На широком ложе дремлет Людмила, и её руки лежат поверх парчового одеяла, а голова покоится на белоснежной подушке. Сквозь раздвинутые занавеси сочатся предвечерние лучи – серые и унылые.

Даже в полусне дочь воеводы чувствует на сердце гнетущую тяжесть – словно огромная лягушка уселась ей на грудь и сдавила лапами горло.

Ах, как тяжело дышать!

С мучительным вздохом она разлепляет очи.

Какой-то человек, холодный, как статуя, стоит подле кровати и неотрывно смотрит на нее.

Он молод, и даже красив, но красота его какая-то неживая, деланная, ложная. И какой у него жуткий, омерзительный взгляд!

– Не бойся, о, Людмила… – шипит он.

Её губы шевельнулись:

– Кто ты?

Но она уже узнала его! О, она уже и раньше видела эти страшные глаза, горящие чадящим огнем вожделения.

– Я – твой слуга, твой преданный раб…

С его губ стекает ложь – густая и черная, как деготь.

Она прикрывает веки, не желая не видеть его, но его голос долетает до её слуха:

– Не бойся меня, моя горлица, я не причиню тебе вреда, ибо я люблю тебя больше всех сокровищ мира!

Вот, он уже приступил, он уже начинает обольщать ее. Святая Лада! Помоги!

– Ты – моя сладкая королева, моя любовь! – шипит демон. – Я приплыл к тебе из далекой заморской страны, дабы увидеть тебя и наслаждаться твоим божественным телом. Стань же моей женой, и ты будешь царить над миром! Я вознесу тебя на недосягаемую высоту!

– Но я не люблю тебя, – беззвучно шепчут её уста. – Мое сердце отдано другому…

– Знаю, знаю!

Он простирает над ней руки:

– Забудь его! Забудь, как детский сон.

Злодей вглядывается в лицо Людмилы.

– Слушай же! Слушай! Ничего не отвечай, только внимай моим речам!

Слышишь ли ты, как бродят в ночи духи сладострастий?

Жгучий огонь вожделения полыхает в моей груди, он язвит мне душу, терзает сердце. Ибо нет в мире ничего прекрасней твоей девственной чистоты. И нет у меня желания большего, чем сорвать с тебя покровы твоей невинности и упиться твоей наготой. Стыдливая и желанная! Дай мне припасть к твоим стопам и стать твоим рабом!

Она хочет отвергнуть его притязания, но он выставляет сухую желтую ладонь, запечатывая ей уста:

–  Нет, нет! Молчи! Только внимай! И пусть мои речи вползают в твоё сердце, подобно змеям. Пусть околдовывают, очаровывают и совращают тебя с путей истины и добра.

Комната наполняется шипящим свистом. И в этом свисте слышатся демонические слова:

–  О, силы зла! Явитесь мне на помощь!

О, бесы западных ветров! Наполняйте душу этой девы смрадом! Духи лжи и разврата, вливайтесь в это чистое сердце грязными потоками лжи и разнузданных страстей!

Не перечь! Покорись! Ты видишь, глубина преисподней затягивает тебя, она влечет к себе твою душу, и ты не можешь противиться ей.

Это – судьба!

Непорочная – стань бесстыдной и распутной! Отдай мне свое белое тело в усладу. Забудь жениха, отца и мать, забудь свой народ, отрекись от своих предков…

В темных углах комнаты слышится наглый, визгливый смех демонов мрака. Голос Гарольда Ланцепупа заскрипел, заскрежетал, наполняясь всё большим самомнением и коварством.

– Тебе ли устоять против моей воли?!

Фигура чародея колеблется, и вот на его плечах уже стоят две ужасные змеи, а на зеленом лбу расплывается чёрная клякса, и желтые зрачки впиваются в прекрасный лик беззащитной девы, как горящие во мраке головешки ада.

– Слушай же, о, Людмила! Слушай! Я поведаю тебе о моем самом заповедном желании! Я – сын свиньи и козлоного сатира – и я хочу, чтоб ты горела в сладострастном огне моих желаний! Я желаю, чтобы ты стонала от боли, и корчилась в моих объятиях, удовлетворяя все мои похоти – и именно так, как я тебе повелю!

Я разрушу твою чистоту. И да будет на то воля моя!

Я втопчу тебя в грязь – и да будет на то воля моя, и моего прекрасного папочки – человекоубийцы!

Знаешь ли ты, что это за безумное наслаждение – взять в руки прекрасный цветок, любоваться каждым его лепестком, вдыхать его чудный аромат, а потом смять, сломать и швырнуть в сточную канаву?

Да, ты упадешь в грязь, ибо я так хочу!

Ты станешь гореть в огне самых разнузданных страстей, ибо я заброшу тебя на самое дно преисподней, и там, в зловонии, среди самых мерзких нечистот, я упьюсь твоим нагим телом – и да будет на то воля моя!

Смотри: я уже унижаю тебя! И ты ничего не можешь с этим поделать!

Я вливаю в твое сердце мерзкий яд похотения, и ты бессильна воспротивится мне.

Белая голубка, ты в когтях черного грифа!

Не надейся же вырваться из моих острых когтей! Смирись! Покорись! И ты станешь царицей этого мира!

Заклинаю тебя всеми силами тьмы: жгучие демоны блуда и всяческого разврата, облепляйте сердце этой прекрасной девы грязью и смрадом, разжигайте в ней пламя плотских влечений, дабы в него ни проник один лучик горнего света! Прекрасное творение Бога, извратись, ибо я так хочу!

Открой глаза и смотри! Смердящие ветра моей родины отрывают тебя от родных корней и влекут на край бездны. Пропасть манит, она притягивает к себе, и тебе уже хочется прыгнуть в неё, позабыв обо всем на свете.

Мы возьмемся за руки и прыгнем вместе – ты и я! И в этом падении – свобода, восторг и блаженство! Там, на дне преисподней, бушуют волны тьмы и кипит море самых гнусных похотений. Во мраке ада рыщут горбатые слуги сатаны, мучители и растлители злосчастных душ. Но в этом ужасе, в этом уродстве, в этом бесстыдном бурлении зла и лжи есть и своя прелесть.

Слушай же, о, Людмила! Слушай меня!

Мы прыгнем в ад, и ты изведаешь ни с чем не сравнимую радость полета – и что тебе до того, что станет с тобою потом?

Ведь главное – это прыжок, свобода!

Слушай же меня, о, моя белая голубка! Я – твой повелитель, а ты – моя рабыня. Никто не явится к тебе на помощь, Бог далече, Он на небеси, а я – здесь, с тобой! И я буду терзать тебя, и грызть зубами твою плоть и наслаждаться твоим нежным белым телом, ибо моя любовь к тебе безгранична.

Ах, моя белая госпожа! Хочешь ли, я встану перед тобой на колени и буду целовать следы от твоих ног?

Ибо я – твой смиренный раб, а ты – моя царица. Вручи же мне ключи от своего сердца! Дай мне насытиться твоей плотью! И именно в грязи, именно среди хрюкающих свиней и блеющих козлов!

Молю тебя: стань развратной и покорной, исполняй все мои похотения, все мои самые гнусные капризы. И да будет на то воля моя!

О, госпожа! Не противься мне, и я сделаю тебя богиней! Ты будешь купаться в неге и роскоши! Ты станешь править всей вселенной, а темными ночами извиваться в моих царских объятиях и стонать от счастья…

Слова шелестят, гипнотизируют её, как змеи. Они заползают ей в душу. И её тело уже оцепенело, и стало недвижимым, словно холодный камень. Она хочет закричать, позвать на помощь – но не может и пальцем шелохнуть.

В её ушах засвистел ветер, и он выносит её из застывшего тела и, несёт в неведомую даль. И она видит себя у ворот отчего дома, и вокруг стоит могильная полутьма. И начинает дуть тошнотворный заходняк, и он подхватывает ее, словно былинку и несет в непроглядную темень ночи. И ее душу разрывает беспредельный ужас! И Людмила хватается за дерево, за старый дуб, что испокон веков растёт у ее дома, и она вопиет в кромешной темноте:

– О, Лада, святая и непорочная! Не оставь меня в этой лютой ночи!

Продолжение 24. Охотники за черепами

Незадолго до того, как дружинники начали пировать в палатах великого князя, произошло одно знаменательное событие, о котором здесь следует упомянуть.  А именно.

Когда Ярослав Львович вошел в зал, он увидел жену и дочь (а они, как мы помним, были приглашены ко двору в числе прочих почётных лиц) и сразу направился к ним, а те устремились ему навстречу. Произошла трогательная сценка – внешне безыскусная, но наполненная самой нежной и трогательной любви: суровый витязь прижал к сердцу своих любимых женщин – сначала жену, а затем и дочь.

За время его отсутствия Людмила несколько похудела и стала не такой бойкой, как прежде: тиха, задумчива и как бы чем-то смущенная… Что ж, дети растут, меняются, подумал славный воитель. Давно ли, кажется, бегала под столом, наполняя хоромы смехом и гамом – а, поди ж ты, превратилась в какую лебедушку! Настоящая невеста на выданье!

От взора Людмилы – хотя её очи и были скромно потуплены – не укрылось одно немаловажное обстоятельство: некий прекрасный юноша (то бишь, Святослав Владимирович) не сводил с неё восхищенных глаз. Не в этом ли и крылась причина её смущения?

Среди гостей был и ещё один человек, смотревший на Людмилу далеко не безразличными глазами – то был мужчина, посвятивший всю свою жизнь поискам женского идеала и так и не нашедшей его до сей поры…

Людмила же была при дворе великого князя впервые, и посему Владимир Всеволодович представил её некоторым гостям – в том числе своему сыну, Святославу Владимировичу, и сводному брату, Толерант Леопольдовичу.

Последний с первого взгляда вызвал у Людмилы брезгливое чувство. Когда же её знакомили с князем Переяславским…

О, боги! Нежные щечки её пылали, а взгляд прекрасных глаз сиял такой лаской и чистотой! И Святослав Владимирович отвечал ей таким глубоким и проникновенным взором! Даже и слепому стало бы ясно в эту минуту, что великая богиня Лада, жена Сварога, осветила с горних вершин своею небесною любовью сердца этих молодых людей.

Толерант Леопольдович слепцом отнюдь не был. И он заметил все: и взгляды молодых людей, излучавшие такую нежность, и румянцы на их лицах, и их любовный трепет… Кровь кинулась ему в голову, а в сердце вошло ядовитое жало ревности.

Впрочем, князь Толерант Леопольдович постарался ничем не выказать своих чувств, и это, отчасти, ему удалось. Разве что лицо его перекосилось так, словно он раскусил кислую ягодину. Но поскольку такое выражение лица Толерант Леопольдовича уже давно не могло никого удивить – этому не придали особенного значения.

На следующий день Толерант Леопольдович появился в доме воеводы.

– Ну, с чем пожаловал? – не слишком-то приветливо встретил его Ярослав Львович, когда незваный гость преступил порог его дома. – Ведь ты же грозился давеча уйти в Тмутаракань? Я-то думал, и след твой уже простыл.

– Дело есть, – хмуро проронил Толерант Леопольдович.

– Ну, проходи, коли так, – пригласил в хоромы Ярослав Львович и кликнул ключницу. – Прасковья! Принеси-ка нам чаю!

Князь Тмутараканский снял шапку, вошёл в светёлку и уселся за стол; не говоря ни слова, выпили по чашке чаю. Толерант Леопольдович знал, что воевода его не слишком-то жалует, и никак не решался приступить к делу.

– Ну? – поторопил воевода, глядя на гостя колючим взглядом. – Зачем явился-то? Говори, не тяни коня за хвост.

Толерант Леопольдович нервно переплел пальцы рук. Он налил себе ещё чашку чая, сосредоточенно подул на него и перелил в блюдечко. Затем сделал небольшой глоток, пробуя на вкус… Мигнул глазками, отодвинул блюдце в сторону…

– Дочь твоя, Людмила Ярославна, как я погляжу, уже девка на выданье, – начал он, не отрывая взора от узоров на скатерти.

Ярослав Львович, не ожидая такого поворота, удивленно вскинул бровь:

– И что же?

– Так я ж и толкую: девка-то у тебя в самом соку. Всем взяла. И красива, и румяна, и бела. В самую пору её замуж выдавать.

– Погоди, погоди. Я что-то никак в толк не возьму. Ты что же это, никак сватать её пришел?

Князь Тмутараканский поднял на воеводу жгучий взгляд:

– А коли и так?

– И за кого же? За сына своего, Ивашку?

– Да при чем тут Ивашка? – насупился гость. – Зелен еще он. Ей надобен муж посолидней.

– И кто же это?

Толерант Леопольдович часто-часто замигал.

– Погоди, погоди… – вдруг осенило воеводу. – Да уж не сам ли ты в женихи метишь?

Гость поднял голову, впился в лицо воеводы горящими глазами:

– А кабы и так? Чем я не жених? Род наш древний, от самых Аскольдовичей идет. И, как-никак, довожусь братом великому князю! Того и гляди, сяду на княжение в Новгороде, али Суздале. Так что с таким зятем не зазорно породниться никому! А дочь твою я в шелка заморские одену, в бархат да парчу. Золотом ее, жемчугами да самоцветами осыплю. Пуще жизни своей любить буду!

– Так вот оно, значит, что…– раздумчиво промолвил Ярослав Львович. – Сжил, значит, со свету трёх жен – а теперь и за Людмилу мою решил взяться?

– Ну, это ты зря так, Ярослав Львович. Напраслину на меня возводишь, – запротестовал Толерант Леопольдович. Он загнул мизинец на левой руке: – Первая моя жена, Лада Любомировна, хворая была, вот и умерла по болезни. И я тут ни причем. А вторая, – Толерант Леопольдович загнул другой палец, – Смиляна Бояновна, пошла погулять в лес и утонула в болоте. Это уж она сама виновата, я ее за локоток в трясину не тянул. Ну, а третья, – к безымянному пальцу присоединился и средний, – съела негодных волнушек и отравилась. Тут повариха недоглядела – моей вины тоже нет.

– И какой же конец ты уготовил моей дочери? Аль не надумал еще?

Разговор, как и предполагал Толерант Леопольдович, не клеился. Воевода нахмурил чело:

– Да и рано ей замуж еще. Пусть в девках посидит, на родительских хлебах.

Здесь необходимо отступить несколько назад и сказать несколько слов ещё вот о чём.

Ещё до появления Толерант Леопольдовича в хоромах воеводы, у забора его дома прохаживался Святослав Владимирович, надеясь на то, что Людмила, быть может, выйдет погулять на улицу и он увидит её. Заметив, как его дядя подъезжает к дому на своем коне и желая избежать с ним встречи, он поспешно спрятался за одним из каштанов. В это же самое время Людмила (и случаются же в жизни такие совпадения!) и впрямь решила подышать свежим воздухом. И с той же тайной мыслью: как знать, а не повстречается ли ей где-нибудь по дороге Святослав Владимирович? Однако едва она сошла с крыльца во двор, как увидела в воротах князя Тмутараканского и, пока он не заметил её, выполнила искусный маневр, подобный тому, какой совершил перед этим Святослав Владимирович: скрылась от него глаз за одной из хозяйственных пристроек.

Таким-то вот образом, Толерант Леопольдович, словно сам чёрт, от которого все шарахаются в разные стороны, прошел в дом воеводы.

Убедившись, что угроза миновала, Людмила выскользнула со двора. Белой лебедушкой поплыла она по улице Никиты Кожемяки. И… О, Лада, покровительница всех влюбленных! Что же зрят её прекрасные очи? Из-за каштана выходит Святослав Владимирович!

Щечки Людмилы Ярославны вспыхивают ярким румянцем. Сердечко её замирает и начинает взволнованно трепетать. Девушка невольно замедляет шаги, а Святослав Владимирович подходит к ней всё ближе и ближе… Вот он уже останавливается перед ней.

– Доброго здравия, Людмила Ярославна, – произносит влюбленный молодой человек, с почтительным поклоном прижимая ладонь к сердцу.

– Доброго здоровья, Святослав Владимирович, – чуть слышно выдавливает из себя смущенная Людмила.

Её рука ищет опоры и находит плетень. Ибо в этот момент девушка действительно нуждается в опоре – ей вдруг кажется, что земля начала уплывать из-под её ног.

А Святослав Владимирович смотрит на неё ясными очами, проницающими в самое сердце. И дочь воеводы поднимает голову и отвечает ему взором, сияющим самой чистой и преданной любовью. На устах молодых людей расцветают улыбки. Их взгляды столь глубоки и столь красноречивы, что уже не требуется никаких слов.

Так и стоят они у плетня, словно два невинных голубка, не замечая бега времени.

– Далеко ли путь держите, Святослав Владимирович? – размыкает девушка свои медовые уста.

– Держу путь? – запинаясь, переспрашивает храбрый витязь.

Он смущенно потупляет голову и его взгляд приковывается к носкам своих сафьяновых сапог.

– А держу я путь к Вам, Людмила Ярославна… Стою вот тут в засаде, да всё выглядываю, не выйдете ль вы погулять?

Слова князя Переяславского льются в сердце юной девы, словно сладчайший бальзам. Ее личико пылает, охвачены жаром даже мочки ушей.

– Милы вы мне, Людмила Ярославна, – признается ей Святослав Владимирович. – Как увидел я вас на пиру у своего батюшки – так с той поры места себе не нахожу. Все время желаю видеть вас, быть рядом с вами.

Она склоняет свою головку ещё ниже и, кажется, уже совсем не дышит. До чего же прекрасен звук этого голоса, какая волшебная музыка разлита в его словах. Боже, какое это счастье – стоять рядом с этим человеком!

– Это, наверное, Доля, Людмила Ярославна, – вздыхает юноша. – Любы вы мне. И, коли будет на то ваша воля, приходите вечером к Белому Камню.

По стародавним преданьям, Белый Камень бросила на землю с небес сама Богиня Лада. И с тех пор стоит он на высоком берегу, с которого открывается восхитительный вид на великую реку Руссов.

Камень этот похож на огромное гладкое яйцо – место паломничества всех влюбленных. Они приходят сюда на закате дня, и бродят тут, под высокими звездными небесами. И если добрый молодец зовет девушку к Белому Камню великой богини Лады, то это означает лишь одно: он предлагает ей своё сердце.

– Придете ль, Людмила Ярославна?

Святослав Владимирович, замирая, ждет ответа. Безотчетным движением он протягивает к ней руку, и девушка опускает пальчики в его раскрытую ладонь. И с её уст срывается едва слышное:

– Да.

И надо же! Именно в этот момент со двора воеводы выходит надутый, как сыч, Толерант Леопольдович. Он замечает влюбленных и…

О, какие змеи вдруг подняли головы и зашипели в груди князя Тмутараканского!

Мало того, что он, Толерант Леопольдович, посрамлен племянником на поле боя! Так и здесь, на поле любви, этот молокосос опять берет над ним верх!

Через три дня после этих событий порог воеводы переступил и князь Переяславский. На сей раз воевода встречал гостя с приветливой улыбкой:

– Ну, с чем пожаловал к нам, добрый молодец?

Он относился к нему, как к сыну и был рад его приходу.

– Да я… это… того… – сказал Святослав Владимирович, густо краснея, – пришел вот просить у Вас руки Вашей дочери, Людмилы Ярославны… Люблю я её – пуще жизни. И желаю, чтобы она стала мне женой.

Этот разговор происходил в послеобеденную пору. Солнце сияло высоко в лазоревом небе – стоял один из тех тёплых благодатных деньков, которые дарит нам на прощание золотая осень.

Кроме воеводы и князя Переяславского в горнице присутствовали ещё два человека: мать Людмилы, Татьяна Родионовна, и старая добрая няня, Пелагея. Обе женщины были прекрасно осведомлены о сердечных делах Людмилы и были рады приходу Святослава Владимировича.

Поскольку денек выдался тёплый, окна в горницу открыли, и это обстоятельство, как мы увидим вскоре, сыграло фатальную роль.

Выслушав князя, воевода обменялся с женой понимающими улыбками.

– А как же Людмила? Люб ли ты ей? – осведомился отец.

– Да, – сказал князь.

– Ну, коли так… Кликни-ка её сюда, Пелагеюшка.

Через минуту, опустив очи долу, в комнату вплыла дочь воеводы, сопровождаемая старой няней.

– Глянь-ка, какой сокол к нам залетел, – сказал отец дочери, лукаво улыбаясь. – Знаешь ли, зачем он пожаловал?

– Зачем, батюшка? – едва слышно, пролепетала Людмила.

– Да вот, молвит, что любит тебя пуще жизни и желает, чтобы стала ты его женой.

Услышав эти речи, Людмила вспыхнула, как мак, и закрыла лицо руками.

– Ну, что скажешь, дочка? Пойдешь ли за Святослава Владимировича?

– Да, – выдохнула девушка сквозь ладошки.

– Воля твоя. Коли по сердцу он тебе, то, видит Бог, и мы с матерью перечить не станем. Подойдите к нам, дети.

Молодые люди приблизились к воеводе и его жене. Они опустились перед ними на колени. Ярослав Львович возложил руки на головы молодых людей, даруя им свое родительское благословение. Примеру воеводы последовала и его жена. Когда влюбленные поднялись с колен, Ярослав Львович сказал:

– А теперь, дети, обменяйтесь кольцами в залог вашей любви.

Молодые люди обменялись колечками, и воевода возгласил: 

– Отныне вы – жених и невеста!

Едва он произнес эти слова, как за окном послышался какой-то шум и в горницу, хлопая крыльями, влетел ворон.

– Кыш! Кыш! – замахал на него руками Ярослав Львович.

Однако проклятая птица, не желая улетать, стала кружить по комнате, громко каркая и словно даже насмехаясь над людьми. Тогда в неё стали кидать, чем попало. С большим трудом ворона удалось выгнать, и тотчас же за ним затворили окно.

Присутствующие постарались не придавать этой зловещей примете большого значения, однако же чёрная тень дурного предчувствия легла на их сердца.

Продолжение 12. Чёрная вдова

В ночь на Ивана Купалу Людмила занемогла.

Днем она с подружками водила хороводы у реки, пела песни, резвилась и смеялась, и не было задорнее и веселее её девицы на этом древнем празднике Любви.

Как и прочие девушки, она пускала по воде венки из полевых цветов и загадывала: коли прибьет к берегу – значит, быть в этом году её свадьбе. Скоро встретится ей её суженый, её сокол ясный. Но все венки, пущенные её рукой, уплывали вниз по течению Славутича – и ни один из них так и не пристал к берегу.

А между недостатка в «ясных соколах» у Людмилы не было. Многие, очень многие из самых завидных и родовитых женихов предлагали ей руку и сердце. Ибо не было во всем Киеве девицы милее, ласковей и простодушней, нежели Людмила – дочь грозного воеводы Ярослава Львовича. Да только вот такого молодца, чтоб приглянулся ей, она пока не повстречала.

Когда стало смеркаться, парни развели костры и стали прыгать через огонь с веселым гиканьем. Ибо, прыгая через костры в эту ясную купальскую ночь, они очищались над его священным пламенем и принимали благодать древнего бога Купалы. Старики говаривали, что в такую ночь отверзаются небесные врата, и боги скрепляют узами горней любви сердца молодых. Вот почему некоторые из парней прыгали вместе с девушками, взявшись за руки – в таком случае считалось, что они обручены самим Купалой и отныне считаются мужем и женой.

Однако Людмиле, как уже было сказано, прыгать через костер в эту ясную купальскую ночь было не с кем. А посему она стояла в сторонке и наблюдала за тем, как это проделывали другие пары. Почти до рассвета гуляла она у реки, распевая песни, играя с подружками в ручейки, радуясь тёплой летней ночи, полной неповторимого очарования и светлых девичьих надежд. А под утро пришла она в свой терем и решила посмотреться в зеркальце – ведь, по древнему поверью, в эту ночь оно могло показать ей её суженого. И хотя старые люди говорили, что занятие это небезопасное (ибо, занимаясь гаданием, можно привлечь к себе злые силы и потом горько поплатиться за это) но когда же это молодежь слушала старших? Да и разве все эти почтенные бабушки, ратующие за чистоту нравов, в дни своей молодости сами не заглядывали тайком в зеркала, чтобы увидеть в них тайные знаки своей судьбы?

Так или иначе, но Людмила затворила дверь в свою горенку и взяла в руки зеркальце.

Раскрасневшаяся, счастливая, с лучистыми глазами и румянцем во всю щеку, она стала пристально глядеть в него, однако же ничего, кроме своего прекрасного личика, в нём не увидела. Она уже хотела отложить зеркальце, и вдруг её отражение стало расплываться и как бы отступать на задний план, а на его месте возник образ прекрасного юноши. Он сидел на гнедом коне, и на нем были доспехи воина. Едва Людмила увидела этого богатыря, как тут же поняла: это и был тот самый добрый молодец, с которым она без колебаний прыгнула бы через огонь священного костра.

Девушка не отрываясь смотрела на юношу, и его образ, каким-то непостижимым чудом, начал светиться уже не только лишь в зеркале, но и в её сердце. И вдруг лик её суженного (а она уже знала, что это её суженный!) начал меркнуть и размываться, на него надвинулась чёрная тень, и в ней стал прорисовываться образ какого-то чудовища с яйцевидной бурой головой и красными похотливыми глазами. На плечах у него стояли две змеи.

Увидев это исчадие ада, Людмила выронила зеркальце и, вскрикнув, упала без чувств.

Старая нянька, добрая Пелагея, нашла свою питомицу лежащей в своей горенке на полу. Рядом валились осколки разбитого зеркальца. Няня ужасно взволновалась и подняла на ноги весь дом. Людмилу привели в сознание, уложили в постель и стали ухаживать за ней, словно за малым ребенком. И, тем не менее, с этой поры бедная девушка стала хворать.

Отныне дочь славного воеводы почти не притрагивалась к еде; она перестала играть с подругами в лапту и мяч – две игры, которые до сей поры так тешили её. Никто слышал больше её звонкого смеха, никто не видел улыбки на ее погрустневшем лице.

Прекрасную Людмилу томили дурные предчувствия. Ужасный образ из зеркала преследовал её, являлся во снах, мерещился при свете белого дня, высасывал её силы из каких-то мистических пучин мрака. Всем своим существом девушка предощущала: надвигается беда!

И добрая матушка, и милая няня, и все её подружки пытались выведать у Людмилы причину её грусти. Но свою тайну девушка не открыла никому. Каким-то образом она знала, что делать этого она не должна, и со временем домашние перестали донимать её расспросами. Прошло некоторое время, и дело пошло на поправку. Образ злого колдуна стал мало-помалу рассеиваться и отступать туда, откуда он и явился – в бездну мрака.

Так прошло лето и наступила осень. Из похода возвращался с дружиною ее отец – грозный воевода Ярослав Львович. На дальних рубежах, у Воробьиной горы он разбил орды хана Боняка, этого стервятника половецких степей, и еще до прибытия русских полков, в Киев прискакал гонец, неся на острие копья радостную весть о победе. Встречать ратников высыпало все население города – от мала до велика. Повсюду царило радостное оживление. Мальчишки скакали рядом с конниками, держась за их стремена. Девушки выискивали глазами своих женихов и братьев. Женщины вглядывались в проходящих мимо воинов: не промелькнут ли в этом живом потоке суровых ратников лица их мужей и сыновей? Живы ль они? Или сложили свои буйны головы на поле брани? Из толпы бросали под ноги проходящих витязей полевые цветы, славословили героев.

Таким-то вот образом войско приблизилось ко двору великого князя Владимира Святославовича. Людмила с матерью находилась тогда в велико-княжьих хоромах, и они смотрели в окошко, дабы увидеть: одна – мужа, а другая – отца. И… О, Лада, мать Богов русских, покровительница брака и любви! Среди моря героев Людмила узрела прекрасного юношу на гнедом коне – того самого славного витязя, что отразился в её зеркальце в купальскую ночь! Сердечко юной красавицы сжалось в комочек, как пойманная птичка. Её бросило в жар, щечки залило ярким румянцем; она отпрянула от окна. Затем не удержалась и снова прильнула нему…

Продолжение 6. Река

Первый из посланных воронов прилетел на девятый день. Он сел своему хозяину на запястье левой руки, как это обыкновенно делают охотничьи соколы, и что-то прокаркал. Гарольд Ланцепуп нахмурился: вести были неутешительны – птица вернулась ни с чем. Через день появился второй посыльный чародея – с тем же результатом. В течение последующих семи дней возвратились, один за другим, еще четыре его пернатых посланца, и никто из них так и не сумел отыскать Людмилу, ради которой он предпринял этот опасный поход. Оставался последний ворон по имени Дарк, на которого колдун возлагал все свои надежды. Он прилетел через три дня после того, как прибыли все прочие птицы, тяжело опустился на вытянутую руку хозяина и сообщил ему на своем вороньем языке: «Нашел!»

Гарольд сразу ожил и как бы даже помолодел – глаза его засверкали, и лихое надменное сердце сладострастно заныло.

Но в бочке меда, увы, оказалась и ложка дёгтя.

Дарк сообщил, что Людмила была обручена, и её женихом был сын великого князя Киевского, Святослав Владимирович. Причем сведения об этом у Дарка были наивернейшие, поскольку он самолично присутствовал на помолвке молодых людей. Свадьбу решено сыграть после праздника сбора урожая, то есть уже очень скоро.

Выслушав доклад ворона, Гарольд пришёл в неописуемую ярость и приказал сворачивать палатки. Он оставил на берегу лишь тридцать воинов – стеречь ладьи и ожидать его дальнейших приказаний. Связь повелел держать через Дарка, либо другого ворона. После чего собрал бичи и двинулся со своим отрядом вслед за своим крылатым проводником.

Надо ли говорить, что сердце Гарольда пылало волчьей страстью, что его грудь терзала бешенная ревность, и что он вынашивал самые ужасные планы мести своему счастливому сопернику? Эта гремучая смесь злобы и желания увидеть Людмилу, подгоняла его вперед не хуже кнутов, которые он нёс собой.

День и ночь шагали неутомимые воины Гарольда Ланцепупа по лесам и долам, уходя все дальше и дальше на юго-восток и делая лишь короткие привалы для непродолжительного сна и приема пищи. Ворон вёл отряд кратчайшими путями, стараясь избегать столкновений с возможным противником, и даже когда на их пути встречались мирные поселения, в которых можно было без особых хлопот поживиться богатой добычей, Дарк облетал их стороной – следовало спешить, спешить, дабы успеть прийти к Киеву до свадьбы Людмилы.

Стояла поздняя осень, когда храбрые воины севера вступили в страну Руссов. Листья на деревьях уже облетели, и длинными тёмными ночами стояли небольшие заморозки. Ясно было, что праздник урожая уже прошел, и мысль о том, что его Людмила уже, может быть, стала женой другого, приводила ревнивого мага в бешенство.

На исходе третьей недели этого стремительного перехода, воины достигли Киева.

Город лежал на семи холмах, среди дубрав и полей, и у его стен протекала полноводная река Славутич. Жители в этом краю занимались хлебопашеством, огородничеством и рыболовством; в ней процветали бортничество и всевозможные ремесла: кузнечное, ткацкое, плотницкое и иные. Многие степняки зарились на богатства земли Русской, однако же на её страже стояли могучие дружины, дававшие отпор всем врагам.

Придя к Киеву, злой волшебник приказал трубить в рог.

Киевская стража спросила с крепостных стен, чего им надобно, и ей отвечали, что великий чародей Гарольд Ланцепуп просит князя Киевского принять его послов.

Таковы, вкратце, были основные события накануне тех великих потрясений, что обрушились в скором времени на землю Русскую.

Продолжение 5. Гадание