Эта история вымышлена мною. Все совпадения с реальными людьми считать случайными.

Господи, отверзи уши и очи сердца моего
Преподобный Ефрем Сирин

1 Прерванный отдых

Она шла по аллее. За ее спиной, в конце дорожки, виднелась распахнутая калитка в решетчатом заборе, а за ней синело море. Вдоль аллеи росли деревья, и лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь листву, расцвечивали тротуарную плитку веселыми зайчиками. С правой руки, за высокими тополями, тянулись двухэтажные коттеджи пансионата, облицованные золотистой плиткой – все словно братья близнецы.

Женщине было, пожалуй, под тридцать – среднего роста, с ладной фигурой и довольно приятным лицом. Солнце светило ей в затылок, и тень от широкополой соломенной шляпы с красной лентой затушевывала её лицо до самых губ – немного припухших и весьма красивых. В правой руке она несла сумку. Стройные, чуть полноватые ножки были экипированы в пляжные тапочки, и легкий купальник под распахнутой полупрозрачной туникой обнимал лишь самые сокровенные участки её тела – да и то по самому минимуму.

Итак, она шла по аллее, лениво покачивая бедрами и как бы даже не догадываясь о том, что в таком виде испытывает на прочность и выдержку нервы не одного проходящего мимо мужчины. Дойдя до одного из коттеджей, она взошла на крыльцо, перешагнула порог узкого коридора, проследовала по нему до номера № 4, открыла дверь своим ключом, вошла комнату, поставила пакет с пляжными принадлежностями на пол около спинки кровати и направилась в душ.

Когда она вышла из него, на ней были черные кружевные трусики и белый лифчик, и в таком снаряжении она выглядела просто убойно.

До обеда оставалось около часа, и это время следовало как-то скоротать. Она взяла со столика книжку со стихами Марины Цветаевой и направилась к кровати, намереваясь прилечь – но тут в дверь постучали условным сигналом: два стука с длинными интервалами, и три – с короткими.

Женщина отложила книжку на кровать, подошла к двери и открыла ее. На пороге стоял Стас. Это был гибкий черноволосый мужчина с широкой грудью пловца и жгучими серыми глазами. На нем были красные пляжные трусы и шлепанцы. В руке он держал черный блестящий пакет.

Стас улыбнулся и вкрадчиво произнёс:

– Разрешите потревожить ваше уединение, принцесса?

Она посторонилась, впуская его в номер, и как бы нехотя произнесла:

– Заходи уж, коли пришел. Куда же от тебя денешься… хулигана такого.

Она продефилировала вглубь номера, покачивая бедрами, потом не спеша повернулась к нему лицом. Она знала, что делала. Станислав не сводил с неё блестящих серых очей.

– Прекрасно выглядишь, – заметил он, глядя на неё с восхищенной улыбкой. – Ты – словно сама богиня Афродита, вышедшая на сушу к простым смертным из морской пены. Как, плавала сегодня?

Ее губы изогнулись в довольной улыбке.

– Да… Побултыхалась немного. А ты?

– И я.

– Наверное, опять заплывал за буйки?

– Ага, – бесшабашно ответил он.

– Эх, Стасик, Стасик! – сказала она с ласковой усмешкой. – И вечно ты норовишь заплыть за буйки! Смотри, как бы не вышло чего!

Сказано это было с явным подтекстом и он, поняв скрытый смысл её слов, ответил.

– А разве ты сама не заплываешь за буйки?

Она скромно потупила очи.

– Нет. Я плаваю только в отведенных для этого местах – у самого берега.

Он усмехнулся:

– Ой ли?

– Да ну тебя…

– Ну, признавайся, – стал подразнивать он её. – Ты ведь тоже любишь заплывать за буйки, а? Когда надоедает плавать на мелководье?

– Смотри, доиграешься…

– А что я такого сказал?

– Ладно, Стасик, кончай свои намёки… – сказала она. – Как там твои переводы?

– Движутся помаленьку…

– Почитай что-нибудь.

Он почесал за ухом. Потом подошёл к двери, закрыл её на задвижку, повернулся к ней лицом и посмотрел на неё, как кошка на мышку. Она сглотнула слюну, и глаза её насторожились, но она ничего не сказала. Некоторое время они смотрели друг на друга, как два заговорщика. Потом он приблизился к столику возле окна и сказал:

– Вот, послушай. Это новое. – И стал декламировать:

В чашку кофе себе налил 1 
 И добавил чуть молока.
 Кофе очень горячим был,
 Он его остудил слегка.
 Бросил сахар и размешал,
 Выпил кофе без лишних слов,
 Сигареты из брюк достал,
 Закурил в своем мире снов.
 Кольца дыма поплыли вверх,
 Пепел медленно падал вниз…
 Он страдал – беспокойный стерх,
 Сны которого не сбылись,
 В мою сторону не смотрел,
 Ему было не до меня,
 Только шляпу и плащ одел –
 Капли с неба в начале дня.
 Он ушел один, не со мной,
 Еле слышно скрипнула дверь.
 Кто он, грешник или святой?
 Для меня все равно теперь…
 Знаю я, что он – человек,
 Так легко его потерять,
 А рукой дрожание век
 И слезу нельзя удержать.

– Прекрасно! – воскликнула она. – А кто автор?

– Превер.

– Чудесно. А свое ты можешь почитать?

– Могу, – сказал он. – Но не сейчас.

– Почему?

Он посмотрел ей в глаза.

– Потому что сейчас ты попалась в мои сети. И я тебя съем, поняла? Я рыбак, а ты – моя золотая рыбка, и я не могу думать ни о чем другом, кроме тебя.

Он двинулся к ней. Она неуверенно толкнула его ладонью в грудь.

– Да ну тебя…

– Сейчас ты исполнишь три мои желания, – заявил он, глядя на неё блестящими глазами. – Ведь ты попалась, не так ли? И теперь тебе не отвертеться.

– И не подумаю даже, – сказала она.

Он усмехнулся:

– Ладно. Тогда начнём действовать по старой проверенной методе. Сейчас я тебя подпою, а потом начну обольщать.

Он вынул из черного пакета бутылку Рислинга, плитку шоколада, и украсил ими столик у окна.

– Так где там у тебя стаканы, золотая рыбка?

Она сдвинула плечами, подошла к тумбочке, склонилась над дверцей, открыла её и принялась шарить на полке – подозрительно долго, как подумалось ему. Её зад, обтянутый черными тонкими трусиками, притягивал его взгляд, словно магнитом. Это испытание оказалось для него невыносимым, и он уже намеревался было шагнуть к сладкой приманке, но в этот момент она вынула стаканы из тумбочки, разогнулась и повернулась к нему, держа их у груди.

– Что это с тобой? – спросила она с невинным видом. ­– Ты выглядишь так, словно тебя сняли с крючка и выбросили на берег.

– А ты не понимаешь, а? Иезуитка!

Она поставила стаканы на стол.

– Ну, вот, – сказала она, – первое твое желание я исполнила, старче. Ведь ты же хотел меня подпоить?

Он кивнул, откупорил бутылку и наполнил стаканы вином.

– Да, – сказал он. – Подпоить и уплыть с тобой далеко-далеко, за буйки, в нашу волшебную сказку. За удачу, моя дорогая.

Стаканы приглушенно звякнули, они выпили – он до дна, а она только наполовину. Вино было кисловатое, и она прищурила око. Он развернул фольгу на плитке шоколада и придвинул его ей:

– На, моя сладенькая…

Она отломила кусочек нежными пальчиками с розовым маникюром и отправила шоколад в рот.

– А теперь моё второе желание! – сказал он, глядя на неё блестящими серыми глазами.

– Какое? – она отступила от него, удивлённо округляя глаза.

– А ты не понимаешь?

Её глаза раскрылись еще шире:

– Нет.

Он шагнул к ней, сжал в своих объятиях и поцеловал её в губы. Потом в шею. Потом в грудь.

– Пусти, Стас, – она попыталась его оттолкнуть – но как-то слишком уж неуверенно. – Ну, пусти же…

Он продолжал осыпать поцелуями её плоть, ломая слабое женское сопротивление.

– Не сейчас, Стасик! Не сейчас! Ну, пусти же, негодяй! Вечером! Потом! Вечером! – она завертелась в его объятиях.

– Что вечером?

– Вечером… Придешь вечером, и мы поплывем с тобой за буйки…

– Нет, – возразил он, задыхаясь. – Нет! Поплывем сейчас! Сию же секунду! До вечера я не доживу! умру!

– Не умрешь, мой милый… Потерпи, от этого не умирают… Ну, что же ты… что же ты это делаешь? – воскликнула она. – И чего ты такой неугомонный?

Она, конечно, не хотела ему уступать, однако же он не унимался, и тогда она обвила его шею руками. Он мгновенно воспользовался этим обстоятельством: запустил ей пальцы за спину, расстегнул пряжку лифчика, стянул его и стал целовать её в нежную белую грудь.

– Ах, Стасик, Стасик! – протестовала она. – Ну что же ты делаешь со мной, разбойник? Где же твоя выдержка? Неужели так тяжело потерпеть до темноты?

– Нет! Не могу я! Понимаешь? Не могу-у! – убеждал он, страстно лобызая её роскошное тело.

– Погоди, – прерывисто сказала она и легонько оттолкнула его. – Постой.

Она подошла к окну и задернула гардины. В комнате помрачнело. Затем она опять подошла к нему, в одних только чёрных кружевных трусиках и покорно опустила руки вдоль тела. В этот момент надо было брать её на руки, нести на кровать, и уже там… Но вместо этого он снова начал целовать её грудь, живот, опускаясь сухими губами все ниже и ниже. Она опустила голову, наблюдая за тем, что он делает, и густые пряди её волос рассыпались по алебастровым плечам.

Тогда Стас упал перед ней на колени и, целуя её ноги и живот, стал стягивать трусики с её бедер, вдыхая дурманящий аромат её тела. Она опустила руки ему на голову и стиснула её, бурно вздымая грудь.

– Ах, Стасик… Стасик… Негодяй… – голос у неё был сдавленный, прерывистый. – Ну, что же ты делаешь? Что ты делаешь?

Он уже почти стянул её трусы, и она удерживала последний рубеж цитадели, цепляясь пальцами за резинку трусов у лобка, когда в комнате зазвонил телефон.

Она хлопнула ладошкой по его руке.

– Обожди, Стас!

Она подтянула трусики и взяла со стола мобильный телефон, а Стас так и остался стоять на коленях с драматически простертыми к ней руками.

– Да, – сказала она, поднеся трубку к уху.

– Вертемеева, Анна Юрьевна? – спросил её неизвестный мужской голос.

– Да, это я.

– Капитан Оводовский… – говоривший запнулся, и она сразу поняла, что он готовится сообщить ей нечто неприятное. – Я уже звонил вам сегодня, но вы не брали трубку…

– Я была на пляже, – пояснила она, – и только что пришла. А телефон с собой не взяла. А в чем дело?

– Ваш муж… – сказал капитан Оводовский и снова замялся.

– Что с ним?

В трубке раздалось глухое покашливание.

– Он ранен… Ему сделали операцию, пулю извлекли… – капитан, казалось, с трудом выталкивал слова. – Он жив, но в сознание пока не приходил.

– Как это случилось?

– Ваш муж участвовал в задержании опасных преступников, один из них выстрелил в него из пистолета и ранил его.

– Где он сейчас?

– В областной больнице… В реанимационном отделении…

Она выключила телефон.

Стас поднялся с колен и обиженно взглянул на неё.

– В чем дело, Аня?

– Мужа ранили. Он сейчас в коме… А мы…

Она подняла с пола лифчик и прижала его к груди. В её глазах стояли слезы.

– Уходи, – сказала она, указывая ему пальцем на дверь: – Сейчас же!

Она топнула ногой.

Он понял, что она вот-вот сорвется и закатит истерику. Это было ему ни к чему.

– Как скажешь, малыш, – сказал он, сдвигая плечами. – Пока.

Мачо забрал свой пакет, лениво проследовал к двери, открыл ее и вышел из ее номера – живой и невредимый. Она надела лифчик. Сердце её билось сильными толчками.

Закусив губу, она взглянула на циферблат будильника, что стоял на тумбочке, и слезы выкатились из ее глаз. Без пяти двенадцать… Одиннадцатичасовый автобус она уже пропустила. Значит, придется ехать пятичасовым…

Она стала укладывать вещи в баулы, но вскоре прервала это занятие, схватила мобильный телефон и позвонила сестре мужа. Та ответила ей бодрым голоском:

– А, Анечка! Пропажа ты наша! Что, все на море нежишься? Ну, и как там водичка?

– Так ты ничего не знаешь? – спросила она. 

– Чего не знаю? – удивилась золовка.

– Гена ранен. Только что мне позвонили из милиции. Говорят, он лежит в областной. В реанимации…

– Да ты шо! Я ж его только вчера видела! Он говорил, что уходит в отпуск и собирался к тебе вместе с детьми…

– Да я сама об этом только лишь минуту как узнала.

– И как он сейчас?

– Говорят, что ему сделали операцию, пулю вынули, но в сознание он не приходил. Я приеду вечером, раньше никак не могу вырваться. А ты зайди к нам, за детьми присмотри. Ну, и маме сообщи…

Окончив разговор, она вновь принялась укладывать вещи. Потом сходила в столовую, пообедала, нашла коменданта, сдала ключи от номера и к пяти часам уже сидела в автобусе, отправлявшимся в Херсон, а еще через два часа была в городе. Взяв такси, Вертемеева подъехала к зданию областной больницы. Было начало восьмого – вряд ли она уже застанет врача. Так оно и вышло. Врач ушел домой, а тот, что находился на дежурстве, был занят срочной операцией. К мужу ее тоже не допустили – дежурная медсестра заявила, что в реанимационное отделение не дозволено входить никому, кроме медицинского персонала. Да и все равно, присовокупила она, он в коме, и никакого толку от неё ему не будет.

– Но он выживет? Как вы считаете? – Вертемеева посмотрела на медсестру такими глазами, словно от нее зависела его жизнь.

Та опустила глаза.

– Не знаю. Будем надеяться… Пуля прошла под сердцем, и он потерял много крови. Завтра будет его врач, приходите к нему.

Выйдя из больницы, Анна Юрьевна села в ожидавшее ее такси и поехала на улицу Кирова. Сказав водителю, где следует остановиться, она вышла из такси, взяла свои баулы, дотянулась с ними до подъезда своего дома, поднялась на лифте на третий этаж, открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую, включила свет и поставила сумки на пол. Навстречу ей с радостным визгом выскочили дети: «Мамочка! Мама!» Младшая, Ирочка, обхватила ее за бедра и прильнула к ним лицом, а старшая, Оленька, уткнулась головой в живот.

Анна Юрьевна погладила детей по головам. Ира оторвала лицо от ее бедра, подняла голову и звонко сообщила:

– Мама! Мама! А к нам сегодня приходила тетя Люда и говорила, что папа в больнице лежит! Но что с ним – ничего страшного не случилось, и что он скоро выздоровеет и будет дома. И что ты сегодня приедешь! И мы тебя так ждали! Так ждали!

На её глазах выступили слёзы:

– Милые мои… Родные мои…

В прихожую, подняв хвост трубой, вошел дымчатый, с белыми пятнами, кот Васька – посмотреть, что тут за шум такой. Увидев хозяйку, он важно приблизился к ней и потерся о ее ногу, свидетельствуя свое почтение.

Обняв девочек за плечи, Анна Юрьевна вошла с ними в комнату, присела перед детьми на колени, и какое-то время они обнимались и целовались, как оно и пристало женскому племени, а кот Васька ходил вокруг них кругами, нервически размахивая хвостом.

– Ну, и как вы тут без меня? – спрашивала Анна Юрьевна, прижимая детей к груди.

– Нормально, – отвечала Оленька.

– Папу слушались?

– Да, – Ира ковырнулась пальцем в носу.

– И не шкодили?

– Не-а…

– Точно? – Анна Юрьевна пригрозила детям пальцем с нежной улыбкой. – Ну-ка, признавайтесь, партизанки!

Девочки потупились.

– Ну, – уклончиво протянула Ира. – Только немножечко, может быть… Совсем самую чуточку…

– Так я и знала! – воскликнула мама. – Наверное, безобразничали тут без меня напропалую!

В домашней обстановке она немного оттаяла душой, но боль не ушла, а лишь затаилась где-то в глубине ее сердца.

Потом она разбирала баулы, мылась в душе, хлопотала на кухне, ужинала с детьми и, когда те улеглись спать, пошла в свою спальню. Разобрав постель, она легла на кровать. Что-то гнетущее, унылое и непроглядно темное обступило ее душу. Она вздыхала, ворочалась… Потом обхватила руками подушку, уткнулась в нее лицом, и залилась горькими слезами: «Боже, Боже! И какая же я, все-таки, дрянь!»

1. Перевод с французского Юрия Несина.

Продолжение 2

Был вечер, я мыла на кухне посуду, а мои драгоценные мужчины уже заняли места в креслах, приготовившись к просмотру очередного американского боевика. Пока же по телевизору крутили рекламные ролики, и им при­ходи­лось терпеть восторженные возгласы, типа: «Сникерс!» – «Твикс!» – «И толстый, толстый слой шоколада!»

Когда я, наконец, управилась с мытьем посуды и вошла в комнату, реклама закончилась и ее сменила заставка: «Встреча с кандидатом в народ­ные депутаты Вовком С.М.»

– Ты только посмотри на этих барбосов,– сказал муж, кривя губы в усмешке. – Пятнадцать минут они проморочили нам головы своей дурацкой рекламой, а теперь здрасьте: решили показать якогось Вовка!

Едва он произнес эту фразу, как на экране появился и сам Вовк. И я сразу же узнала его.

Давно это было.

Жарким летним днем игралась я во дворе родительского дома с моей любимой куклой Оксаной. Вдруг за забором залаяла собака и раздался грозный окрик тети Люды:

– Стрелка! Молчать!

Затем голос тети Люды стал ласковым, как будто даже заискивающим:

– Сюда, Мироныч, сюда. Проходите, не бойтесь. Она вас не тронет… Стрелка! Я т-те пакажу, дрянь такая!

Прижав куклу к груди, я подкралась к забору. В одной из досок выпал сучок, и на его месте светилась дырка, представляющая собой превосходное место для наблюдений. Я опустилась на колени и прильнула глазом к дыре.

В поле моего зрения попала часть соседского двора. В тени винограда, на рассохшемся венском стуле, лежал кот, уронив голову на белые перчатки лап. На дорожке, у глинобитной хаты, стоял человек невысокого роста, с рябым лицом и копной рыжих волос над узким скошенным лбом. Несмотря на летнюю теплынь, на нем была байковая рубаха, а серые вельветовые штаны – заправлены в сапоги.

– Сейчас, Мироныч, сейчас,– сказала тетя Люда певучим голоском, заискивающе улыбаясь.

Она засеменила к веранде.

Ее гость остался стоять во дворе. Он заложил руки за спину, независимо выпятив живот и нижнюю губу. Был он хмур и словно чем-то даже озабочен. Запомнился мне один его жест: в ожидании тети Люды, Мироныч эдак неспешно, по-хозяйски уверенно, протянул руку к кусту винограда и, отщипнув несколько ягод, кинул в рот. Ягоды оказались незрелыми и Мироныч, скривившись, выплюнул их.

Вскоре во дворе снова показалась тетя Люда. В одной руке у нее был стакан с мутной жидкостью, а в другой – помидор. Угодливо улыбаясь, она протянула угощение Миронычу и тот жадно осушил стакан. Потом удовлетворенно крякнул и с аппетитом взялся за помидор. Закусив, он вытер руки о штаны и деловито спросил:

– Ну, где она?

– Здесь, здесь,– сказала тетя Люда и торопливыми шажочками засеменила к сараю. Мироныч последовал за ней. Прошло несколько минут…

У стены летней кухни стоит деревянная скамейка. Рядом, у алюминиевой миски, лежит лохматая дворняга, и два пушистых щеночка, похожих на снежные комки, тыкаются мокрыми черными носами в ее соски. Неженка-кот по-прежнему дремлет на солнышке…

Внезапно тишину резануло тоскливое блеяние. Спрыгнув со стула, кот кинулся наутек, а собака, жалобно заскулив, забилась со своим выводком под скамью.

– Ах ты, треклятая скотина! – сердито рыкнул Мироныч, и я увидела, как он тянет за рога белую пушистую козу. Несчастное животное, жалобно мекая, отчаянно упиралось. За козой, сжав у груди кулачки, с потерянной улыбкой топталась тетя Люда.

– Ну, шо? – косо усмехнулся Мироныч. – Небось, жить охота, га?

Он грохнул литым кулаком козу по спине. Коза, мекнув, осела. Мироныч потянулся к сапогу…

Уж сколько лет прошло с той поры, а эта картина так и стоит перед моими глазами.

Грубая, мускулистая рука, сжимающая рукоять ножа, торчащего из-за кокетливой гармошки голенища. Плоское рябое лицо с криво вздернутым уголком губы. И – глаза…

С первой же секунды они произвели на меня нехорошее впечатление: было в них что-то неживое, мерзкое. Тускло-желтый блеск этих глаз был так неприятен, так жесток!

Удерживая козу за рога, Мироныч занес нож над обреченным животным. Я в ужасе закрыла лицо ладошками и уткнулась головой в доски забора…

Когда я снова осмелилась посмотреть в дыру, коза с хрипом рыла землю копытцем, а из шеи у нее фонтаном била кровь. Алая жидкость стекала в небольшую лужицу, и Мироныч умело держал агонизирующую козу за рога, прижимая ее мордочкой к земле с таким расчетом, чтобы кровь не растекалась по всему двору. В обалделых глазах мясника плясали восторженные огоньки.

Таким и вошел в мое детское сознание этот человек. И вот теперь он смотрел на меня с экрана телевизора…

Вовк сидел в вольтеровском кресле, на фоне узорчатого ковра, с собакой у ног и с котиком на коленях. На столе пыхтел самовар, стояли чайные чашечки, сахарница, ваза с печеньем, и Мироныч, в простых домашних тапочках, в спортивных брючках с кантиками по бокам, производил впечатление эдакого мирного законопослушного гражданина.

– Вот я заметил,– сказал сидевший с ним за столом репортер,– что вы все время поглаживаете то кота, то собаку… Наверное, вы очень любите животных?

– А как же! – сказал Мироныч. – Очень, очень люблю! Это, знаете ли, моя слабость…

Репортер сделал микроскопический глоточек чаю, церемонно оттопырив мизинец, и аккуратно поставил чашечку на стол. Объектив камеры скользнул к груди депутата. Ворот его пестрой, в цветочках, рубахи был, по-домашнему расстегнут, и в его вырезе красовался большой крест.

– Я, знаете ли, еще когда был пацаном,– решил поделиться своими воспоминаниями Мироныч,– всегда таскал домой кошечек, птичек, и потом подолгу ухаживал за ними. Найду, знаете ли, бывало, на улице какую-нибудь бездомную собачонку, принесу ее домой, отогрею, постелю ей мягкую постельку, напою теплым молочком… Меня уж, бывало, и родители за это наказывали. Но – ничего не помогало. Любовь к животным – это, знаете ли, у меня в крови!

Оператор переместил объектив камеры с креста на стену с висевшей там иконой Божьей матери.

– Я, знаете ли, такой человек,– продолжал Вовк, пытаясь придать своему голосу задушевные оттенки,– что даже и мухи-то обидеть не могу! Я даже рыбу-то – и то ни разу в жизни не ловил! Как увижу, иной раз, как она, бедненькая, трепещет на крючке у иного рыбака – так у меня просто сердце от жалости к ней разрывается.

– Ай-яй! – подал голос сын. – И как только, с таким слабеньким сердцем, он думает выдержать избирательную компанию!

– Этот выдержит,– сказал муж. – Можешь не сомневаться в этом.

– Понятно,– сказал репортер с вежливой улыбкой. – Ну, а есть у вас какие-нибудь увлечения, так сказать, хобби?

– Конечно,– Мироныч пригубил чайку. – Я, например, очень люблю читать книжки… Люблю музыку…

В объектив снова попал крест. Затем – рука, по-хозяйски уверенно оглаживающая собаку.

– И какие книги вы больше всего любите? – слащаво улыбнулся репортер. – Наверное, богословские?

– Ну, почему же непременно богословские? – Мироныч как будто даже слегка обиделся. – Вот почему-то все считают: раз он христианский демократ – так, значит, уже никаких нормальных книг и не читает. А я, напротив, очень люблю Пушкина, Лермонтова… потом еще этого… Как его… – Вовк прищелкнул пальцами, мучительно нахмурив лоб.

– Иными словами, ничто человеческое вам не чуждо? – пришел на выручку репортер.

– Вот, вот! – просиял Мироныч, и оператор показал гитару на стене. – Ведь я такой же, как и все! Просто имею свои убеждения. И вижу, что продвижение вперед, к гармонии и прогрессу,– он очертил перед собою контуры большого пузыря,– немыслимо без нравственного обновления общества!

Сын широко зевнул:

– Интересно, скоро эта Балалайка уже сбацает нам что-нибудь на гитаре?

Я спросила:

– А почему ты решил, что он будет играть?

– А неужели не ясно? – сын самоуверенно вскинул палец. – Классиков изучать надо! Если по ходу пьесы на стене висит ружье – значит, оно должно в нужный момент выстрелить. А тут – гитара.

– Таковы мои убеждения,– плел свои словесные кружева Вовк. – А этого тоталитаризма я не приемлю. Вы знаете, я не хотел вам об этом говорить – но раз уж у нас с вами получается такой откровенный разговор – то я вам скажу: я тоже, как и все мы, вышел из недр той, старой прогнившей системы. И, когда в нашей стране начались демократические преобразования, я работал не кем-нибудь, а инструктором в обкоме партии! И я мог бы еще продолжать там работать и делать себе карьеру. Как, кстати, делали многие другие. Но я уже тогда, уже в то время понял, что к чему. И срочно вышел из партии! Между прочим, на три дня раньше Бориса Николаевича! Вот так!

Сын восхищенно рассмеялся:

– Это надо же, а! Во молодец! Самому Ельцину нос утер!

– И, если уж на то пошло,– совсем уже распахнул свою душу кандидат в народные депутаты,– открою вам еще один секрет. Вы знаете, еще когда я был пионером и стоял у красного знамени в почетном карауле – так вот, я еще тогда, еще в те времена (а вы ведь помните, какие это были времена…) так я еще тогда, тайком от всех, понимаешь ли, высморкался в эту красную кумачовую тряпку с изображением серпа и молота! А это, согласитесь, по тем временам был поступок! Ведь вы же помните, какая тогда царила атмосфера в обществе?

– Да, да, конечно,– с кислой улыбочкой промямлил репортер.

– И вот, я уже в ту пору видел, что мы не туда идем! – набирал обороты Вовк – Не в ту сторону движемся. И, как умел, выражал свой протест!

– Вот видишь, ма,– заметил сын,– а ты с папой не сморкалась в кумачовые знамена – и осталась на бобах. А человек, гляди, как ловко сориентировался.

Что ж, сын был прав…

Не сморкалась я ни в кумачовые знамена, ни в «жовто-блакитні». И не выходила из рядов компартии. Ни на три дня раньше Бориса Николаевича, ни после него. По той простой причине, что никогда в этой самой партии не состояла…

С грустью вспоминаю я свои школьные годы… Как свято верила я в идеалы коммунизма! Какой была наивной, простодушной девочкой…

Помнится, козу «христианский демократ» зарезал летом 1972 года. А спустя месяц с копейками мне снова довелось увидеть его. Случилось это погожим утром первого сентября. Я стояла со сверстниками на школьном дворе в ожидании «линейки». К нам подошел директор и сказал:

– А, Машенька! Ты-то мне как раз и нужна. Пошли со мной.

Так оказалась я за длинным, покрытым красной скатертью столом среди учителей и лучших учеников школы.

Празднично одетые школьники с букетами цветов стояли в первых рядах, окаймляя прямоугольную площадку. За ними теснились мамы, папы, бабушки, У всех было праздничное настроение, все ждали торжества. Но «линейка» все почему-то не начиналась.

И тут я увидела, как к нам идут какие-то люди в мышиных костюмах. А среди них – и Мироныч! Сердце мое оборвалось.

Протиснувшись ко мне, Вовк грузно опустился на скамью. Через несколько минут «линейка» началась. После вступительных слов было объявлено:

– Слово представляется председателю профсоюзного комитета фабрики «Заря» Вовку Степану Мироновичу.

Под жидкие аплодисменты собравшихся поднялся со скамьи Вовк, мотнул вправо-влево ершистой головой, поправил тугой, как удавка, галстук. И поведал детворе почтенный гость, на сколько именно процентов и по каким показателям коллектив его фабрики перевыполнил план. После чего призвал нас с честью нести эстафету славных дел. Да, кстати уж, не упустил упомянуть и о пионерском галстуке – частице красного знамени, щедро политого на полях сражений кровью наших дедов и отцов. И был дан строгий наказ: беречь, как зеницу ока, заветы великого Ильича, брать примеры с Тимура, Павла Корчагина и Павлика Морозова. Воздав хвалу «родной коммунистической партии и лично товарищу Леониду Ильичу Брежневу», Вовк вытер лоб несвежим носовым платком и тяжко опустился на скамью.

Хлопали сдержанно, без чрезмерного энтузиазма.

Вперед выступила звонкоголосая пионерия и бойко заверила «дорогого нашего Степана Мироновича» в том, что дело великого Ленина находится в надежных руках. А бедные первоклашки, теряясь от переживаний, пролепетали свои стихи.

Я сидела рядом с Вовком, не смея шелохнуться…

– Скажите, а вот о Боге вы думаете? – спросил ведущий.

– О ком, о ком? – не сразу вник христианский демократ.

– О Боге.

– А! О боге… А как же! Конечно, думаю… Вон вчера, понимаешь ли, целый день только о Боге и размышлял.

– Да? И по какому же поводу?

– Ну, как же! – Вовк загнул палец. – Ведь приближаются же праздники святых апостолов Петра и Павла! Это раз. И мы задумали организовать в их честь благотворительный концерт рок звезд эстрады. Затем, на троицу, я участвовал в крестном ходе. Потом буду готовиться к празднику Благовещенья и Пресвятой Богородицы… Так что, как видите, о Боге я не забываю.

– Что-то рановато он решил готовиться к Благовещенью,– не без сарказма заметил муж.

Сын рассмеялся:

– И вы верите в то, что он – христианский демократ?

– А как же! – сказал муж. – Гляди, какой здоровенный крест нацепил!

Сын ернически улыбнулся:

– Ну, па, да ты еще наивней мамы! Ты вообще видел когда-нибудь по-настоящему верующих людей? У них же лица светятся внутренним духовным светом. А теперь взгляни на этого карася. У него же глаза отмороженные! Вот он толкует тут о Боге – а у самого такое рыло, как будто он готов человека зарезать. Ведь это же оборотень! Волк в овечьей шкуре! Вчера он ходил в личине коммуниста, сегодня выдает себя за христианского демократа, а завтра, если ему это будет выгодно, наденет скафандр и станет уверять всех, что прилетел к нам из созвездия Альфа Центавра, чтобы спасти гибнущее человечество.

– А что ж ему прикажешь делать? – удивился муж. – Не для себя же человек старается. Печется о народном благе!

– О кармане он своем печется,– насмешливо сказал сын. – И больше не о чем. Вот как ты думаешь, па, какую музыку он любит?

– Наверное, Баха. Или же Моцарта,– предположил мой муж.

– А вот и нет! Сейчас он должен любить либо рок, либо, что для него еще надежнее, народные песни.

– Почему это?

– А как же! Ведь он же за народ горой стоит! Должен же он продемонстрировать избирателю свои народные корни? А рок,– растолковал сын,– это чтобы привлечь на свою сторону молодежь…

– И какие песни вы любите? – словно подслушав наш разговор,– спросил репортер.

– Тише! – закричал сын, хотя никто, кроме него, и не шумел. – Сейчас услышим!

– Народные,– сказал Мироныч.

– А! Слыхали! А что я говорил! – радостно вскричал сын.

– Я, знаете ли, всегда был вместе со своим народом,– по­яснил Вовк.

Сын радостно хихикнул:

– И даже в сортир только вместе со своим народом ходил!

– Вы знаете, моя мама была из народа. И папа тоже был из народа. А бабушка,– Вовк махнул ладошкой куда-то в неопределенную вдаль,– так та вообще из самого глухого и забитого села…

– Ну что? Видали? – сын удовлетворенно потер руки. – Сперва опозорил своих родителей, заявив, будто они не позволяли ему ухаживать за кошечками и собачками, а теперь еще и бабушку зачем-то приплел. Как будто народ у нас и вправду только в глухих селах живет!

– Вот я заметил, что у вас тут на стене висит гитара… – вяло интервьюировал репортер.

– Какой глазастый, а? – не унимался сын. – Все же заметил!

– Так, может быть, вы нам что-нибудь споете?

– Ну что ж, попробую,– не стал отнекиваться Вовк. – Правда, я уже давненько не пел…

– Ничего, давай, валяй! – сказал сын. – Чтобы до корыта добраться – ты и гопака перед нами спляшешь.

– Так что прошу извинить меня за мой голос,– тонкие губы Вовка раздвинулись в лицемерной улыбке.

Любитель народных песен, не спеша, поднялся с кресла. Он подошел к стене и снял гитару… Опустив веки, словно слепой бандурист, он провел рукой струнам и, ужасно фальшивя, запел:

Дивлюсь я на небо,
 Та й думку гадаю:
 Чому я не сокіл,
 Чому не літаю?
 Чому мені, Боже,
 Ти крилець не дав?

Часть первая

1

У дверей гастронома прохаживались двое.

Один был высок, сухопар, с сухим мертвенно-бледным лицом и седыми всклокоченными волосами. Другой едва доходил ему до плеча, и выглядел дряхлым стариком.

Занимался холодный ноябрьский рассвет. В голых ветвях деревьев, чернеющих на фоне бледно-серого неба, тоскливо посвистывал ветер, и в мутном сумраке нарождающегося утра эти двое казались пришельцами из преисподних миров.

Старик нетерпеливо пританцовывал у крыльца магазина, заложив руки в карманы куцего пиджачка, одетого прямо поверх грязной майки. Второй персонаж этой драмы ходил у оконных витрин, словно восставший из могилы мертвец, или, быть может, Кощей Бессмертный.

Мужчины бросали угрюмые взоры на оббитую темной жестью дверь, перечеркнутую полосой тяжелого широкого засова с висячим «амбарным» замком.

– Да-а… – страдальчески вздохнул Старик, уже более не в силах выдерживать томительного ожидания.

– И не говори… – с похоронным видом согласился Кощей.

Оба мученика прекрасно понимали друг друга. Нахохлившись, Старик продолжал развивать свою глубокую мысль:

– Э-хе-хе!

– Н-ну и п-пе-чет! – скрипучим голоском подпел его товарищ.

Тусклый свет едва пробивается сквозь толщу грязно-серых туч. Неровные блики, падающие от желтеющих фонарей, ложатся на черные силуэты прилавков, на их островерхие крыши, деревья, ларьки…

– Сколько сичас время? – сипит Кощей.

Слова даются ему с превеликим трудом, и двигается он так, словно проглотил кол. А соображает, если судить по его безумному виду, совсем туго.

Запрокинув голову, старик всматривается в холодное небо.

– Наверное, восемь…

– В-восемь? – трагическим тоном восклицает Кощей. – Так п-пачему же она не идет?

– Ничего,– успокаивает старик. – Придет…

У решетки для чистки обуви он замечает окурок. Старик поднимает вываленный в грязи «бычок».

Зажав окурок в зубах, он с трудом выуживает из кармана пиджака коробок спичек.

Выловить спичку из тарахтящего коробка ему кое-как удается, а вот высечь огонек – нет. Проклятая спичка так и прыгает в его заскорузлых трясущихся пальцах.

В грязь летит несколько сломанных спичек.

– Ну и промышленность! – ворчит Старик. – Спутники в космос запускают – а спичек сделать не могут!

Ему все-таки удается добыть огонек. Закурив, он заходится сухим болезненным кашлем.

– Н-надо б-бросать курить! – нравоучительно замечает ему Кощей.

– Я знаю,– Старик согласно кивает. – Здоровье уже не то…

Он делает еще одну затяжку.

Словно злые демоны ночи, к прилавкам подтягиваются торговки краденным мясом и подержанным тряпьем.

В мутных сумерках осеннего утра прорисовываются контуры толстой дворничихи.

– Эй, соколики! – басистым голоском окликает мужчин дворничиха. – Как дела?

– А как наши дела? – степенно отвечает Старик. – Живем… Помаленьку…

– Живете? – в голосе дворничихи слышна насмешка.

– А чего ж? – дребезжащим голоском говорит Кощей. – Вот с-сичас м-магазин откроют – и заж-живем!

Разлапив руки, он направляется к зарешеченному окну магазина, тщательно координируя каждое движение: ноги в драных ботинках приподнимает с большой осторожностью. Ступни ставит на землю так, словно движется по топкому болоту. Каждый новый шаг Кощей начинает лишь после напряженных размышлений о том, как сделать это самым наилучшим образом, предварительно взвесив в уме, какую именно из имеющихся в его распоряжении ног следуют поднимать на этот раз. Через минуту-другую он благополучно покрывает расстояние в пять шагов, отделяющее его от оконной витрины. Страдалец прижимает нос к холодному стеклу и прикрывает глаза ладонями, как щитками, с обеих сторон.

– Ну, чо? Есть? – озабоченно спрашивает Старик.

– Н-ничего н-не видать! – скрипит Кощей.

Он напрягает зрение. В глубине торгового зала ему начинает мерещиться блеск вожделенных бутылок.

– К-кажись, есть! – с робкой надеждой сообщает разведчик.

– Есть, есть! – раздается за его спиной оптимистичный бас. – Вчерась в половине седьмого завезли!

Кощей выполняет разворот кругом. Разумеется, в несколько приемов, как человек, стоящий на ходулях. У магазина – еще один собрат по несчастью. На нем – плащ цвета мореного дуба в элегантных винных разводах. Недурно сочетаются с ним полосатые пижамные брюки. Само лицо незнакомца находится в полнейшей гармонии с его туалетом. Особенно примечателен на нем большой вспухший нос, посиневший от длительных возлияний.

– Она сейчас придет! – сообщает Нос радостную весть. – Я ее тольки шо видел!

– Ну, слава тебе, Господи! – обрадованно вздыхает Старик, крестясь слева направо.

– О-хо-хо! Скорее бы уже! – страдальчески вторит Кощей. – Уж больше мочи нет!

Синий Нос ободряюще улыбается:

– Терпи, казак,– атаманом будешь!

Все отчетливее проявляются прилавки под островерхими навесами, и небольшой хозяйственный магазинчик неподалеку от гастронома, и металлические копья забора, опоясывающие по периметру забаловский рынок…

Мужчины ждут.

Наконец та, кого они ожидают с таким нетерпением, приходит…

Она шествует по базару чинной поступью, лузгая семечки. На ней – белый пуховый платок и серая шуба, подпоясанная тонким кожаным ремешком.

Посторонившись, «соколики» выстраиваются перед молодой женщиной в шеренгу.

– Здравствуй, Томочка,– с льстивой улыбочкой на измочаленном лице, приветствует ее старик. – Здравствуй, красавица, дай тебе Бог здоровьишка и самых прекрасных женихов! Хи-хи…

Томочка не отвечает. Ее брезгливый взгляд скользит по страждущим человечкам. Подойдя к решетке для чистки обуви, она начинает соскребать грязь с подошв дорогих, лимонного цвета, сапог. Мужчины смотрят ей в спину, почтительно выжидая.

– Ну и погодка! – вновь осторожно прощупывает почву Старик и глупо хихикает ей в спину.

– Г-говорят, сичас в Турции похолодало,– поддерживает светскую беседу и Кощей.

Со стороны судостроительного завода доносится далекий бас гудка.

– Восемь часов! – нервно восклицает Кощей. – Ой-ей!

Его зубы выбивают мелкую дробь, и тело дрожит так, что если бы кости его вдруг загремели, это, пожалуй, не удивило бы никого.

Тонечка подходит к двери и достает из коричневой сумки связку ключей. За ее спиной раздается жалобно дребезжащий голосок Кощея Бессмертного:

– С-пас-сай рр-радная! Уж-же кол-лосники прогорают!

2

После обеда «колосники» у Кощея раскалились до такой невероятной степени, что ему едва-едва удалось залить их жар стаканом сивухи, выпитой в кредит. Причем на частичное погашение прошлой задолженности ушли разводной ключ и полведра карбида кальция, стянутых им у растяп сантехников, когда те занимались ремонтом уличного водопровода. За этот же, сегодняшний стакан самогона Кощей клятвенно обещался своей кредиторше, тете Розе (более известной в округе под прозвищем «Хозяйка клоаки») отработать на переноске ожидаемого ею угля. Слово было дано Кощеем твердое, торжественное и нерушимое «как кремень». Причем особо разъяснено было, что сивуха ему нужна, собственно говоря, не для пустого баловства, но именно для пользы дела. Ибо стоило Кощею лишь только «принять на грудь» каких-нибудь там сто граммов «чемергеса» – как он сразу же начинал «вкалывать, словно зверь».

И вот, около трех часов пополудни, возле темно-синих, с желтым ромбом ворот тети Розы остановился самосвал. Из его кузова, вздымая облако черной пыли, с грохотом посыпался уголь.

Тетя Роза стояла в трех шагах от машины и нервно теребила в кармане передника два рубля, решая в своем уме весьма непростую задачу: сколько заплатить шоферу за его труды? Поначалу, ей хотелось дать водителю два рубля, чтобы потом можно было выхваляться перед соседями с чистой совестью: «А вот такая я дурная! Последнюю сорочку готова с себя снять и людям отдать!» Но когда пришел черед расставаться с деньгами – в руке тети Розы почему-то оказался лишь один рубль.

Едва машина отъехала – к угольной куче приковыляла Рюмочка, бывшая к этому времени еще относительно трезвой, ибо абсолютно трезвой она не бывала никогда.

– Здравствуйте, тетя Роза,– сказала Рюмочка с привет­ливой улыбкой на опухшем пятнистом лице. – Чо, уголек привезли?

– Му-гу,– утвердительно промычала тетя Роза и, приложив к Рюмочкиному уху ладонь трубочкой, конфиденциально сообщила. – Три рубля шоферу дала!

– Ого! – притворно изумилась Рюмочка. – Ну, вы и даете, тетя Роза! За что же ему три рубля? Хватило б с него и одного. Вон позавчера тете Леле дрова привезли – так она только рубль шоферу уплатила.

– А вот такая я дурная! – воскликнула польщенная тетя Роза. – Не то, шо другие. Все мне кажется как-то стыдно рубль давать. Дала ему три – а теперь хожу и переживаю: может быть, мало? Может быть, пять нужно было дать?

– Да вы шо, тетя Роза! Хватит и трех, и так перебьется! – успокоила ее Рюмочка, почесывая тощий зад. – И без того ободрал вас, как липку.

– К тому же, я гляжу, он меня еще и обдурил,– сварливым голоском заметила Хозяйка клоаки. – Я-то ему заказывала «орешек», а он шо привез?

– Ничего, тетя Роза, сгорит. Все сгорит! – сказала Рюмочка, ковыряясь грязным пальцем в носу. – Сейчас я слетаю за Кощеем – и мы вмиг все перенесем.

Она бодро заковыляла к старой покосившейся калитке. Протиснувшись в нее бочком, Рюмочка шустро юркнула на маленький захламленный дворик. Убогая «хатынка» под высокой развесистой акацией взирала на мир грязными подслеповатыми оконцами. Рюмочка приблизилась к двери и, не постучавшись, вошла в коридор. В нос шибанул смрадный дух – пахло плесенью и чем-то тошнотворным, словно в морге. Из коридора Рюмочка проникла в крохотную комнатенку с голыми пыльными стенами. Черная паутина длинными космами свисала по углам потолка. Замызганный стол украшала незамысловатая композиция из граненного стакана и пустой семисотграммовой бутылки из под вина. На топчане, вытянув руки по швам, лежал Кощей Бессмертный собственной персоной. Был он в драных ботинках и плаще без пуговиц. Нательная рубаха грязно-рыжего цвета облепляла тощую впалую грудь. Рюмочка затормошила его за плечо:

– Эй, Кощей, пьяная твоя морда, вставай! Есть дело на триста миллионов!

Пьяная морда не шевельнулась. Рюмочка воздела руки над неподвижным телом.

– Вставай! Труба зовет!

Через несколько минут, так и не сумев разбудить мертвецки пьяного Кощея, Рюмочка выскользнула в переулок из приоткрытой калитки и увидела Санька. Старик – а это был он – задум­чиво пинал уголь носком искривленного шлепанца, одетого на босую ногу и рассудительно говорил:

– Все верно, тетя Роза! И я придерживаюсь того же мнения: пора! Пора уже запасаться! Зима нонче будет суровая…

– Пьян как бревно! – крикнула Рюмочка.

– Кто пьян? – сурово нахмурился Санек.

– Кощей.

– А! Ну, что ж… ему уже легче…

Рюмочка приблизилась к собеседникам и воскликнула с видом невинной овечки:

– Вот вы скажите, тетя Роза, разве можно до такой степени напиваться?

– А что ж ты с него возьмешь, акромя анализа? – хихикнул Санек.

– И тот отрицательный! – сострила Рюмочка.

– А я как раз иду с партейного собрания,– с важным видом сообщил Санек. – Гляжу, тете Розе уголек привезли. Дай, думаю, подсоблю доброму человеку. Негоже ведь не придти в трудную минуту на помощь к ближнему своему.

– А как же иначе! – округляя глаза, с энтузиазмом вскричала Рюмочка. – Надо, надо выручать человека! Тем более – тетю Розу! Да я за тетю Розу в огонь и в воду пойду!

– И я пойду,– ни секунды не колеблясь, заверил Старик.. – За тетю Розу – куды хош пойду. И в Крым и в рым, и в медные трубы!

– Тетечка Розочка! – патетическим голоском вскричала Рюмочка, устремляя на Хозяйку клоаки по-собачьи преданный взгляд. – Ведь вы же меня знаете! Я же всегда всем говорила, шо вы – ангел! И всегда всем повторять буду! Потому шо другой такой женщины, как вы – на всем земном шаре не найдешь!

– Даже и пытаться не стоит,– подпел Санек. – Хоть всю землю обойди – а все равно нигде не сыщешь, дай бог вам здоровьишка и всяческих благ!

Прелюдия была разыграна как по нотам, и Рюмочка решила, что пора брать быка за рога. Ее костлявые ладошки молитвенно сомкнулись у впалой груди:

– Тетечка Розочка, золотая моя! Налейте сто грамм, а? Ведь вы же знаете, в каком я сейчас нахожусь трансе!

– Цыц, паразитка! – сказала Хозяйка клоаки, окатывая попрошайку ледяным взглядом. – Ты только погляди на эту шаромыжку! Еще палец о палец не ударила – а уже сто грамм ей наливай!

– Шурик! – возбужденно вскричала Рюмочка, нервно почесывая зад. – Ну, шо стоишь, как пень? Не слышал, что ли? Давай, тащи инструмент! Тетечка Розочка, родная! – взмолилась Рюмочка, заламывая руки над головой. – Ведь вы же знаете, какое у меня горе! Ведь у меня же сердце рвется на части! Душа горит!

– Я вижу, тебе только в драмтеатре играть,– заметила тетя Роза без тени улыбки.

– Ну, тетечка Розочка, ну, миленькая, золотая! – уговаривала ее Рюмочка. – Ну, по пять капель, а? Только для сугрева. И мы с Саньком – вот вам наше честное пречестное пионерское слово – будем вкалывать, как звери! Но вы же знаете нашу проблему: без допинга нам не обойтись.

– Эге… – сказала тетя Роза, кисло усмехаясь. – Один «зверь» уже принял допинг, шоб ему пусто было. Налила ж ему стакан чемергесу как порядочному человеку! А он, гляди-ка, подлюка такая, взял – и копыта откинул!

– Так то ж Кощей! А то – мы! Верно, Шурик? Ведь мы же с Шуриком – совсем другое дело! Да мы с ним как выпьем – так у нас работа в руках прямо горит!

– Прямо пылает,– авторитетно подтвердил Санек. – Никакого удержу на нас тогда нету.

– Да мы эту кучу – тьфу! – Рюмочка сплюнула через плечо. – Раз, два – и нету. Как будто ее здесь и не бывало.

– И никогда не существовало даже.

– А? Тетечка Розочка? Ну? По десять капель? Для поднятия боевого духа. А уж мы вас не подведем!

– Боже сохрани! – Старик перекрестился.– Никогда не подведем! Будем вкалывать, как черти!

– И на том свете,– заключила Рюмочка,– Господь Бог воздаст вам за вашу доброту.

Невзирая на уговоры, Хозяйка клоаки осталась непреклонна:

– Ни грамма не налью, пока весь уголь не будет лежать в сарае! И не мечтайте даже.

Накрапывал холодный осенний дождь. От низко нависших туч небо казалось сумрачным и унылым.

Рюмочка ловко наполняла ведра углем и, бойко шлепая по мокрому цементированному двору тонкими ножками в искривленных тапочках, таскала их в сарай тети Розы.

– Ай да работничек! Вот это и я понимаю! – нахваливала ее тетя Роза. – Не то, что мужики.

– И не говорите, тетя Роза,– весело отзывалась Рюмочка. – Перевелись в наше время мужики.

При этих словах женщины бросали насмешливые взгляды на Санька. А тому и впрямь приходилось туго. Под тяжестью ведер плечи старика обвисли, и на дряблой шее вздулись вены, а маленькое сморщенное личико, похожее на печеную грушу, искажала такая мучительная гримаса, что на него было просто тяжело смотреть.

Словно в тяжелом сне, таскал старик уголь, припадая на левую ногу. И Хозяйка клоаки стояла посреди двора под черным обвислым зонтом, подсчитывая ведра. В желтом переднике, с плутовато бегающими глазками на хищном морщинистом лице, она чем-то напоминала старую крысу.

3

Кощей проснулся от жажды и с удивлением обнаружил, как под самым потолком, высунув голову из стены, на него смотрит конская морда. От этого дива Кощею стало не по себе. Он мотнул тяжелой чугунной башкой – и голова в стене исчезла.

Решив, что следует выпить, Кощей встал с топчана и подошел к столу. Но бутылка с вином оказалась пуста, и он знал, что во всем доме нет ни капли спиртного.

Надо было что-то срочно предпринимать. Но что? Сходить к тете Розе и попробовать выцыганить у нее в кредит хотя бы глоток самогона?

Он направился было к двери в коридор, но двери почему-то не оказалось. Удивленный этим, Кощей решил заглянуть в комнату матери. Необъяснимым образом куда-то подевалась и дверь, ведущая в ее комнатенку… И куда бы ни двинулся Кощей, он натыкался лишь на пыльные стены. Пропала даже кровать брата. Сколько он помнил себя, она всегда стояла у маленького грязного оконца – а теперь ее не было! Само же оконце вдруг почему-то оказалось забранным толстой металлической решеткой, как в тюрьме, и сквозь него едва-едва сочился зловещий, мертвенно-желтый лунный свет.

Все это казалось совершенно необъяснимым.

Кощей ощупал себя. Да, это был он. Точно, он.

Тогда он решил проверить, на месте ли топор.

Он подошел к своему топчану и, опустившись на колени, сунул под него руку. Топор был на месте. Он вынул его из-под топчана и внимательно осмотрел при лунном свете. Затем засунул на прежнее место.

Между тем в груди его полыхал костер! Его трясла лихорадка, и липкий противный пот струился по телу.

Как же выйти на волю?

Он подошел к окну и увидел на подоконнике ножовочное полотно!

Кощей схватил его и начал перепиливать металлический прут оконной решетки. Но работа шла тяжело. Прут был тверд, а ножовочное полотно оказалось очень тупым, с гладкими зализанными зубьями. В конце концов, оно сломалось, и Кощей, с богохульными ругательствами, швырнул его на пол.

И вновь он заскользил безмолвной тенью по полутемной коморке. Нет, выхода не было! Бедняга был замурован в своей темнице на веки веков!

Он остановился посреди комнаты и увидел, что его тело отбрасывает длинную косую тень. При этом голова Кощея имела форму причудливого, как бы перевернутого вверх дном ведра. Это озадачило его. Уж не превратился ли он в привидение? Или все это только снится ему? Желая убедиться, что он не умер и не спит, Кощей поднес к лицу руки с растопыренными пальцами, и увидел, что от ладоней исходит бледно-лимонное свечение.

Не зная, что и думать, он застыл в пустой темной комнате.

И тут, в полосе лунного света он заметил в полу круглый лаз. Неподалеку от него торчал крюк, и к нему был прикреплен моток веревки. Кощей бесшумной тенью скользнул к крюку, бросил в проем веревку и стал спускаться по ней вниз.

Оказалось, под комнатой находился довольно обширный подвал! Он спустился в него и увидел каких-то людей за деревянным столом, освещенным тусклым светом коптящей керосиновой лампы. Еще несколько человек расположились у каменной стены на скамье. Кощей подошел к людям у стола. От них веяло смертной тоской.

– А, пришел,– сказал один из них, голый по пояс, обрюзгший и сутулый мужчина с тусклым лицом дегенерата. – Ну, садись. Что, тяжко?

Кощей сел за стол.

Предплечья и волосатая грудь мужчины были разукрашены синими татуировками. Потный живот был выпуклым, как у рахита.

– Конечно, тяжко,– ответил за Кощея лысый дедок с остренькой серой бородкой. – Вишь, как человек мается. Налей ему.

Старичок сидел рядом с татуированным. На нем была темная косоворотка с накинутыми на плечи ремнями от баяна. Баян лежал на его коленях.

Татуированный достал из-под стола бутылку. Он налил мутный напиток в погнутую алюминиевую кружку и протянул ее своему гостю:

– На, подлечись!

Схватив кружку, Кощей жадно осушил ее и почувствовал, как по его жилам растекается сатанинский огонь.

– Что, попустило? – спросил татуированный.

Кощей кивнул.

– Что ж ты к нам раньше-то не приходил? – спросил дедок. – Давно пора. Уж заждались.

– А кто вы? – спросил Кощей.

– Жильцы твои,– сказал дедок.

– Ну что? – внес предложение брюхатый. – Накатим еще по соточке? За знакомство?

4

– Ну, слава тебе, Господи, окончили! – сказала тетя Роза, со вздохом утирая лоб рукой, как будто это она сама перенесла весь уголь.

Рюмочка шустро подмела перед калиткой угольную пыль. Затем работники умылись во дворе под водопроводным краном и обтерлись какой-то грязной портянкой, выполнявшей роль полотенца.

Наконец-то пришел черед пожинать плоды своего труда!

Санек и Рюмочка прошли на летнюю кухню.

На хлипком столе, застеленном липкой клеенкой, стоит бутыль с мутно-желтым самогоном, лежат малосольные огурцы, помидоры, хлеб…

После первого же стакана пятнистые щечки Рюмочки расцвели, как сирень в саду, а сизые губы расплылись в блаженной улыбке.

– А вы знаете, тетя Роза,– словоохотливо заговорила она,– пошла я в воскресенье на базар и купила там курицу… Дай, думаю, отнесу ее деточкам в интернат. Нехай там им из нее бульончик сварят.

– Ну и как она им, понравилась? – плутовато прищурила глаз Хозяйка клоаки.

– А как же! Такая жирная, такая наваристая курица! – воскликнула Рюмочка.

После второго стакана она судорожно всхлипнула, и по ее пятнистым щекам вдруг покатились горючие слезы. Рюмочка ударила себя кулаком по груди:

– Вот вы скажите, тетя Роза, разве есть на свете справедливость?

– Цыц, паразитка,– осадила ее тетя Роза. – Пей, и не базикай.

– Нет, вы мне скажите, тетя Роза. Только по-честному. За что они меня материнства лишили? А? За что? Разве же я – плохая мать?

– А шо, хорошая? – усмехнулась Хозяйка клоаки. – Топить надо таких матерей. Как Муму.

– Шо ж вы такое говорите, Тетечка Розочка,– слезливо завыла Рюмочка, кося голову вбок и драматически хватаясь руками за сердце. – Не надо! Ой, не надо так говорить! Ведь вы ж мне – как мать родная, а я вам – как доца!

– Как внучка,– вставил клевавший носом Санек, с трудом разлепляя очи. – Которую серые волки съели.

– Не, честное пионерское! – пылко отсалютовала Рюмочка. – Вот вам крест святой! Я вам – как доца. А вы мне – как родная мамочка, которая и напоит, и накормит…

– Шо верно – то верно,– пробормотал Санек, болтая поникшей головой. – Напоит по первому классу, дай бог ей здоровьишка и самых прекрасных женихов…

– Уже наклюкался,– сказала тетя Роза. – Ишь, черт полосатый.

– Вовочка! Оленька! – запричитала Рюмочка, хватаясь за голову. – Деточки вы мои ненаглядные! Я ваша мама! Ваша больная, несчастная мама!

– Ну, все, пропало дело,– тетя Роза улыбнулась. – И в кино ходить не надо.

– Где, где вы, ангелочки  мои дорогие! Мои цветочки, моя ягодки сладенькие,– протяжно подвывая, заголосила несчастная мать. – Менты! Менты поганые нас разлучили… И пррокуррор нам вынес прриговорр! – смахнув слезу, неожиданно твердым голосом запела Рюмочка.

Санек встрепенулся, тряхнул головой и тоже запел:

Иванко ты Иванко,
Сорочка вышиванка.

– Шо, захотели сломить Рюмочку? – обличающе загремела Рюмочка. – Скрутить ее кренделем? Свернуть ее в бублик? Ха-ха! Н-нет! Не согнуть вам Рюмочки, ментам поганым!

Высокый та стрункый,
Высокый та стрункый…

– А вот вам, вот! Кусите-выкусите! Хо-хо-хо! – бушевала его собутыльница.

Старик разлепил левый глаз.

Разъяренная Рюмка тыкала ему под нос дули. Он повернул голову градусов на пять вбок и поймал в прицел мутного глаза бутыль. Сосуд троился, расплываясь перед ним в сизом мареве. Санек попытался сфокусировать на нем взгляд, но бутыль упорно не желала принимать привычных очертаний. Впрочем, ситуация была и так понятной: во всех трех бутылях оставалось еще не менее трехсот граммов отменного первача. Грех было оставлять его там.

Санек расставил руки клещами, желая обхватить все бутыли разом.

– Так вы хотели воспользоваться моими материнскими чувствами? – ораторствовала Рюмочка. – Сыграть на моих деточках? На моих крохотулечках? На этих сладких, безвинных ягодках? Ах, вы, менты поганые!

Старик завладел одним из бутылей и любовно прижался небритой щекой к его стеклянному покатому боку.

– Ах вы, волки позорные! А вот я принципиально буду пить!

Несчастная мать повернула возбужденно пылавшее лицо к своей «родной мамочке»:

– Тетя Роза, а вы знаете, какая я теперь стала принципи­аль­ная? А? Нет? Паскудой буду! Я теперь, назло всем мусорам, из принципа буду пить!

– Ты бач, яка идейная,– сказала тетя Роза, усмехась. – Пора тебя уже и в партию принимать.

– А шо? Да! Я – идейная! А вы думаете, шо я не идейная? Нет, тетя Роза, я теперь стала идейная! Как декабристка. Я уже не просто так – я за идею буду пить!

Наклонив бутыль, безыдейный Санек плеснул себе в стакан самогона.

– Нет, это ж надо до такого додуматься! – не унималась Рюмочка. – Чтобы я! Я! Рюмочка! И бросила пить! Да они что там, совсем с ума все посходили?

– Похоже на то,– сказал Санек.

– А я вот пила, пью, и теперь, назло всем мусорам, еще сильнее пить буду! – провозгласила Рюмочка.– Принципиально буду пить! А прокурор пусть придет – и поцелует меня в зад!

Она визгливо засмеялась.

Санек допил свой самогон, удовлетворенно крякнул.

– Вовочка! Оленька! – Рюмочка вновь схватилась за голову. – Простите меня, деточки! Ой, да простите свою скверную, подлую мамку… Я виноватая перед вами! Ой, виноватая я!

Она зарыдала, царапая ногтями грудь.

Тетя Роза встала со стула и удалилась из кухни.

Санек тряхнул головой, разлепляя веки. В узкие щелочки глаз он увидел сразу нескольких Рюмочек. Все они горько плакали, и слезы катились по их опухшим щекам, падая в прижатые к груди граненые стаканы.

Санек вытянул палец, чтобы пересчитать стаканы, но сбился со счета. Он с шумным присвистом набрал в грудь воздух. Маленький ротик его приоткрылся, обнажив несколько щербатых гнилых зубов. Отбивая такт ладонью по столу, Санек запел:

Иванко ты Иванко,
С-сорочка вышиванка.
В-высокый та стрункый,
В-ысокый та стрункый,
Иванко, ты Иванко…

Он без конца и края повторял этот куплет, как будто окончательно свихнулся. В один из таких повторов раздался еще один голосок – это Рюмочка, дирижируя пустым стаканом, подхватила песню лихим тенорком.

Спустя четверть часа тетя Роза вернулась на кухню. Рюмочка распласталась на полу. Старик выводил носом шумные трели, навалившись грудью на стол.

– Ишь, паразиты. Уже нажрались,– проворчала Хозяйка клоаки.

Она принялась тормошить старика за плечо:

– Сашко! Вставай, пьянь поганая! Давай вставай, подлюка такая, и иди спать домой!

Старик мычал, как скотина, явно не соображая, где он находится и что от него хотят.

– Вставай! – тетя Роза тряхнула старика, ухватила его за подмышки. – Да вставай же! Ах, что б тебя… Паразит!

С помощью тети Розы Санек поднялся со стула.

– Тетя Роза… – просипел Санек, с очень важным видом выставляя перед своим носом палец. – Дай Бог вам здоровьишка и всяческих благ…

Его повело в сторону, и он боднул тетю Розу головой в грудь.

Он почувствовал, что должен сказать ей нечто очень важное.

– Те-тя Роза! – снова начал Санек, напряженно обдумывая свою мысль. – В-вы знаете, какой я человек? А! Нет? Не знаете? А я вам скажу… Я скажу…

Со слезами на глазах он припал губами к сухой морщинистой руке.

– Те-тя Роза! Золотая моя! Я – несчастный человек,– старик всхлипнул. – Вот тут,– он постучал себя по груди. – Тут у меня сердце. Понимаете? Мое сердце.

– Понимаю,– сказала тетя Роза, ловко подталкивая Санька к двери. – Очень нужно мне твое сердце.

– Вы думаете, я не 犀利士5mg могу чувствовать? – старик повел пальцем в воздухе. – Н-нет! Вы – ошибаетесь! Смею уверить вас… Вы оч-чень ошибаетесь!

– Давай, давай, иди… Не варнякай!

Она вывела его за порог летней кухни и, сгорбившись под черным зонтом, стала выталкивать со двора. Санек все цеплялся за ее руку, пытаясь объяснить, какое у него сердце.

– Тетя Роза! Ведь в-ы же не знаете! И никогда н-не узнаете… Мою душу – вы никогда не узнаете! И… не поймете… смею уверить вас…

Удерживая под локоть обмякшего пьяницу, Хозяйка клоаки отворила калитку.

– Да я такой человек! – воскликнул Санек сиплым голосом. – Вы знаете, какой я человек? А? Нет? Никто не знает… Никто, в целом мире не знает! И никогда не узнает…

– Ну, пшел!

Она подтолкнула его в спину, и он очутился в переулке. Сделав несколько кружевных шагов, Санек упал.

Продолжение 2

Элла Звёздочкина

Вы, мужчины, осьминоги: 
липните, мораль круша. 
Ноги – это просто ноги. 
В женщине важна – душа!  

Не печалься, старина…

В женщинах душа важна!
А, коль дамы кривоноги,
Не печалься, старина:
Ноги – это просто ноги.  

29 декабря 2018 г