшемуся, не имеющему родственников за границей, не владеющему китайским, испанским, тайским и аккадским языками, после бесконечных проволочек, унижений и нервотрепок, удалось-таки заверить в ЖЭКе справку формы ЖЭО-ХЭО 003/5.

Сия справка удостоверяла, что гражданин Скворцов Валентин Игнатьевич, 1948 года рождения, проживающий по адресу: переулок Кавалерийский, дом №7, имел две руки, две ноги и одну голову, на которой носил фетровую шляпу. А также имел в наличии один член длинною в 17,5 сантиметра при напряженном состоянии. И теперь с этой наиважнейшей справкой он мог идти…

Впрочем, так ли это уж важно, в какое именно место мог идти наш герой? Главное, он достиг цели и, имея на руках сей драгоценный документ, мог стучаться уже и в другие двери.