1. 10. 200* г.

Вчера возвращался с дружеской поэтической вечеринки, глядел спьяну на звезды, и вот какая мысль залетела в мою голову!

Это насколько же это я опередил свое время и свою эпоху, братцы! Просто оторопь берет! Насколько же я чувствую, провижу дальше, тоньше и ярче всех остальных! Но кто же может это оценить – вот в чем вопрос?

Впрочем, ведь это и неудивительно, что мы, когорта избранных, плеяда гениев, и вообще духовные титаны человечества, не поняты современниками. Нас могут оценить лишь потомки, нам нужна многовековая перспектива. Ведь жил же в безвестности Рубенс! Был неведом широким массам и Вильям Шекспир… Да вот и я – кому нынче известен?

О, Млечный путь! Млечный путь! Величественное, потрясающее зрелище! Некоторых звезд уже, возможно, давным-давно нет – а они все тянут к нам свои лучи из космической бездны через тысячелетия и безмерные пространства.

Не так ли светят через века своим потомкам Шекспир, Данте, Пушкин и я? Не суждено ли и мне сиять в этом созвездии великих блистательной звездой, и даже затмить своим сиянием того же Шекспира, Данте и Пушкина?

Как знать, как знать…

4. 10. 200* г.

На днях раскрылся еще одной своей яркой индивидуальной гранью – выступил уже не только как самобытный поэт и прозаик, но и как непревзойденный публицист! И, кстати сказать, недурно это у меня получилось! Я прямо в глаза им это так и высказал – всем этим бездарям, что собрались на свое заседание по поводу издания их очередного альманаха «Алые паруса». Боже, какая серость! Какая убогость мысли! Понятно, если бы среди авторов был я – это явилось бы украшением всего сборника. И уж как бы я засиял в нем! Как засверкал бы всеми гранями своего самобытного ярчайшего таланта!

6. 10. 200* г.

Вчера ходил по городу и присматривал себе место для памятника.

Понятно, наш народ – ужасный дикарь и сармат: ставит памятники своим гениям лишь посмертно. Нет, чтобы взять, да поставить уже при жизни – куда там! Живешь-живешь – и никто тебя не замечает. Только строят козни и досаждают. А как канешь в лету – так сразу спохватятся. Батюшки-светы! Ведь среди нас жил гений! Ведь он же ходил по этим мостовым, дышал одним с нами воздухом! И давай гоняться за его дневниковыми записями, исследовать всевозможные периоды его жизни! Вот тут-то эти мои записи и пригодятся!

10. 10. 200*г.

Позвонила вчера вечером одна поэтесса, а трубку – возьми и подними жена. Тебя, говорит, спрашивают. Ну, толковали мы малость с поэтессой. Она читала мне свои новые стихи, испрашивала моего мнения о них, которое она очень высоко ценит. Я, разумеется, дал ей несколько дельных рекомендаций и, уже где-то в первом часу ночи окончил разговор. И вот, не успел я положить трубку, как жена мне:

– Кто это был?

И причем таким агрессивным, таким недовольным тоном! А я – весь еще под впечатлением от нашей высокодуховной поэтической беседы – и отвечаю ей:

– Изабелла Изабор.

– Какой еще такой забор?

– Поэтесса,– растолковываю жене. – Изабелла Изабор.

Спокойно ей так, взвешенно отвечаю. А она мне:

– Ну, так и что с того, что Изабор? Нормальные люди, пусть они даже и поэтессы, не звонят к женатым мужчинам за полночь. И не висят на телефоне по три часа. А если у них и хватает наглости звонить в столь поздний час – то они хотя бы представляются.

Ну, что тут скажешь? Как говориться, комментарии излишни! Мало того, что у моей жены нет этого чувства прекрасного, этой поэтической тонкости, душевного такта, столь необходимого супруге гения – так она еще и на скандал нарывается!

Объясняю ей, как глубоко она не права.

Во-первых, Изабелла позвонила мне не за полночь – а до полуночи, а точнее, в половине двенадцатого. А это – разница. И позвонила она мне единственно потому, что написала стихотворение: «Люблю тебя, мой друг печальный», и ей захотелось его мне прочесть. Не мог же я, как человек тонкий и благовоспитанный, сдержать ее душевный порыв? Естественно, не мог. Да и «висела-то она на телефоне» вовсе не три часа – а лишь один час и двадцать пять минут. Я специально время засек! Так что тут тоже явное преувеличение. Теперь насчет того, что нормальные люди, когда звонят кому-то по телефону – то обязательно представляются. Чушь! И вот доказательство. Я, когда звоню кому-нибудь – то никогда не представляюсь. А зачем? В нашей среде это не принято. «Здоров, старик!» «Привет, подруга!» – и все дела. И что же это теперь выходит, что и я ненормальный?

А она мне в ответ:

– Выходит, что так.

Ну, я, братцы мои, тоже за словом в карман не полез – не на таковского напала!

– Что ж,– говорю я своей супруге.– Пожалуй, ты и права. Если за норму считать серость, убогость мысли и пошлые рамки мещанских приличий, а отклонением от нормы – поэтическую гениальность и тонкие душевные порывы, то я, действительно, ненормальный! А ты – вполне здорова.

И что же она мне ответила? Усмехнулась так желчно, и говорит:

– Ты лучше бы кран в ванной починил, гений! Уже вторую неделю вода капает.

Каково?! На часах – почти два часа ночи, а ей кран в ванной чинить загорелось! И при чем тут вообще кран, когда речь идет о литературе, о высоком искусстве! Вот в этом-то кране, как в капле воды, и отражена вся приземленность моей жены!

12. 10. 200* г.

Муха – большая и назойливая – с жужжанием влетела в открытую форточку. Я долго гонялся за ней с полотенцем, предварительно сдвинув на окне тюль и раздвинув портьеры, чтобы в окно вливалось как можно больше света и, надеясь при этом, что глупая муха полетит на него и усядется на оконное стекло. Тут-то я и прихлопну ее. Опыт в этом деле у меня уже имелся немалый. А потому я предусмотрительно убрал с подоконника чашку с недопитым кофе, рюмку с выпитым коньяком, будильник, подсвечник, подставку для карандашей, настольное зеркальце, кварцевую лампу, гипсовую статуэтку обнаженной античной девушки, вокруг которой кольцами извивалась змея, дырокол и еще кое-какую дребедень. Прошлой осенью я этого не сделал. Помнится, тогда, кроме всякой всячины, на подоконнике стояла еще и фарфоровая ваза – свадебный подарок тещи. И я, схватив подвернувшуюся мне под руку малиновую блузку жены, погнался за такой же вот наглой противной мухой, а она преспокойно уселась на оконное стекло. Я, как последний болван, ударил по мухе блузкой. Муха, разумеется, увернулось, а оконное стекло разбилось вдребезги. Вместе с вазой, слетевшей на пол. Муха же, взмыв вверх, уселась на дверной наличник и с ехидством стала наблюдать за тем, как я, стоя на коленях, собираю осколки. Во всем этом, разумеется, была повинна моя глупая жена. И надо же было ей додуматься положить в кармашек блузки связку ключей! А затем еще и бросить ее, как приманку, на диване. Как будто ей и невдомек было, что специально для ключей на свете существуют женские сумочки, а для одежды выдуманы платяные шкафы! Но попробуй доказать что-нибудь женщине! Я, конечно, попытался потом объяснить ей, с присущим мне тактом и выдержкой, как она была неправа. Но где вы видели женщину, способную признать свою неправоту? Женщины, скажу я вам, вообще начисто лишены самокритичности. Да и оригинальности мышления тоже. Вот взять, чтоб далеко не ходить, хотя бы и мою жену. Целый год после этого случая она по сто раз на дню талдычила мне одно тоже: мол, застекли окно – и баста! А это, согласитесь, кого хочешь, может достать. И так она допекла меня этим треклятым стеклом – хоть волком вой! И это в то самое время, когда в мире происходят такие важные события! Украина сбивает российский самолет, Америка бомбит Югославию, а я работаю над своей новой поэмой «Любовь и под парусами»!

P. S.

А вот еще один пример женской логики.

Недавно жена заявила мне, будто бы в нашем доме, нет мужчины. А кто же я, позвольте узнать? Это уже даже и не смешно. Как же это мужчины нет, когда у меня в паспорте, в графе пол, написано русским языком по белому – мужской. Ну, а если я не мужчина, то кто же? Женщина?

13.10.200*г.

Вчера все-таки присмотрел неплохое местечко. Это на Суворовской, как раз перед парком Ленина. Там и многолюдно, и дома такие импозантные – но место, блин, уже занято: стоит Суворов! Потом сходил в сквер за драмтеатром – а там влез Потемкин. И когда он так лихо успел? Ведь недавно же еще площадь пустовала! И что же мне теперь прикажете делать? Стоять где-нибудь на задворках?! Все лучшие места порасхватали! И вот какая мне тогда запала мысль. В самом Ленинском парке сидели некогда на скамеечке бронзовый Ленин и бронзовый Сталин, тот, что Иосиф Виссарионович. Причем Сталин, как верный соратник Ильича, подстелил на скамейку свою шинель – так оба вождя пролетарской революции на сталинской шинели и сидели. А потом, когда Сталина развенчали, приехали темной ноченькой какие-то молодцы – да Сталина от Ленина и откололи, вместе с куском шинели. Пришел народ наутро в парк – ба! а Ленин-то сидит уже один, без товарища Сталина! И по сию пору еще даже сидит на обломке сталинской шинели – считай, лет семьдесят прошло, как он там восседает. Так вот, я и думаю: Ленина тоже пора скинуть. Посидел, брат ты мой, – и будет, нечего рассиживаться, пора и честь знать.

14.14.200*г.

Что общего между мной, Достоевским и Львом Николаевичем Толстым? Что нас объединяет? И в чем наше различие? Думал об этом весь вечер, и вот к каким выводам пришел.

Во-первых, борода! И у меня, и у Льва Толстого, и у Достоевского наличествует борода! Затем – глаза. Минут десять рассматривал себя в зеркало, и что же обнаружил? У меня такой же острый, пронзительный и все подмечающий взгляд, как и у Достоевского, и Толстого – взгляд большого мастера художественного слова.

А что нас различает? Опять-таки борода! У Толстого и Достоевского бороды длинные, окладистые, а у меня – веером торчит.

10.15.200*г.

Ходил на телевидение. Предложил им, чтобы сделали обо мне фильм или же, на худой случай, взяли интервью. Но там отказались. Почему?

Плетут интриги! Специально замалчивают, что в нашем городе живет гений!

12.18.200* г.

Был в газете. Подкинул им идейку – нарисовать, в серии очерков, мой литературный портрет. Не клюнули!

10.10.2507 г.

Кольцо сжимается. Чувствую, хотят со свету сжить!

Факты? Ладно, возьмем одни лишь только голые факты. Пушкина и Лермонтова – застрелили? Застрелили! Есенина и Маяковского довели до самоубийства? Довели. А Рубцов? Его, как я узнал совсем недавно, задушила собственная жена! Иными словами, прослеживается четкая тенденция – над всеми гениальными поэтами тяготеет некий злой рок. И вот вопрос: откуда ждать удара мне? От жены? От завистников? От ФСБ?

P.S. 

Слава Богу, что моя жена не пишет стихов! А то бы она меня непременно задушила! Как Рубцова!

14. 15. 2012 г.

Вчера заметил слежку.

Шагаю себе по улице, погруженный в свои думы, а за мной какой-то мужик увязался. Вроде бы как по своим делам идет. И даже в мою сторону не глядит. А вид – подозрительный!

14. 14. 2012 г.

Увидел еще одного странного субъекта. Иду это я с поэтом Тюлькиным по Абрикосовой, толкую с ним о высоком предназначении поэта. Двигаемся не спеша, наслаждаясь прекрасной погодой и высокодуховной беседой. Вдруг обгонят нас какой-то тип в кепке. Поравнялся с нами – и зырк на меня одним глазом. И дальше поскакал!

Я Тюлькину и говорю:

– Ты ничего не заметил?

А он в ответ:

– Нет, ничего. А что?

Я говорю:

– Да вот тот тип, что нас только что обогнал – как-то он косо на меня глянул!

– Ну, мало ли,– говорит Тюлькин. – Глянул и глянул. Тебе-то что?

– Э, нет! – отвечаю ему, помахивая пальцем. – Неспроста это! Ой, не спроста! Замышляет что-то.

И весь день у меня потом этот странный прохожий из головы не выходил.

17. 17. 1897 г.

Заперся дома, третий день никуда не выхожу. Жена стала очень подозрительна. Ходит по дому как тень, словно в доме покойник лежит. Спрашивает, как мое самочувствие, не хочу ли чего-нибудь поесть… С чего бы это вдруг забота такая? Может быть, отравить хочет? Сговорилась с тем типом, что меня давеча на Абрикосовой обогнал, и теперь хочет на тот свет спровадить! А потом продать за границу все мое литературное наследие. Там за мои рукописи миллионы отвалят. А воспоминания, мемуары? Хе-хе! Это же бесценное достояние для наших потомков! И ведь все это может уплыть к черту на кулички!

Как подумаешь обо всем этом – аж оторопь берет!

21. 30. 20087 г.

Спрятал рукописи в печку. Сейчас у нас паровое отопление – а раньше было печное, и в моей комнате сохранилась груба. Тайник, конечно, не бог весть какой. Но… авось не допрут!

Теперь я понял весь их расклад! Тот тип с Абрикосовой, видать, уже давно охотится за моими рукописями и, параллельно, крутит шашни с мой женой! Потому-то она вокруг меня и вытанцовывает! А после моей кончины передаст мое литературное наследие своему хахалю. Тот издаст все под своим именем и, таким образом, войдет в историю мировой классики. Толькин тоже непрост. Очень непрост. Не с ними ли он заодно?

Прерываю свои записи: пришла машина с красным крестом, и из нее к нам в дом направляются какие-то люди в белых халатах. Скорее всего, работники спецслужб, переодетые санитарами.

Пока не пришли, спрячу-ка я эти записи в печку.

Мама, мы все тяжело больны. Мама, я знаю, мы все сошли с ума 
 (В том числе и мама). 

Виктор Цой

Часть первая
Жертва беллетристики

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошел мужчина. Он поздоровался и сел на стул. Я постарался придать своему лицу любезное выражение:

– На что жалуетесь?

– На нервы.

…Его простоватое лицо показалось мне усталым. На запястье левой руки виднелась татуировка: похожее на редиску сердце, пронзенное двумя кинжалами. С «редиски» капала синяя кровь. Под рисунком в раскорячку тянулись слова: «Навеки с тобою. Катя».

Бегло просматриваю карточку пациента. Лапшин Федор Иванович, по профессии бухгалтер, тридцати шести лет от роду, ранее ничем, кроме гриппа, не болел.

Задаю вопрос:

– Как спите?

– Ой, плохо, доктор, плохо!

– Разденьтесь по пояс.

Лапшин делает, что ему велят, и я прошу его вытянуть руки перед собой.

Пальцы дрожат… Глаза бегают. Вид неважнецкий.

– Тэк-с… Отлично…

С виду он явно не Геркулес. Под соском левой груди, на границе с пухлым упитанным животиком, замечаю какое-то белесое пятнышко величиною с десятикопеечную монету… Интересуюсь:

– Что значит плохо? Вас мучает бессонница? Или беспокоят какие-нибудь неприятные сновидения?

– Да, беспокоят неприятные сновидения,– согласно кивает Лапшин, вновь устраиваясь на стуле.

– И как это проявляется?

– Меня мучают кошмары,– поясняет больной. – Все время снится, что за мной гоняться, хотят убить.

– Кто гонится?

Я беседую с пациентом мягким доброжелательным тоном, стремясь завоевать его доверие.

– Да когда как. Иной раз немцы на мотоциклах. А иной раз и гангстеры. А бывает, что и человек в черном котелке.

Судя по стоптанным сандалиям, дешевым брюкам и старенькому пиджачку, брошенному на скамью, передо мной человек не слишком высокого полета.;

– И как давно это у вас началось?

– Да года с полтора…

– Возможно, вы испытали перед этим какое-нибудь сильное потрясение?

– Да, верно,– соглашается Лапшин.– Я испытал сильное потрясение.

– Какого рода?

– Меня стукнули по голове.

– Чем?

– Рукояткой от револьвера!

– А в какое место вас ударили?

Пациент похлопал себя ладонью по темени:

– Сюда.

– Расскажите, как это случилось.

– Ну, вот, пришел я, значит, с работы домой,– начал повествовать Лапшин, почесывая затылок,– открыл дверь, и только вошел в квартиру – а они меня сзади по голове – бабах!

– Сколько их было?

– Двое.

– Вы их запомнили?

– И довольно неплохо.

– Опишите их внешность.

– Извольте,– произнес Лапшин, нервно похрустывая суставами пальцев. – Один – такой худощавый, с короткой бородкой и черными пронзительными глазами, лет двадцати пяти – тридцати, не больше. На безымянном пальце левой руки – печатка. Щеки ввалившиеся, брови лохматые. Лоб узкий, точно лезвие бритвы. Другой – тот, что в куртке из свиной кожи – постарше, лет эдак пятидесяти, здоровый и высокий, как буйвол.

– Не хромает?

– Точно! Левая нога на протезе!

– И что они делали в вашей квартире?

Пациент нервно пожевал губами, мигая маленькими невыразительными глазками. Его лицевые мускулы нервно подергивались, и от этого казалось, что он гримасничал. Он хмуро пожал плечами:

– Откуда мне знать?

– Но у вас имеются какие-то соображения на этот счет?

– Естественно.

Пальцы его рук нервно переплелись.

– Поделитесь ими со мной, пожалуйста.

– Ну, возможно, они искали наркотики… Или секретные документы…

– И что заставляет вас так думать?

– Даже и не знаю. Я просто чую это. Понимаете? Кожей чую! – он постучал ребром ладони по своей шее. – Ведь это серьезные парни! Они контролируют все западное побережье! Так что с ними шутки плохи.

– А откуда товар?

– Из Гонконга.

– А секретные документы? Ведь вы, только что упоминали о секретных документах?

Больной усмехнулся.

– И не без оснований!

Он неожиданно подмигнул мне:

– Но только черта лысого они сумеют до них добраться!

Я задумчиво забарабанил пальцами по столу.

Еще несколько таких больных – и мне самому потребуется помощь узкого специалиста… Тем не менее я продолжал задавать свои идиотские вопросы:

– А не могло ли это быть простым ограблением?

– Исключено! – в тоне Лапшина не было и тени сомнений.

– Почему?

– Ну, как же! Золото, бриллианты, фамильное столовое серебро, норковая шубка жены за десять тысяч долларов, подаренная ей мной ко дню рождения, солидная сумма денег и ценных бумаг в облигациях – все осталось нетронутым,– пояснил мне больной.

– Выходит, ограбление отпадает?

– Абсолютно. Они даже не пытались его инсценировать. Главное для них была эта чертова кассета.

– Что за кассета?

– Ну, как же! Магнитная кассета со списком банковских счетов коррумпированных лиц в высших эшелонах власти! Я обнаружил ее незадолго до этих событий у себя в почтовом ящике.

– А как она туда попала?

– Обычным путем,– сказал Лапшин, все больше возбуждаясь. – За ней же шла охота! Курьер уходил от преследования и те типы, что шли за ним по пятам, пристрелили его в моем подъезде. Однако перед этим курьер все же успел подбросить кассету в мой ящик. Те люди, естественно, тоже упали на землю не со вчерашним дождем. Они сложили два и два и теперь убирали свидетелей.

Я успокаивающе приподнял руку. Ни в коем случае нельзя было волновать пациента.

– Вы живете один?

– Нет. С сыном и женой.

– А кем работает ваша жена?

– Танцовщицей в кабаре. Она обожает меня! Понимаете? Просто обожает! Я для нее – это все. Весь смысл ее нелегкой жизни! Она и сейчас здесь, за этой дверью, – Лапшин небрежно мотнул головой в сторону плотно закрытой двери. – Пришла вместе со мной.

– И это она посоветовала вам обратиться к врачу?

– Да. Все эти передряги начали скверно действовать на мою психику. У меня начались срывы, депрессия. Одно время я даже запил. И она, видя, что я опускаюсь, все ниже и ниже, посоветовала мне обратиться к психоаналитику. Какое-то время я колебался, но потом решил, что она права.

Еще как права, подумал я.

– А как насчет тех двоих? Они вас больше не тревожили?

– Звонили пару раз. Сперва угрожали, потом стали сулить кругленькую сумму…

– А вы?

– Послал их к дьяволу!

– И они, наконец, отстали?

– Да как вам сказать… Однажды я пришел домой, и обнаружил, что кто-то побывал в моей квартире.

– И как вы это обнаружили?

– Да очень просто. Некоторые вещи были сдвинуты. Исчезла записная книжка… В ней не было ничего существенного, но они-то не могли об этом знать!

– И вы их больше не встречали?

– Встречал.

– Где?

– У себя дома.

– Расскажите об этом.

– Ну что ж, извольте,– сказал Лапшин и заерзал на стуле, устраиваясь поудобнее. – Извольте! Как-то после ужина я сидел на диване и читал роман Чейза «Невинный убийца». Вдруг вижу, из-под кровати выглядывают чьи-то желтые ботинки! Я пригляделся – боже правый! – да это же тот, в кожаной куртке! Лежит на спине, с кровавым пятном на груди, и прижимает палец к губам! Я оглянулся – а у окна, за портьерой, стоит бородач с топором!

– И что вы предприняли?

– Побежал на кухню, к жене! Созвал соседей. Заходим в комнату – а их уже нет!

– Куда же они подевались?

– А шут их знает. Скорее всего, спустились вниз по пожарной лестнице.

И тут я рискнул поставить Лапшину этот вопрос:

– Скажите, а вы уверены в том, что действительно видели их?

Теперь важно было проследить его реакцию.

Лапшин откинулся на спинку стула и развязано захохотал:

– Молодой человек! Я видел их так же ясно, как вижу сейчас вас. Уж можете мне поверить!

Он небрежно закинул нога на ногу.

– Скажите, а что это за пятнышко у вас на груди под левым соском?

Щека пациента нервно дернулась:

– Пулевое ранение!

– Вот как?

– Да. В меня стреляли из винчестера 37 калибра. К счастью, пуля прошла на один дюйм ниже сердца. Это и спасло мне жизнь.

Я пригляделся к белой отметине.

– Вероятно, стреляли из винтовки с оптическим прицелом?

– Нет! – решительно возразил Лапшин. – В упор! Вот тут,– он наклонился ко мне, покачивая в ладони пухлый сосок,– я ношу двадцать унций свинцовой начинки!

– Да,– сказал я, рассматривая пятно. – Я вижу, вы просто чудом вернулись с того света… Не могли бы вы рассказать, как это произошло?

Лапшин перебросил ногу с колена на колено:

– О`кей! Эта умопомрачительная история приключилась со мной на Канарских островах, где я проводил свой летний отпуск…

– Минуточку! – прервал я пациента.

Поскольку одна нога у него уже все равно лежала на другой, я ударил молоточком по коленной чашечке больного. Нога резко дернулась.

– Можете пока одеваться.

Лапшин напялил на себя майку, надел рубаху и пиджак и снова уселся на стул.

– Так вот,– продолжил он. – Эта запутанная история произошла со мною на одном из дорогих фешенебельных курортов. Я только что выписался из местной больницы, где пролежал около двух недель после одного небольшого приключеньеца, стоившего мне двух выбитых зубов и трех сломанных ребер.

«С рефлексами у него все в порядке,– размышлял я. – Но странные у него, все-таки, глаза…»

–… Я шел по темной аллее парка, – нес свою околесицу Лапшин,– и вдруг услышал слабый стон. Я осмотрелся, но никого не увидел. А между тем я был готов поклясться…

«И странные обороты речи».

– А между тем я был готов поклясться,– возбужденно возвысил голос пациент,– что еще секунду назад слышал звуки, источником которых могло быть лишь живое существо!

Амбулаторное лечение ему уже вряд ли поможет, рассуждал я. Скорее всего, придется госпитализировать.

– Вы понимаете, к чему я клоню? Ни свист ветра, ни шум листвы, ни какие либо иные природные явления не могли бы столь удачно воспроизвести звуки человеческого голоса!

– Да, да, конечно,– сказал я, постукивая молоточком по столу. – Скажите, Федор Иванович, а в вашем роду шизофреников не было?

– Нет. А что?

– Паранойей, эпилепсией, или какими-нибудь иными нервными заболеваниями никто не страдал?

Получив отрицательный ответ, я дал ему возможность погрузиться в пучину своих бредовых фантазий.

– Так вот, я остановился как пень, пораженный загадочными звуками. Однако поблизости не было ни души, и я решил продолжить свой путь. Но едва я сделал первый шаг, как кто-то вновь застонал, да так, что у меня мурашки пробежали по коже. Вы знаете, я парень не из робкого десятка,– заметил Лапшин с косою улыбкой,– но тут мне стало не по себе. На этот раз мне почудилось… Нет, я был уверен в этом! Где-то там, наверху,– он вскинул палец вверх,– стонал человек! Я поднял голову и… обомлел!

Пациент умолк, глядя застывшими глазами в угол потолка. Мне показалось, что больной умышленно затягивает паузу.

– Над моей головой,– наконец заговорил он,– среди причудливо переплетенных ветвей старого дуба, висела девушка… очаровательная блондинка с большими синими глазами и тонкой лебединой шеей.

Что ж, в Степановке есть прекрасные специалисты, решил я. Они ему помогут.

– Она была обнажена! – потрясенно вскричал пациент. – Вы представляете?

Лапшин вытянул дрожащую руку вперед, воскрешая в памяти эту удивительную картину.

– Дул легкий ветерок… тускло светила луна, освещая в листве старого клена молочно-белое тело…

Я подумал о том, что театр потерял в его лице незаурядного актера. Вероятно, для того, чтобы хорошо играть свои роли, надо и впрямь быть слегка чокнутым.

– И что же дальше? – поторопил я Лапшина, поскольку в коридоре дожидались своей очереди и другие больные.

Лапшин снисходительно усмехнулся:

– Что было дальше? Что ж, я понимаю вас: вам было бы далеко небезынтересно услышать ответ на этот вопрос. О`кей! Постараюсь удовлетворить ваше любопытство! Однако попрошу и вас ответить мне. Ответить честно, положа руку на сердце. А как поступили бы на моем месте вы? Как, по вашему мнению, вообще должен был поступить в подобной ситуации честный порядочный человек? Естественно, я освободил несчастную девушку от ее пут и снял с дуба.

– Понятно… А чем занимается ваш сын?

– Учится в колледже. Правда, в последнее время он попал в дурную компанию и пристрастился к наркотикам. Но это уже совсем другая история. Так вот, я опустил свою драгоценную ношу на землю и накинул на ее округлые, словно изваянные из белого мрамора плечи, свой синий клетчатый пиджак. Я видел, что белокурая нимфа была крайне слаба и нуждалась в моей опеке. Я нежно обнял ее за талию, давая ей время придти в себя. Вскоре девушке стало лучше. Она подняла на меня затуманенный взгляд и, кажется, впервые осознала, что стоит под липой с неизвестным ей мужчиной.

«Ой! Кто это?» – испуганно проблеяла блондинка.

Я протянул очаровательной незнакомке свою крепкую, шершавую ладонь и ласково представился ей:

– Федор Иванович! Вам нечего бояться. Я – ваш самый преданный друг. А как зовут вас?

Несчастная крошка вложила в мою широкую мужественную длань свою маленькую трепетную ручку и, потупившись, доверчиво прошептала:

– Катя.

– Та самая? – я кивнул на татуировку.

Больной разразился хохотом.

– Та самая! Что значит, та самая?! Да знаете ли вы, сколько было у меня всякого сорта девиц? – он начал загибать на руке пальцы. – Лора, Клара, Элизабет, очаровательная Ли-ли. Всех и не перечтешь! А видели бы вы мою малышку Ми-ми! Я повстречал ее в кабаре «Три вдовы». Она была женой одного французского дипломата. Почти каждый вечер, мы пили с ней коньяк, бренди, виски с содовой, и время от времени я щелкал пальцами, подзывая услужливого кельнера в белоснежном смокинге, чтобы сделать ему очередной заказ. Он тут же возникал у нашего столика, словно по мановению волшебной палочки…

В тот вечер мы с Ми-ми танцевали на круглом белом дансинге под звуки танго, и я не сразу заметил, как в таверне появился человек в черном котелке. По его знаку двое громил двинулись в мою сторону. Еще двое остались у входа.

– Эй, ты! – окликнул меня один из этих типов, здоровенный матрос с безобразным шрамом на левой щеке. – Оставь в покое мою крошку, она уже зафрахтована!

Я слегка отстранился от Ми-ми и, стараясь быть вежливым, уточнил:

– Это вы мне, мистер?

– Тебе, тебе, кому же еще,– угрожающе ухмыльнулся матрос. – Давай, отчаливай от моей куколки, пока я не подпортил тебе твою смазливую рожицу!

Музыка в кабаре оборвалась. Взгляды всего зала скрестились на мне.

В мертвящей тишине раздался щелчок, и в руке матроса блеснуло острое лезвие ножа. Где-то испуганно ойкнула женщина, звякнул разбившийся бокал…

Боковым зрением я отметил, как напарник этого громилы, матрос с кроваво-красным рубцом на лбу, неторопливо заходит ко мне с другой стороны, зловеще поигрывая кистенем.

Мой мозг лихорадочно заработал. В какие-то доли секунды я уже оценил ситуацию.

Оба громилы были опасны, как гремучие змеи – они были пьяны настолько, что уже не отдавали себе отчета о последствиях этой драки. И в тоже время они действовали с хладнокровной расчетливостью профессионалов, никогда не теряющих головы. Наиболее опасным мне показался тот, что поигрывал кистенем – это было видно по его мягкой, кошачьей повадке и по тому, как умело, даже с какой-то нежностью, он обращался со своей свинчаткой.

– Ми-ми, дорогая,– сказал я, плавно высвобождаясь из объятий своей крошки. – Извини, но я вынужден оставить тебя на пару минут.

Про себя я уже решил, что буду атаковать первым. Сначала я намеревался вырубить того, что с кистенем, а уже затем заняться вторым. Мысленно я прочертил границу, до которой дам дойти громилам. Очевидно, почувствовав скрытую угрозу в моей могучей неподвижной фигуре, матрос с ножом в нерешительности затоптался на месте.

– Все правильно, Бил, не стоит так спешить,– косо усмехнулся тот, что был с кистенем. – Сейчас я сам ему все растолкую.

– Э, нет, Чак,– сказал Бил, не сводя с меня настороженного взгляда. – Так не пойдет! Я тоже хочу объяснить кое-что этому малышу.

– А я тебе говорю, что это дело мое! – заспорил Чак.– Вспомни, как он обошелся с моей Катрин?

– Все верно, Чак. Он обошелся с твоей Катрин скверно, тут спору нет,– сказал Бил. – Но ведь я тоже не могу забыть, как он умыкнул мою Ли-ли?

Пока эти двое препирались, я заметил, как гарсон в белоснежном смокинге дрожащей рукой набирает какой-то номер по телефону. Очевидно, вызывает полицию.

– Ну что ж,– зарычал Билл, размахивая ножом. – Что ж, Чак, пусть будет по-твоему! Подходи, Чак. Подходи. Мне очень жаль, Чак, но ты сам напросился на это!

Из-за столика, покачиваясь от выпитого мартини, поднялся лохматый верзила. За горлышко он держал бутылку из-под бренди.

– Гром и молния! – прорычал верзила и трахнул бутылкой о край ближайшего стола. Осколки стекла со звоном посыпались на пол. Теперь в руках у него было страшное оружие с рваными острыми краями, и по всему было видно, он пользовался им не впервой.

– Гром и молния! – грозно взревел верзила. – Э, нет, ребятки! Так дело не пойдет! Я тоже хотел бы потолковать с парнем, наставившим мне рога с моей Мэрилин!

Странно, но в этот момент меня почему-то больше всего заботило, как я сумею объяснить претензии этих парней моей малышке Ми-ми? Если, конечно, я вообще буду способен что-либо объяснять после встречи с этими подонками.

– Ну, что же ты приуныл, сынок? Или не рад нашей встрече? – пьяно осклабясь, двинулся мне навстречу верзила.

Зловещую тишину прорезал писклявый голосок – это кричал человека в черном котелке:

– Да что вы нянчитесь с этим придурком? Мочите его!

– Что ж! – воскликнул Лапшин, гордо выпячивая грудь. – Я решил дорого продать свою жизнь! Почувствовав весь драматизм надвигающегося финала, зал затаил дыхание. Я внутренне напрягся, как стальная тетева, превратившись в сплошной комок нервов. Ми-ми трепетала. (О, моя бедная, моя дорогая Ми-ми!) Обнаженные танцовщицы испуганной стайкой сбились возле эстрады.

С улицы донеслось громкое завывание сирен.

– Фараоны! – завопил верзила. – Рвем когти!

Размахивая тростью, человек в черном котелке закричал:

– Смываемся! Нам ни к чему неприятности с легавыми! Сбор в кабаре «ветвистые рога!»

Перед тем как убежать, верзила мрачно изрек:

– На этот раз тебе снова повезло, красавчик! Но погоди, мы с тобой еще поквитаемся.

Громко топая сапогами, в таверну ворвалась рота полицейских в стальных касках, с автоматами наперевес. Громил из кабаре как ветром сдуло. Ко мне подошел офицер в бронежилете и козырнул:

– Майор Скроцени. У вас какие-то проблемы, сэр?

– О`кей, все в порядке,– сказал я. – Благодарю вас.

Майор пристально взглянул на меня:

– Вы уверены в этом, сэр?

– Абсолютно.

– А у дамы?

Полицейский перевел пристальный взгляд на трепещущую Ми-ми.

– О, да… Благодарю,– Ми-ми всплеснула рукам. – Ах, как здесь душно!

Она упала в обморок.

Я мужественно подхватил ее в свои стальные объятия.

– Ну, что ж, честь имею,– капитан приставил два пальца к уху.

Он свистнул в свисток, и полицейские убежали. Мы с Ми-ми вышли на свежий воздух. Высоко в небе сияли звезды.

Степановка – Село под Херсоном, в котором находится больница для душевно больных.

Продолжение 2