На престоле восседал великий князь Владимир Всеволодович. В правой руке он держал кий – символ верховной княжеской власти, а левая рука его покоилась на подлокотнике.

В некотором отдалении от него стояли Святослав Владимирович, Ярослав Львович и ещё несколько человек из числа его ближайшего окружения. У подножия трона расстилался богатый бактрийский ковер, по обеим сторонам коего, образуя живой коридор, расположились люди в нарядных кафтанах. В ожидании диковинных гостей среди бояр велись негромкие беседы, и в зале стоял гул голосов, подобных гудению весенних шмелей. 

Но вот глашатай ударил посохом об пол и возвестил:

– Послы великого мага и чародея Гарольда Ланцепупа!

Разговоры смолкли. Двери в тронную залу отворились, и вошли посланцы колдуна. Руссы, словно малые дети, разглядывали иноземцев, даже и отдаленно не представляя себе, сколько ужасных бедствий принесут они их отчизне.

Впереди посольства уверенно вышагивал широкоплечий детина гигантского роста с рыжей лопатообразной бородой. Он был одет как воин, и на боку у него висел меч. За ним следовали ещё двое. Они несли инкрустированный золотыми накладками и медью ларь внушительных размеров, держа его за бронзовые ручки, прикрепленные к боковым стенкам. Внешний вид этих людей выдавал скорее свирепых воинов, привыкших к кровавым сечам, чем велеречивых послов.

Подойдя к престолу, рыжебородый гигант остановился и с легким поклоном прижал ладонь к груди. Затем вскинул голову и устремил на великого князя пронзительный взгляд синих глаз.

– Прифет тибе, о, великий цар Руссав, от могучий маг и волшебник Гарольд Ланцепуп, – произнес он на каком-то ломаном языке, смахивающем на рычание дикого зверя.

Великий князь легким наклонением головы дал понять послу, что тот может продолжать свою речь. Поначалу он решил, было, что перед ним стоят купцы из далеких заморских стран, а в сундуке у них – образцы каких-то товаров. В преддверии свадьбы это было бы весьма кстати.

– Мой повелитель, – продолжил посол свою варварскую речь, – шифёт на один из оштроф далёкой Аквилонии. Он пересекаль бурный океан, и потом шёль день и ношь через дремучий лес и широкий поля… Он хотель заключать с тобой ошень выгодный для тепя шделка.

– Что за сделка? – спросил великий князь.

– Мой господин флюпился…

– Что сделал? – переспросил Владимир Всеволодович, не поняв посла.

– Флюпился, – пояснил тот. – В твоей штране шифет один ошень красивый дефушка, и её краса доштигла его очей. И фот он флюпился в неё, как мальчик. И теперь готоф ради неё на всё. Поэтому он шлет тебе эти ошень щедрый подарки.

Рыжебородый дал знак, и его товарищи выступили со своим сундуком вперед. Они бережно опустили его на ковер и открыли крышку.

Владимир Всеволодович, с высоты своего трона, взглянул на содержимое сундука. Тот был разделен перегородками на три отделения. Одно было наполнено золотыми монетами, другое – всевозможными украшениями: кольцами с драгоценными камнями, ожерельями, серьгами и гривнами. И даже, как подметил великий князь, среди всего этого сверкающего изобилия, виднелось несколько королевских корон. В третьем же отделении была собрана всевозможная утварь – кубки из золота и серебра, медные зеркала, блюда, ножи и вилки.

– Весь этот сокровищ храпрые воины Гарольда завоевать в разный страна, – пояснил посол. – Фот эти монеты из Лидия. А фот эти  зеркала пришел к нему из страна Вольсков. Кольца и другой украшений он получать из Египет.

Рыжебородый взял из сундука две короны, украшенные драгоценными каменьями.

– Эта корона, – с этими словами он взвесил в левой руке одну из корон, – мой господин снял с голова царь Апис. А эта корона, – посол поднял вторую руку – он брал с голова другой царь, Ганон.

Чужестранец небрежно опустил короны в сундук и извлек из него большое блюдо.

– А фот с этот тарелка ел корол Абарис из земля Дандарий, или Железный Арий.

Посол приблизился к великому князю и протянул ему «тарелка», из которой ел король Абарис. Владимир Всеволодович прислонил кий к престолу, взял блюдо из рук посла и принялся его разглядывать. «Тарелка» Абариса была сделана из чистого золота толщиной едва ли не в палец. По ее бордюру шла искусная резьба, выполненная в зверином стиле.

– И чего же хочет от меня твой маг?

– Чтобы ты отпускал с ним эта девица. Мой косподин отвесёт её к себе домой, в свой замок, а ты за это получать сундук сокровищ. Это есть очень короший предлошений!

Великий князь призадумался. Нехорошее предчувствие шевельнулось в его душе.

– Ты не сказал нам еще, кто же эта девица, на которой хочет жениться твой маг?

– Она есть дочь твой воевода, Людмила.

После этих наглых слов все так и замерли, словно фигурки на некой картине. В напряженной тишине зазвучал спокойный голос великого князя:

– Передай твоему повелителю, что он уже опоздал. У этой девицы есть жених, мой сын, Святослав Владимирович, и завтра мы играем их свадьбу.

– Мой косподин знает это, и он сказал, что этот свадьба не бывать, – высокомерно произнёс рыжебородый великан. – Слушай же, о, царь Руссов, волю мой косподин! Могучий маг и волшепник Гарольд Ланцепуп, моими уста, повелеват тебе отменять свадьба и отдавать дэвушка ему.

На какой-то миг все даже оторопели от этой неслыханной дерзости, но уже в следующее мгновение схватились за мечи. В воздухе запахло кровью.

– Опомнитесь, други! – сказал Владимир Всеволодович, поднимая широкую ладонь. – Гнев затмил ваш разум! Где это видано, чтобы Руссы проливали кровь послов? Да, к тому же ещё, и под своим кровом? А вы, – обратился он к посланникам Гарольда Ланцепупа, – придержите свои языки, если не хотите, чтобы вам укоротили головы.

– Мы не бояться смерти, – сказал рыжебородый. – Мы пришоль к тебе, чтобы передать волю свой косподин. Знай же, о цар Руссов, что лучше тебе брать подарок Гарольд и отдавать ему одын дэвушка, чем потерять и дэвушка, и свой царство, а самому стать покорный рапом мой корол.

Лицо великого князя побагровело, и на виске гулко забилась вздувшаяся жилка. Он начал скатывать своими железными пальцами блюдо Абариса, как будто оно было сделано из фольги.

– Ты все сказал, посол?

– Да. И если ты не давать дэвушка – мой господин придет в твой город, сест на твой трон, и будет править твоя страна, а ты будешь сидеть у него в клетка, как макака…

– Собака! – вскричал воевода, выхватывая меч. – Как смеешь ты держать такие речи перед великим князем?

С ледяным спокойствием зазвучал с трона властный голос великого князя:

– Ярослав Львович! Уйми свой гнев и вложи меч в ножны! Быть может, Доля еще улыбнется тебе, и ты встретишь этого наглеца в чистом поле!

Кипя гневом, воевода подчинился приказу. Рыжебородый гигант надменно скрестил на груди свои могучие руки.

– Что передать мой повелитель?

– Передай ему, собака, что русский князь не торгует своими девицами. И еще скажи твоему песьему магу, чтобы он поскорее уносил отсюда ноги. Если он не уйдет от Киева еще до заката солнца…

– И что же тогда произойти? – с наглой ухмылкой перебил посол.

– Тогда твой колдун горько пожалеет о том, что пришел на мою землю и осмелился отдавать мне свои нелепые приказы.

С этими словами Владимир Всеволодович скрутил в бараний рог блюдо Абариса и швырнул его к ногам рыжебородого:

– А теперь забирай свое барахло, и убирайся вон.

Продолжение 15. Хмурое утро

Волшебная амфора

Конфеткин стоял в полутемной комнате, оклеенной бледно-розовыми обоями. Ни окон, ни двери в ней не было. Снаружи не доносилось ни звука. Мысли текли медленно, вяло.

– Кто я? Почему я здесь?

Он вытянул руки – руки могучего чёрного воина, дикаря, покрытые густым волосяным покровом! Из одежды на нём была одна лишь набедренная повязка. Его грудь бурно вздымалась под мощным дыханием. Зазвучали ритмичные звуки – звуки барабанов, в которые бьют негры, исполняя у костров свои ритуальные пляски, и он начал делать упругие движения, скользя по комнате.

Он исполнял танец воина. Тело бугрилось мышцами, и оно было очень легким и гибким. Он чувствовал в себе невероятную мощь, и дикое желание вырваться на волю из этого оклеенного бледно-розовыми обоями гроба!

Там, за стенами, светило солнце, жили люди! Почему же он должен оставаться в этом склепе?

Исполняя свой варварский танец, он совершал огромные прыжки, взмывал к потолку – и комната, чудесным образом удлинялась и опускалась, расширялась и сужалась в такт его движениям. Желая вырваться из этой гробницы, он начал яростно стучать кулаками по стенам, но его удары вязли в них, словно в тесте.

Он сел на пол, привалившись спиной к стене.

Неужели ему никогда не выбраться из этой тюрьмы, не увидеть солнца, человеческих лиц? За что, за какие провинности он заключен в эту клеть?

Внезапно над потолком что-то заскрежетало, и сверху брызнул свет – казалось, кто-то невидимый сдвинул там, наверху, круглую крышку.

Он вскочил на ноги.

Его тело начало разряжаться, превращаясь в блестящую эфирную струю. В этой струе пульсировало его горячее сердце, и сознание его было живым и ясным. Он начал удлиняться, волоча за собой молочно-белый шлейф и испытывая при этом восхитительное, ни с чем не сравнимое чувство полета. Черный воин стремительно понесся к кольцу света, и в его ушах засвистел ветер. Переносицу сковал легкий холодок, но это ощущение было приятным. Он вылетел из горловины амфоры, за пределы своей тюрьмы, в образе легкого пара, и стал разрастаться в размерах, наполняясь исполинской силой и отвагой.

Теперь он чувствовал, что ему подвластно все. Он может вершить любые дела, и ни в чём ему не будет препятствий!

Он опустился на землю и скрестил руки на груди – могучий, всесильный джин. Вдали виделись горы, вокруг расстилался лес, и он стоял среди деревьев, возвышаясь над ними, словно дуб над травой. Лес был испещрен множеством болот, речушек и озер. Серые облака клубились над его головой, и в одной из туч, словно в махонькое мутное оконце, смотрелось бледное холодное солнце.

Внизу, у его колена, стояла старуха в черном галифе, с треххвостой плетью в кулачке.

– Слушаюсь и повинуюсь, о, моя повелительница! – застучала в его голове уже приготовленная кем-то фраза, но тут, неизвестно откуда, в его сознание влетел всё тот же вопрос: – Кто я?

И словно бы открылся шлюз в небесах – с горних вершин на него хлынули тонкие, вибрирующие волны любви, и в его сердце явственно зазвенели слова:

– Ты – светлый воин! Семя могучего, древнего рода!

Его охватила бурная, ни с чем не сравнимая радость. Ни о каком повиновении этой ведьме уже не могло быть и речи.

– Ну, что стоишь? – злобно выкрикнула госпожа Кривогорбатова. – Я – твоя повелительница! Поклонись мне! Отныне ты – мой раб.

– Нет, я не раб тебе, – ответил великан.

– А кто же ты? – вскричала злобная старуха. – Ты – мой джин, невольник! Ведь это Я освободила тебя из волшебной амфоры. И теперь ты обязан служить мне верой и правдой! Мне! Одной лишь только мне!

– Те-те-те! Да неужели? – насмешливо передразнил Конфеткин, и старая ведьма поняла, что она узнана им.

– Ну, так отправляйся же тогда назад, в свою амфору! – в бешенстве заревела ведьма. – И сиди в ней до скончания веков, глупый щенок!

Она стала выкрикивать заклятия, и Конфеткин почувствовал, что его бьет озноб – он снова стал уменьшаться в размерах. Достигнув величины мышонка, Конфеткин взмыл под облака и, подхваченный чьей-то неведомой силой, низринулся в волшебный сосуд. Крышка задвинулась за ним, и он вновь оказался в сиреневой полутьме.

Взбешенная ведьма схватила амфору, подошла к кривому дереву с большим овальным дуплом и пролезла в него. В темноте светились два желтых огонька.

– Тина, – негромко окликнула ведьма.

Раздался тонкий свистящий звук, и какое-то существо, похожее то ли на огромного слизняка, то ли на улитку, подползло к ее ногам. Из белесой головы у него отходило два длинных расходящихся усика.

– Отвези меня на Уровень Зет, – приказала старуха.

Она уселась на спину Тине, у самой ее головы, и та заскользила в какую-то нору, уходящую вниз.

Поначалу они двигались в полной темноте, петляя по причудливым извивам норы, спускаясь все ниже и ниже. Ведьма держала волшебную амфору под рукой, другой же она ухватилась за некое подобие уздечки. Нора то и дело разветвлялась, от неё отходили боковые лазы, большие и малые туннели, и вот уже в них, наконец, замерцал грязно-сизый, словно разлитая гуашь, свет. Временами они попадали в пещеры, населенные жителями подземного мира и, желая избежать встреч с ними, всякий раз сворачивали в какой-нибудь боковой ход. И все же уйти от столкновения с обитателями этих нор им так и не удалось. Случилось это в верхних слоях, на сравнительно небольшой глубине, где водилась всевозможная нечисть – пройдохи, воры, пьяницы и прочее отребье. Тина, со своей грозной наездницей на спине, выползла на одну из галерей, освещенную скупым сизым светом и двинулась к лазу, находящемуся метрах в тридцати. И тут из-за угла вывалилась шайка Глисты.

Подземный коридор был довольно высок и Глиста – тонкий, длинный и сутулый, в черных трусах, доходивших ему до колен, и в больших стоптанных сапогах – шагал впереди своего кодла, едва не касаясь головой потолка. В одной руке он держал плетеную корзину с цимбелем. Тело у него было белесым и скользким, как у глисты.

За предводителем двигалась разномастная полупьяная орда – уродливые карлики, ловеласы со свиными рылами, безобразные кокотки в рваном тряпье. Были тут и уже знакомые читателю Клеопатра, Одноглазый, Белиберда и Белла.

– Ого! – воскликнул Глиста, останавливаясь перед Тиной и её страшной всадницей. – Глядите-ка, братцы, какая у нас гостья!

Пришельцев окружила пестрая шумливая толпа. Она разглядывала старую ведьму, сидевшую на некоем подобии гусеницы, как нечто диковинное и далеко небезопасное.

– Кто это? – спросил Белиберда у мамки.

– Чёрная бабочка из бездн мрака, – сказала Клеопатра. – Держись от нее подальше, сынку. Она опаснее гремучей змеи.

Одноглазый поднял палку с намерением ткнуть ею Тине в морду – но та так шикнула на него, что он мигом отпрянул.

– Ух, ты, бляха-муха! – воскликнул он с весёлым смешком. – Не ндравится, падла!

Глиста взял из корзины несколько ягод и отправил их себе в рот. Он жевал их с тупым удовольствием. У него была бритая голова, с большими оттопыренными ушами, покрытая лишаем. Под выступающими надбровными дугами светились холодные раскосые глаза.

– Привет, старая задница, – сказал он ведьме. – Куда путь-дорогу держишь?

– Куда надо, туда и держу, – отрезала ведьма.

– А что это у тебя за кувшин?

– Тебе-то что?

– У тебя спрашивают – отвечай.

– На болоте нашла.

– А что в нем?

– Не знаю.

– Ладно, давай его сюда, – сказал Глиста, протягивая руку к волшебной амфоре. – Поглядим.

– Убери лапы, Глиста, – сказала ведьма.

– А то, что будет?

Разговаривая со старухой, он не прекращал жевать свой цимбель.

– А то и будет. Это вещь Елизара! – пояснила ведьма. – Хочешь иметь дело с ним? – она протянула Глисте волшебную амфору. – Хорошо. Тогда бери! Но только потом не говори, что я тебя не предупреждала.

Её блеф удался.

– Ладно, ладно, – сказал Глиста. – Я в дела Елизара не лезу. Но ты тормознула моего парня, Горелого. Он пошел собирать для меня цимбель – а ты его тормознула. Нехорошо это.

– Не знаю, о чем ты, – сказала старуха, довольная тем, что разговор перешел на другую тему.

– Ладно, кончай треп, Ида. Ты на моей территории, и ты знаешь это. И ты тормознула моего бойца. За это придется ответить.

– Да откуда мне было знать, что он – твой боец? – возразила старуха.

– Но теперь-то ты это знаешь?

– И что?

– Так ты его тормознула?

– Допустим.

– И где он теперь?

– Понятия не имею. Мы с ним побазарили – и он свалил.

– Я вижу, ты так и не поняла меня, Ида, – начал втолковывать ей Глиста. – Я знаю, что Горелого повязали твои парни – Тюря и Форс. И я хочу знать, где он. Ты же сама видишь, братва только и ждет случая, чтобы повеселиться. Она нервничает, ей не по душе твои манеры… Так как, договоримся по-доброму?

– О чем? – она разыгрывала из себя недотепу.

– Ну, ты и фря, Аидка! Ты что, в самом деле, такая тупая? Где мой боец, Горелый?

– Сидит на барже, что у Ведьмаков.

– Вот так-то лучше, – фыркнул Глиста. – Скажи своим чертякам, чтобы они его отпустили.

– Ладно, будь по-твоему, – сказала ведьма. – Тина, передашь Тюре и Форсу, что я велела им отпустить этого урода. А теперь пропусти меня, Глиста. Нам ни к чему ссориться. У меня дело к Елизару, а он не любит ждать.

– Ладно. Считай, что на первый раз это сошло тебе с рук, – сказал Глиста и отправил в рот красную ягоду. – Но только больше так не делай, Ида. Никогда не делай так, старая ты задница, – он помахал пальцем перед носом старухи. – А не то и Елизар тебе не поможет. Пропустить их.

Кодло Глисты расступилось, старая ведьма, верхом на Тине, двинулась к боковому ответвлению подземной галереи. Достигнув бокового лаза, они стали просачиваться, словно черви в пористом сыре, все глубже и глубже в недра планеты. Им удалось избежать встреч с красными мутантами и другими обитателями более низких пластов. Наконец они добрались до круглого горизонтального ствола, пробитого в скале; в его конце брезжил слабый свет. Пройдя по стволу, они выползли на каменный карниз, прилепившийся к отвесной скале. Старая ведьма слезла с Тины и подошла к краю уступа.

Внизу расстилалась долина, и за нею тянулась горная цепь. На одной из дальних вершин лежало озеро, и с него низвергался водопад, превращаясь в бурную реку, убегающую в необозримую даль. На ее берегах раскинулся город. С правой руки блестело море, и над ним горело мутное косматое солнце. От реки по направлению к морю тянулся канал – но воды в нём не было, и он был прорыт лишь на одну треть длины. С высоты каменного уступа было видно, как на канале, словно муравьи, копошатся чьи-то фигурки.

Ведьма повернулась к Тине:

– Ты свободна.

Госпожа Кривогорбатова подождала, пока Тина скроется в норе. Затем она поставила волшебную амфору на край уступа, взмахнула руками и превратилась в чёрный трепещущий круг, на котором хищно змеился тонкий рисунок. Круг взмыл над карнизом, его края вытянулись, словно руки, подхватили волшебную амфору и заскользили над долиной – за реку, к горному хребту.

Продолжение 28 Город великанов

Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к девице.

Откр. 22:11

1. Диггеры

Не думайте, что я начну рассказывать вам всякие небылицы, как это делают сочинители фантастических романов – нет, нет, я расскажу вам историю искреннюю, произошедшую с моим героем летом 2031 года, когда люди на Планете Земля уже так свыклись со всякими техническими новшествами вроде искусственного интеллекта, вживления чипов в человеческую плоть и прочими забавами изощренного ума, что и сами стали походить на некие биологические компьютеры, живущие в своих виртуальных пространствах. (И пространства эти, замечу кстати, казались им реальнее самой действительности). Генная инженерия шагнула так далеко, что людей начали выращивать в оранжереях, словно помидоры, с заданными наперед параметрами. (Добились даже и того, что могли изменять пол, облик, умственные и физические способности выращиваемого, так сказать, помидора). Большинство женщин, впрочем, пока что рожали по старинке, бабушкиными методами – однако не в муках, как повелел им Господь Бог, изгнав Еву из Рая, но безболезненно – благодаря чудодейственным медицинским препаратам. Да и болезни-то почти все были уже побеждены, а если и распространялись новые, доселе неведомые, – так ученые умы очень быстро находили им противоядия. Мечта о бессмертии человека уже здесь, на этой Земле, а не где-то там, на небеси, как учит нас святое Евангелие, еще не была реализована в полном объёме, однако ученые мужи уже добились таких ошеломляющих успехов в этом направлении, что, казалось, еще один шаг – и люди станут богами. Вера в технический прогресс была столь велика, что казалось, она способна разрешить все проблемы, стоящие перед человечеством. Как и во времена Попова и братьев Райт, люди упорно бойкотировали своего Творца, считая его пережитком прошлого, этаким, костылём, без которого немощные людишки не могут ходить, и либеральная интеллигенция (а уж она-то, конечно, не нуждалась ни в каких костылях) говорила о Нём исключительно в ироническом, и даже насмешливом ключе, ядовито кривя губу набок: мол, сидит где-то там, на облаке, ветхий старикашка, ну и пусть себе сидит, лишь бы нам не мешал тут орудовать по-своему хотению. А коль темные бабульки желают помолиться в церквах – так пусть их ходят, крестят лбы, у нас же ведь демократия! И лишь один вопрос оставался у сих закоренелых язычников без ответа: отчего же среди всех этих самодостаточных людей, уже не нуждающихся ни в каком Боге, так резко участились случаи самоубийств? И, причем, именно в самых благополучных и процветающих – в материальном смысле – странах?

И вот что примечательно: несмотря даже на семимильные шаги науки и техники, прошлое наших пращуров нет, нет, да и вторгалось в современность. Взять хотя бы и наш город. В подвалах старинных зданий вдруг обнаруживались потаенные двери, ведущие в катакомбы, а в одном из подземных ходов в районе Судомеханического техникума были найдены доспехи рыцаря 14 века! Впрочем, большинство ходов, как считали исследователи, было прорыто не так давно, в последние 250 лет, а впервые их начали прокладывать в конце 18 века, при закладке Херсонских крепостных сооружений. Ходы эти, как считалось, носили оборонительный характер, дабы в случае необходимости можно было незаметно покинуть пределы крепости. Позднее их стали использовать контрабандисты, тайком доставлявшие свои товары из порта в город. Накануне революции в 1905 году газеты пестрели заголовками о провалах, возникающих в разных частях города. Так, в газете «Югь», издававшейся на рубеже XIX-XX веков известным историком Леонидом Гошкевичем, сообщалось: «В августе 1902 года на пересечении улиц Ганнибаловская и Торговая связисты устанавливали столб, углубив его в землю. Ночью случился сильный ливень, промывший через вырытую яму ход в большие катакомбы. Размыв был настолько сильным, что стоявший рядом доходный дом стал трещать и проваливаться». И подобные известия появлялись едва ли не ежеквартально, но, тем не менее, исследований катакомб не велось, и городские власти с завидным упорством засыпали появляющиеся ямы.

В наше время ситуация не изменилась: провалы возникали то там, то сям, в них проваливались автомобили и даже целые дома, но городским властям всё это было до лампочки: они, как и их стародавние коллеги, усердно «пилили» бюджетные деньги, а если что-то и делали для своего города, то исключительно на бумаге. Но, как и двести лет назад, находились любители-энтузиасты, и они-то и исследовали катакомбы, причем не в виртуальном пространстве, а, выражаясь молодежным сленгом, в «реале» – на свой страх и риск. В числе этих смельчаков был и Виктор Иванович Конфеткин.

Ко времени нашего повествования Конфеткину исполнилось 17 лет, он окончил школу и намеревался поступать в университет на историко-юридический факультет. Вместе с двумя школьными приятелями он уже исследовал катакомбы в Розумовском переулке, подземную галерею, прорытую от улицы Решельевской и до Кузней, турецкие ходы, протянувшиеся, если верить свидетельству местной жительницы Анны Семеновны Чернявской, жившей в переулке Успенском, дом № 17, из их подвала на левый берег Днепра, а также каскад подземных ходов на территории Водоканала – одним словом, несмотря на свою молодость, он в этом деле был уже не новичок.

В конце октября 2031 в газете в «Булаве» появилось сообщение о ходе, обнаруженном в районе Забалки, который, очевидно, шел в сторону Сухарного. Конкретное место не указывалось, но товарищам удалось его установить: ведь в статье упоминалось, что ход был найден в котловане, вырытом под постройку нового дома, а таких мест на Забалке было тогда всего два. 

Итак, воскресным днем, 26 октября, диггеры оправились на улицу Пушкинскую, спустились на дно котлована и проникли в катакомбы через арочный проём из желтого ракушняка, зиявший в одной из глиняных стен. Имена спутников Конфеткина я опускаю, ибо они не играют никакой роли в нашем рассказе. Замечу только, что молодые люди были одеты соответствующим для диггеров образом и имели всё необходимое снаряжение для их опасной вылазки.

Шли цепочкой – впереди Конфеткин, освещая путь фонарем, а за ним его товарищи, поскольку ход был тесным, и двигаться можно было только один за другим. Каменные глыбы потолка нависали над головами исследователей, и им приходилось смотреть в оба, дабы не подвернуть себе ногу на загромождённом камнями полу и не набить шишек на голове. Временами потолок сужался настолько, что молодые люди принуждены были пригибаться; на пути их то и дело появлялись какие-то боковые ответвления, похожие на норы. Куда они вели? Было мрачновато, как в склепе и… сказать по правде, жутковато…

Шаг за шагом сталкеры углублялись в недра земли. По пути они делали видеозаписи на смартфоны, с тем чтобы увековечить свои археологические изыскания в своём блоге «Катакомбы Херсонщины», где у них уже была собрана коллекция видеороликов и имелась своя целевая аудитория. Конфеткин, как уже признанный эксперт в этой отрасли, даже подумывал о том, чтобы написать реферат о катакомбах, но пока не решался. Ведь для этого надо было окунуться в эпоху Екатерины Второй, повелевшей основать город-крепость Херсон в низовьях Днепра как основной опорный пункт в военном противостоянии с Османской империей. А также собрать более полные сведения о генерал-губернаторе Новороссии Григории Потёмкине и генерал-поручике Иване Ганнибале (последний доводился дядей матери Александра Сергеевича Пушкина) – этих двух прославленных отцах-основателях исконно русского города Херсона. Разумеется, нельзя было умолчать и о Александре Васильевиче Суворове, ибо и он сыграл немаловажную роль в становлении этой цитадели на южных рубежах империи… Нет, нет, сперва следовало накопить побольше исторического материала, обмозговать всё как следует, и уж тогда браться за перо.

Где-то подспудно, впрочем, у Конфеткина бродила одна мыслишка… отыскать карету, на которой Екатерина Великая приезжала в Херсон 12 мая 1787 году и которая, по слухам, была припрятана в каком-то подземелье. Или, на худой конец, найти какие-нибудь сокровища контрабандистов, орудовавших в этих катакомбах не один десяток лет…

Короче сказать, Конфеткин, как истый исследователь, шел по подземному коридору за своей мечтой. За подобной же мечтой шли и его приятели. И эта мечта привела их в подземное помещение. Один за другим, смельчаки проникли в комнату почти прямоугольной формы – где-то метров двенадцать на десять, а  высота потолка достигала, пожалуй, метров четырех, если не всех пяти. Убежище это было сооружено из серого неотесанного камня, и кроме коридора, который остался у них за спиной, из неё шло еще три хода. Один из них, впрочем, был завален: камни и грунт высыпались из подземного зева, подобно языку мертвого дракона. Зато два других пути были свободны. Один из них, по прикидкам Конфеткина, вёл в сторону реки Кошевой, а другой – к Киндийке. Сталкеры обшарили подземелье, надеясь отыскать какие-нибудь предметы старины, и действительно нашли их! Комиссар Конфеткин обнаружил стрелецкую секиру, а один из его товарищей – трубку, или, как её называют на Украине, люльку. Эта была редкостная удача! Возбужденно переговариваясь, приятели засняли найденные артефакты на свои мобильные телефоны и, обрадованные своими находками, решили продолжать поиски.

Впрочем, времени для этого оставалось не так уж много, ведь с тех пор, как они спустились в подземную галерею и нашли эту комнату, прошло без малого три часа. Плюс столько же уйдёт на возвращение – итого шесть часов. Еще час, максимум полтора, можно было пошарить в этих катакомбах – и для первого раза довольно. Ведь следовало учесть и то, что могут возникнуть разные непредвиденные обстоятельства, так что лучше было не рисковать.

Тот ход, что вел в сторону Киндийки, казался более надежным, ибо он был почти таким же, как и тот, по которому они проникли сюда. Другой лаз, (по всей вероятности, шедший в сторону реки Кошевой) смахивал на крысиную нору, и соваться туда не больно-то и хотелось. Поэтому товарищи Конфеткина стояли на том, чтобы идти направо, а в следующий раз исследовать и левую ветвь. Но Конфеткин с этим не согласился. Он заявил, что глупо им, словно баранам, двигаться всем вместе по одной галерее, только мешая друг другу, и предложил разделиться: пусть они отправляются направо, а он попытает своё счастье в этой норе. Сбор через час, в этой комнате. И – в обратный путь. Его товарищи, хотя и нехотя, но согласились с его доводами. Итак, сталкеры сверили часы и разошлись.

Комиссар Конфеткин ступил в левый коридор. Фонарик у него был прикреплён на лбу, как у шахтера, и освещал длинным лучом узкий проход. Каменная кладка вызывала опасения: цемент на швах осыпался, некоторые камни вывалились из стен и потолка и валялись под ногами. Возможность обвала была довольно высока, и свидетельство тому – засыпанный проход в пещере. Так что Конфеткин продвигался вперед с большой осторожностью.

Около получаса он двигался по этой каменной кишке, и ничего примечательного не случилось. Он уже собрался повернуть назад, когда луч его фонаря выхватил из темноты какую-то рукоять, торчащую из стены наподобие рубильника.

Конфеткин приблизился к этой штуковине и осветил её. Она была похожа рукоять меча… Присмотревшись, комиссар увидел в стене потемневшую от времени стальную пластину и в ней – вертикальную прорезь. В неё-то и был вонзён этот клинок почти по самую рукоять.

Что бы сие могло означать?     

Возможно, эта ручка рычага, приводившего в движение какой-нибудь скрытый механизм?

Желая проверить свою догадку, Конфеткин потянул рукоять вниз… и… оказался прав. Сверху на пол упала стреловидная стальная решётка и перекрыла проход коридора. Путь к отступлению оказался отрезан. Вместе с решёткой с потолка свалился огромный камень. За ним слетел второй, третий, и тут же на землю с громким грохотом посыпались другие каменья вперемешку с землёй. Конфеткин метнулся вглубь норы, унося ноги подальше от обвала, грозившего погрести его под собой. К счастью, основная часть лавины обрушилась по другую стороны решетки, и та приняла на себя основной удар.

Однако, убегая, комиссар Конфеткин споткнулся о камень, пролетел, как ласточка, метра два в воздухе, упал и шмякнулся лбом о землю.

На какое-то время он потерял сознание, но вскоре очнулся. Он поднялся на ноги. Вокруг стояла темень. Конфеткин ощупал себя… Руки-ноги были целы, хотя саднили ушибы на лбу и коленях. Фонарь слетел с головы вместе шапочкой. Он полез в карман и достал смартфон. Загорелся экран, давая достаточно света для того, чтобы можно было осмотреться. Конфеткин подобрал с земли фонарик и шапочку – они валялись неподалёку от него, – однако фонарь оказался разбитым, и он отбросил его от себя, а шапочку сунул себе за пазуху куртки. Затем сел на землю – ибо ноги его подгибались от слабости, дождался, пока погаснет экран телефона и запрятал его в карман – следовало экономить заряд аккумулятора.

Итак, вход завален… И зачем он дергал этот рычаг?!

Он чувствовал, что близок к истерике.

Только не распускаться, приказал он себе. Только не паниковать. Ты жив – и это главное. Друзья знают, куда ты пошел. Не дождавшись тебя, они пойдут вслед за тобой, увидят завал и вызовут спасателей. Рано иди поздно, тебя откопают. Надо только набраться терпения, и ждать. Так что подотри нюни, парень. Все не так плохо…

«Да? Ждать? А сколько ждать?» – вступил в полемику другой голос внутри него.

«Сколько надо, – резко осадил его первый. –  День, два… неделю…. Ты должен продержаться, раз уж сунулся сюда. И не скулить. Понятно?»

Эге, да я, кажись, уже начинаю разговаривать сам с собой, заметил Конфеткин. Видно, здорово я тюкнулся головкой…

Он знал, что звонить отсюда бессмысленно, и все-таки опять вынул телефон и стал названивать друзьям. Дохлый номер! Да и откуда взяться связи под таким слоем земли?

Он сунул телефон в карман куртки.

Он просидел в темноте с четверть часа и за это время принял решение: не сходить с этого места, пока его не откопают. Однако вскоре в нём шевельнулось сомнение.

Если тебя даже и откопают, пройдёт не менее двух-трех суток. Ведь завал-то придётся выносить в подземную комнату по длинному узкому коридору, а сверху наверняка будет ссыпаться новая земля. А это может вызвать еще один обвал, так что действовать спасателям придется крайне осторожно. И что же, всё это время ничего не делать? А если они вообще не доберутся до тебя? Не лучше ли поискать, нет ли другого выхода? Времени для этого более чем достаточно, а вернуться сюда ты успеешь всегда.

Он встал на ноги и снова достал из кармана смартфон. Экран загорелся белым светом. Было 13 часов, сорок семь минут. Да, он все решил правильно! Пока его спутники найдут этот завал, пока выберутся из катакомб, наступит вечер. Приступить к его спасению можно будет не ранее завтрашнего утра. И что же? Все это время так и торчать тут, ничего не делая?

И Конфеткин пошел по подземному коридору, освещая путь экраном смартфона. Он внимательно осматривал стены, надеясь найти какой-нибудь выход. Наконец, слева от себя, заметил небольшой лаз – в него пробраться можно было разве что на четвереньках. Он запомнил это ответвление и пошел дальше, надеясь набрести на что-то более путное. Но впереди по-прежнему тянулся узкий угрюмый коридор, и каменная кладка угрожающе нависала над его головой, грозя новыми бедами. Через час сорок минут он достиг конца галереи – дальше путь был замурован. Он ощупал сырой потемневший камень кладки с глубокими бороздами по его краям. Попробовать её разобрать? Однако кто знает, насколько крепка эта стена и какой она толщины? И что там, за этой перегородкой? Не лучше ли вернуться к боковому ответвлению, и исследовать его. И, если там не подфартит, опять вернуться сюда?

Через некоторое время он стоял у бокового отвода, похожего на зев канализационного стока. Лезть в него ему не сильно-то хотелось. Если забраться в эту кишку – развернуться в ней будет не так-то просто… Может быть, все-таки не стоит испытывать судьбу, вернуться к завалу, и ждать спасателей там? Либо попробовать разобрать замурованный проём? 

Но он отогнал тягучий страх, опустился на колени и осторожно полез в эту лазейку. Он двигался на коленях и на локтях, держа смартфон со светящимся экраном в правой ладони. Постепенно нора уползала вниз, и через какое-то время она расширилась настолько, что в ней стало возможно развернуться. У него появилось искушение повернуть назад – в центральный ствол. Но он не поддался соблазну и продолжил своё движение в неизвестность.

Потом лаз начал опять сужаться… Вскоре он стал настолько тесен, что Конфеткин мог двигаться лишь только вперед – если, конечно, не пятиться назад, как рак. Голова была пуста. Ни одной мысли не шевелилось в ней. Он просто двигался вперед, словно заведенный кем-то механизм. Он уже начал терять надежду увидеть солнечный свет, траву, деревья… небо… Неужели ему суждено сгинуть в этой норе?

Наконец, он выбрался на какой-то карниз и увидел вдали море светящихся огоньков, похожих на ночных светлячков.

Что бы это ни было – но это лучше, чем та нора, из которой он выполз.

Он взглянул на экран телефона. Прошло всего тридцать семь минут с тех пор, как он начал свое движение по этому лазу, а казалось, что прошла целая вечность.

Он включил на телефоне фонарь и осветил им пространство над головой. Над ней нависала чёрная каменная глыба. Если встать на ноги, до неё, пожалуй, можно было и достать. Он пошарил фонарем по бокам… его обступали темные стены. Тогда он обследовал длинным тонким лучом пространство под собою. Внизу лежал обширный котлован, усеянный обломками камней, и до его дна было около четырех метров.

Конфеткин посветил вдаль, на море огоньков, но тонкий луч фонарика беспомощно растворился в темноте подземелья. 

Комиссар попятился назад, встал на ноги и постоял немного, восстанавливая кровообращения в застывших членах. Потом он снял с плеч рюкзак, достал из него молоток, металлический костыль и моток веревки. Он положил на землю смартфон с включённым фонариком и, при его свете, вбил костыль в одну из расселин карниза. Затем привязал к костылю веревку и подергал за конец.

Он снова опустился на колени, подполз к краю обрыва и бросил веревку вниз. Затем потушил фонарик и спрятал телефон в карман куртки. С ловкостью обезьяны, комиссар спустился на дно котлована. Чуток отдышался, снова достал телефон и включил фонарик.

Что же это за море огней было впереди?

Он сделал вперед шаг, другой, третий… и тут за его спиной раздался страшный грохот. У его виска пролетел здоровенный булыжник. Обвал, понял он. Если бы он задержался в этой норе еще минут пять…

Похоже, он сегодня родился в рубашке уже во второй раз.

Продолжение 2

ТЕКСТ

Текст рассказа

Я всё еще нежился в сладких объятиях Морфея, когда на тумбочке у изголовья моей кровати зазвонил телефон. Я поднял трубку и услышал бодрый голос моего давнего знакомого:

– Привет, старина!

Мы обменялись фразами, типа: «Ну, как дела» «Да, слава Богу, помаленьку…» И постепенно сонное оцепенение развеялось, а потом я услышал главный вопрос, ради которого он мне и позвонил:

– Ну, и как тебе нравится, старина, весь этот наш бардак?

– В смысле майдана? – уточнил я.

– Ну, типа того.

Ходить вокруг да около – это не в моем стиле.

– Должен тебя разочаровать Миша, но я кастрюлеголовых не поддерживаю.

Как я и ожидал, мой собеседник сразу же возмутился:

– Постойте, постойте, батенька! Ну, как же так?

Пришлось растолковывать ему, что мой отец – кадровый офицер, прошедший две войны: финскую и Великую Отечественную. Что моя мать добровольцем ушла на фронт, где мои родители и поженились. Да и другие мои родственники сражались с фашистами, сидели в концлагерях, и потому поддерживать всякую майданную сволочь, орущую «Москалей на ножи!» мне как-то не с руки.

– Ну, бросьте вы, бросьте, батенька, нагнетать эту вашу путинскую пропаганду, – с благодушным смешком стал увещевать меня мой собеседник. – Какие фашисты? Где ты их видел? Я знаю многих из тех, кто стоял на майдане, и всё это очень добрые, интеллигентные люди! Некоторые – так даже с двумя, а то и с тремя высшими образованиями! И никакого отношения к фашистам они не имеют.

– А что же они делали на майдане, эти твои душечки с тремя высшими образованиями? – спросил я. – Орали «Смерть ворогам!» и бросали в «Беркут» коктейли Молотова?

– Они вышли на майдан, чтобы выразить свою гражданскую позицию! – парировал Миша. – И это – их конституционное право.

– Ух, ты! И в чем же заключалась их позиция?

– Ну… во-первых, они выступали против бандитского режима Януковича и коррупции. И, во-вторых, отстаивали европейский вектор развития Украины!

– А кто их уполномочил на это? Дядюшка Сэм?

– Хорошо, старина, давай не будем препираться. Я знаю твоё отношение к «гнилому» западу. Но, надеюсь, ты же не против того, чтобы мы, наконец, искоренили коррупцию?

–  Ни в коем разе! – заверил я. – Тут мы с тобой сходимся. А посему давай я приду к тебе завтра домой, повыбиваю все стекла, подожгу твою машину, а на воротах намалюю фашистский крест. Это и будет мой вклад в борьбу с коррупцией.

– Гм, гм… То есть, ты хочешь сказать, что это – не выход? И что же тогда, по-твоему, делать? Сидеть, как мыши, по норам и молча глядеть на весь этот беспредел?

–  Нет, конечно! –  сказал я. –  Не получилось замутить один майдан – надо устраивать другой, третий, четвертый… Глядишь, где-то на десятом или пятнадцатом дело и пойдет. И экономика заработает, и люди возлюбят друг друга. Так что, если с первого раза коррупцию не «подолаєм», я ворвусь в твой дом уже с толпою отморозков, мы накостыляем тебе хорошенько, все разворуем, а в красном углу навалим кучу дерьма. А еще лучше – спалим твою хату, а тебя пристрелим, к чёртовой матери, как собаку. И крикнем: «Слава Украине!» А всех этих бандюг, что устроили погром, причислим к лику святых. И начнем сочинять в их честь хвалебные оды, устанавливать им памятники, называть улицы их именами. Вот тогда-то, наконец, и «Згинуть наші вороженьки, як роса на сонці» и «Запануємо ми, браття, у своїй сторонці!» Ведь мы же с тобой панами возжелали заделаться, не так ли?

– Послушай, старина, я знаю, что ты литератор и мыслишь образами, как Николай Васильевич Гоголь, – едко заметил мой собеседник. – Но тут твоя фантазия тебя явно подвела. Я спокойно хожу по улицам, и никто меня и пальцем не трогает.

– Однако же на всякий случай надень шаровары и, если увидишь заезжих рагулей с битами и в балаклавах – сразу же кричи «Слава Украине!» – предостерег я.

– Только не надо! Не надо, старина, демонизировать жителей западной Украины! – возразил мой оппонент. – Там тоже живут нормальные люди, а не черти с рогами!  

– Согласен. Но только нормальные люди сажают на своих огородах картошку, а не лидеров юго-востока в застенки кровавого пастора. И не устраивают факельные шествия с фашистскими кричалками на площадях своей страны.

Он хотел было возразить, но меня уже несло:

–  А ты видел, как эти вурдалаки набросились на Царева, когда он вышел из так называемой «Свободы слова?» Славика Шустера. Хороша Свобода! Прям дышишь ею – и надышаться не можешь! А какие смельчаки! Тысяча – на одного беззащитного человека! А потом это шакальё ещё начало шарить в его машине, как самые обыкновенные гопники. И ничего! Все нормалёк! Никаких тебе уголовных дел! Ни единого слова осуждения на наших вонючих телеканалах! Америкосы потирают руки… А ведь он – кандидат в президенты!

–  Ну-ну, старина. Охолонь. Охолонь…

– И Европа рукоплещет! Похотливая шлюха! Американская подстилка – вот кто она такая, твоя Европа! Это же надо быть такими баранами, а?! Неужели история так ничему их и не учит? Когда-то они вскормили Гитлера, теперь – Тягнибока и Яроша! Неужели же эти мерзавцы всерьез полагают, что если им удастся разжечь костер войны в центре Европы – им это сойдет с рук?

– Ну, не надо, не надо, старина, лить воду на мельницу Путина, – мягко убеждал меня мой собеседник. – Нам до Европы еще как до Луны рачки.

– Да при чем здесь мельница Путина? – сказал я. – Ты же вроде не Барак Абама, и не госпожа Меркель, а нормальный здравомыслящий человек… Неужели и ты ослеп и оглох? Ты же видишь: Тягнибок хочет вырезать всех «жидів и москалів». Дама с косой жаждет расстрелять восемь миллионов «кацапов» из ядерного оружия, а от России оставить одно выжженное поле.  И что же делает Европа с Америкой? Они целуют этих мерзавцев в задницы, вместо того, чтобы выразить им свое фе!

– Только давай без пафоса, старина, – его голос звучал спокойно, почти елейно. – Ну, брякнула женщина в частном телефонном разговоре – чего не бывает? А СМИ уже и подхватили, и раздули из мухи слона. Но это же вовсе не означает, что леди Ю сошла с ума и готова бросить на Донбасс атомную бомбу. Да и возможности такой у нее нет.

– И поэтому придется нашим бабуинам, – сказал я, – довольствоваться обычным стрелковым оружием. Кстати, ты слыхал, как Олесь Доний призывал в прямом эфире убить Януковича, а Иудушка Кравчук предлагал ему для этой цели свой пистолет?

– Ну, и что? Убили же? Ну, ляпнул человек на эмоциональной волне…

В таком духе мы пикировались еще минут двадцать и каждый, как водится, остался при своих. А было это в приснопамятном 2014 году.

Тогда еще не жгли людей в Одессе к великой радости всяких мерзавцев, не поднимались в воздух самолёты, чтобы бомбить мирный Луганск, и Донецк не обстреливали из минометов снарядами, на которых было написано «Все лучшее детям!»

Кровавая мясорубка ещё только набирала обороты.

Как же получилось, что мы с Мишей оказались по разные стороны баррикад? Ведь мы были знакомы с ним еще со студенческой скамьи и когда-то жили в одной стране – Союзе Советских Социалистических Республик?

– Болото! Кругом болото! – трагически возвестил Вадим Владимирович Помидоров. – И – никаких перспектив! Куда ни кинь – кругом проходимцы, мошенники и негодяи! Страна Лимония! Родина пьяниц и дураков! И угораздило же мня тут родиться! Подумать только: я! я! По-ми-до-ров! человек с высшим образованием! можно сказать, без пяти минут кандидат наук (тут Вадим Владимирович явно хватил лишку) интеллигент в пятом колене(?) – и вынужден сидеть в луже по самые уши! А какие-то там недоумки… разные там проходимцы, всякое там необразованное ворье – и процветают! Да если бы я находился сейчас где-нибудь в Америке или в Японии – я бы, с моим интеллектом, с моей деловой хваткой, с моей неистощимой энергией, уже давным-давно ездил бы в собственном Мерседесе, жил бы на вилле с бассейном и вращался бы в самых фешенебельных кругах!

– А почему? – спросил Сергей Сергеевич Белинский, вальяжно развалившись на диване. – Почему, позволь у тебя спросить, всякое там необразованное ворье процветает, в то время как ты, вместо того, чтобы ездить на Мерседесе, жить на вилле с бассейном и вращаться в самых фешенебельных кругах, сидишь в луже по самые уши?

– Да потому, что кругом болото! – гневно вскипел Помидоров, возвращаясь, таким образом к исходной посылке.

– Ну, хорошо,– заметил ему на это Леонид Павлович Лимонов. – Положим, что ты прав. Но и от нас же, наверное, что-то зависит? Вот давай возьмем, чтоб далеко не ходить, такой пример. Сейчас,– он взглянул на свои наручные часы,– уже половина одиннадцатого. Можно сказать, самый пик трудовой активности человека! А мы все сидим, и лясы точим: ругаем правительство, раздаем бесплатные советы министрам и директорам бань, рассказываем друг другу, как везде все плохо. Но реально повлиять на ход событий этой балаканиной мы все равно не можем. Так не лучше ли, вместо того, чтобы чесать языками, раздавая мудрые указания отсутствующим министрам и директорам бань, заняться каждому своим делом. И, быть может, тогда ситуация переменится к лучшему. Пусть не в масштабах всей страны или мирового сообщества, согласен. Но хотя бы в наших фирмах?

– Да ты что? – опешил Помидоров. – Смеешься? Вроде бы и умный человек – а несешь такую чушь.

– Ну, почему же чушь? – мягко улыбнулся Лимонов, дела которого шли отнюдь недурно.

– Да потому, что мы сидим в болоте! – вновь панически заквакал Помидоров, пружинисто расхаживая по конторе. – Везде же все парализовано! Заводы стоят! Людям месяцами не выдают зарплаты! Нас обложили со всех сторон налогами, как матерых волков! Чингис хан брал по десять копеек с рубля, а наши бандюги и пяти копеек не оставляют! Ты пойми: народ обездолен, доведен до ручки! – тут Вадим Владимирович притормозил, картинно изогнулся перед Леонидом Павловичем, который невозмутимо восседал за письменным столом, бесстрастно поджав губы, и яростно застучал пальцем по своему лбу. – Неужели тебе все это еще до сих пор не ясно? Мы сидим в такой глубокой луже, что нечего даже и дергаться!

– Но другие же дергаются? 

Круто, всем корпусом, развернулся Вадим Владимирович к новому оппоненту – Белинскому

– А толк? Какой в этом толк? Одну ногу вытянешь – другая завязнет. Вторую потянешь – по пояс в болото войдешь! Чем больше дергаешься – тем больше убытков. Уж если Я! Я! Вадим Владимирович Помидоров, с моей неистощимой работоспособностью, с моей хваткой, с моим умом! – и прогорел во всех своих начинаниях, как швед под Полтавой, – то, что же тогда говорить о других?

Он красноречиво умолк, предоставляя нам возможность хорошенько осмыслить всю мощь своих аргументов.

– Но есть же люди, которые, несмотря ни на что, все-таки держаться на плаву,– неосмотрительно брякнул Лимонов.

– Кто? Где? – взвился петухом Вадим Владимирович.

– Да вот взять бы хотя бы присутствующего здесь Николая Ивановича,– улыбнулся Леонид Павлович, даже не подозревая, что этой безобидной фразой он наносит жесточайший удар в самое сердце Вадима Владимировича.

Лицо Помидорова, сидевшего в луже, если воспользоваться его собственной метафорой, глубже нас всех, покрылось густыми клюквенными крапинками. Он агрессивно вскинул подбородок, злобно блеснул колючими глазками за толстыми линзами очков и пренебрежительно махнул пухлой ладошкой в мою сторону:

– Э, это все мизер! Это не серьезно! Нет у Николая Ивановича настоящего размаха. Так все, мышиная возня! Да будь я на его месте – я бы, ради таких мизерных результатов, и пальцем бы не шевельнул.

– Ну что ж,– сказал Леонид Павлович, потирая руки и едва сдерживая радостную улыбку,– приятно видеть среди нас такого крупного бизнесмена.

– Большому кораблю – большое плавание! – в тон ему бухнул и Белинский, прилагая титанические усилия к тому, чтобы не рассмеяться.

– Да вы, как я погляжу, так ничего и не догнали! Я,– вновь засвистел Помидоров, колотя себя кулаками по груди,– финансист! Профессионал! Я вращался в таких сферах, решал такие проблемы, какие никому из вас тут даже и не снились! А вы мне тут каким-то Николаем Ивановичем в нос тычете…

Резко, в два шага, Помидоров достиг одной стены «офиса» и, круто развернувшись, ринулся в обратную сторону. Сделав серию челночных пробежек, финансист остановился, нервно отхлебнул кофе из чашечки (четвертой по счету) и, пустив ее по столу, как по стойке бара, вновь возбужденно замелькал перед нами.

– Да, я сижу в луже! В глубокой луже! Согласен! И я горжусь этим! Понимаете? Горжусь! Потому что сегодня все умные, честные, интеллигентные люди в нашей стране сидят в глубокой луже, в то время как всякое там дерьмо держится на плаву.

«Интеллигент в пятом колене» схватил чашечку с недопитым кофе и осушил ее одним махом. В наступившей тишине до него мало-помалу стал доходить смысл брошенных им в пылу полемики слов.

– Не, вы только поймите меня правильно, мужики,– финансист прижал ладонь к груди. – Я же не имел в виду вас. Я имел в виду тех! Тех! – он обличительно замахал пальцем за головой,– которые нами заправляют! Это они во всем виноваты! Они! Да если бы я с детства получил гармоническое развитие; если бы мне посчастливилось, потом попасть в нужную струю; если бы я слету, как говорится, в масть, с первого же захода удачно женился – да знаете ли вы, кем бы я мог теперь стать?

– Кем? – добродушно улыбнулся Белинский.

– Ха-ха! – ядовито рассмеялся Помидоров. – Да я бы уже, может быть, написал бы роман, в три раза толще, чем «Война и мир» Льва Толстого! Да я бы уже, может быть, понаоткрывал бы всяких там разных законов больше, чем Исаак Ньютон, Ломоносов и Эйнштейн, вместе взятые! Да я бы уже мог бы быть чемпионом мира или премьер-министром – откуда вам это знать?

И тут – каюсь – я не удержался и заговорил о том, что в нашем мире всё взаимосвязано и что каждый человек занимает в нем именно то место, которое он заслужил. Если, положим, – развивал я далее свою мысль – один человек удачно женится, и причем с первого же захода, как говорится в масть, а потом вдруг становится удачливым бизнесменом или ученым – то это исключительно его заслуга. И если какой-нибудь другой человек делает, скажем, пятый заход, водя невест по венец – и всякий раз его семейная жизнь складывается драматически; если подобного сорта коммерсант прогорает во всех своих начинаниях, как швед под Полтавой; иными словами, если такой свистун, несмотря на весь свой хваленый ум и деловую хватку, сидит в луже по самые уши, то – кукарекай не кукарекай, а винить в этом ему прежде всего следует себя самого.

Следовало бы увидеть своими собственными глазами, что тут случилось с Вадимом Владимировичем Помидоровым. Поначалу мне показалось, что его хватил удар. Но нет: несколько мгновений Помидоров стоял неподвижно, как соляной столб, а потом с красным, перекошенным от злобы лицом ринулся вон из конторы.

– Стой! Стой! – закричал Белинский вдогонку финансисту и, вскочив с дивана, поймал его за руку у двери. – Написал бы ты, написал бы роман в три раза толще, чем «Война и мир» Льва Толстого! И понаоткрывал бы всяких там разных законов больше, чем Эйнштейн и Ньютон! Да ты бы всех их переплюнул, мамой клянусь!

Как ни странно, но эти слова подействовали на Вадима Владимировича самым благотворным  образом. Он послушно дал себя увести от двери и усадить в пустующее кресло.

– Послушайте, старики, и чего вы все время цапаетесь? – примирительно сказал Белинский. – Вы что, не поделили между собой что-то, а?

– Да ты пойми,– вновь засвистел Помидоров. – Я – профессионал! Я играю только по крупняку! Мелочевкой пусть занимаются всякие там Николаи Ивановичи. Это – не мой уровень. Можете вы, наконец, это догнать? Меня же люди знают. Солидные люди. Что они скажут, когда до них докатится слух, что сам Вадим Владимирович Помидоров – и вдруг начал заниматься какой-то несолидной ерундой? Это же сразу подорвет мой имидж в деловых кругах. Да я лучше буду сидеть на макаронах и квашенной капусте, чем опущусь до уровня Николая Ивановича.

– Ладно, пацаны, я ухожу,– сказал я, направляясь к двери, поскольку трескотня этого пустозвона уже начала меня утомлять.

– Далеко? – полюбопытствовал Лимонов.

– Да так… Мотнуться туда-сюда по всяким мелочам. В общем, ничего солидного.

На пороге я приостановился и хлопнул себя ладошкой по лбу:

– Да, кстати! Чуть не забыл… Совсем вон из головы высочило. Я тут краем уха слыхал, что японской фирме Сюдзуки-макаюки срочно нужна тюлька в томате. Вадим Владимирович, ты же как раз занимаешься такими вопросами. Так вот, не мог бы ты – на взаимовыгодных условиях, понятно,– подкинуть им два-три состава тюльки в томате?

От автора:

Эта анекдотическая история придумана мною от начала и до конца, так что не стоит докапываться до её истоков, хотя они, безусловно, есть. Читайте её, как вы читали бы какую-нибудь выдумку барона Мюнхгаузена. Но, быть может, за придуманной мною фабулой, вдруг нет-нет, да и мелькнёт живое лицо, встреченное Вами на Вашем жизненном пути.

1

Старожилы города Херсона еще помнят, наверное, старую балку по улице Колодезной, делившую город на две части: центр и Забалку¹.

Балка эта была метров пяти шириной, а в глубину превышала рост высокого мужчины. Во время ливней она принимала в себя дождевые воды со всех окрестных улиц и превращалась в мутный бурный поток, который впадал в реку Кошевую возле моста, соединявшего город с Островом.

В прохладные дни по дну балки струился мелкий вонючий ручеек, а в летний зной она пересыхала. Босоногая пацанва любила устраивать здесь свои игры, а рыбаки – копать дождевых червей.

Старые люди рассказывали, что некогда на месте улицы протекала река, и что наши предки плавали по ней в лодках. Ныне по ее обнажившимся берегам беспорядочно рассыпаны разнокалиберные домики, и исторически сложилось так, что самая широкая часть улицы тянулась вдоль правого «берега», а ближе к левому петляла балка. За балкой, до заборов, еще оставалось довольно места, чтобы там могла проехать легковушка – но только в одну сторону: разминуться с другим автомобилем было уже невозможно.

Летними вечерами, когда от заборов ложилась прохладная тень, древние бабули выносили из домов скамеечки, усаживались на них возле калиток и, лузгая семечки, вели неспешные беседы у мирно жучащей балки, прозванной в народе Вонючкой. С наступлением темноты, мальчишки разжигали костры, чтобы разогнать докучливых комаров, и собаки, весь день грозными сворами рыскавшие по пыльной дороге, разбредались по своим дворам… Жизнь на улице Колодезной струилась неспешно, как и вода в сточной канаве.

Посмотришь иной раз на эту Тмутаракань, и вдруг залетит в голову шальная идея.

Эх, была бы волшебная палочка! Махнуть бы ей – и превратилась бы эта улица в сказочный луна-парк, с вековыми каштанами, липами и каруселями; а по склонам тянулись бы к небу отели и переливались бы разноцветными огнями вывески бесчисленных кафе. И плавали бы по каналу с чистой прозрачной водой в нарядных гондолах влюбленные пары, как в старой доброй Венеции…

И, может быть, кому-то там, на кремлевском Олимпе, и впрямь пришла в голову подобная мысль. И где-то среди партийных небожителей было принято мудрое решение² – балку, которая находилась в явно антисанитарном состоянии, зарыть, а параллельно с ней вырыть знатную этакую траншею и уложить в неё огромную канализационную трубу для сточных вод. А весь этот «Шанхай», что ютился на Колодезной, снести к едрёной бабушке. Людей же переселить в новые благоустроенные квартиры. Улицу расчистить, выпрямить, и на месте прежних развалюх соорудить нечто грандиозное, что-нибудь типа Аллеи Славы – но что именно, этого не знал никто.

И работа закипела. Нагнали экскаваторов, КАМАЗов… Одни зарывали балку, другие рыли нечто вроде Беломорканала. Завезли трубы диаметром почти в человеческий рост, уложили их в траншею, сверху насыпали огромный пласт земли (для усадки) сверху дали еще толстое щебеночное покрытие и, наконец, закатали все это асфальтом.

На этом стройка века была завершена.

И в итоге почему-то вышло так, что насыпь в конце Колодезной задралась по отношению к заборам с правой стороны приблизительно на полметра, а с левой – так и на целых полтора. И, таким образом, ворота жителей, обитавших за балкой, оказались как бы в длиннющем окопе, хотя войны и не предвиделось.

Почему вышла такая комиссия – никто уразуметь не мог, однако кем-то всезнающим был пущен слушок: мол, строители дали промашку и уложили трубы с уклоном в обратную сторону. И теперь жди, дескать, что при хорошем дождике вода хлынет из ливневых стоков наружу и затопит окрестные дома!

Слух этот в свое время наделал немало шороху, но, впрочем, не подтвердился. Уклон, как ему и положено быть, сделали правильно, в сторону реки Кошевой, куда теперь и стекали канализационные стоки.

Вони от этого на улице, впрочем, меньше не стало, а, пожалуй, что завоняло и еще сильней. Ибо если до прокладки трубы окрестные жители, чтоб далеко не ходить, высыпали мусор прямо в балку, то теперь они стали вываливать его у ливневых стоков. Причем в советские времена за подобные фокусы могли прищучить, и потому мусор сыпали в канаву с опаской, под покровом темноты. Однако же с приходом прогрессивных демократических сил все поменялось, и свободные граждане в свободной стране стали выбрасывать мусор на улицу, уже никого не боясь, среди бела дня. В итоге у ливнёвок с покореженными и изломанными решетками выросли кучи сора, тут и там валялись дохлые коты и собаки, и бетонные амбразуры сточных труб зияли перед горожанами, как врата ада, в которые не отважился бы спуститься и сам Данте.

На этой-то славной улице, шагах в трехстах от Корабельной Площади, стоит, за рукотворным бруствером, старая мазанка, с незапамятных времен принадлежавшая семейству Самсоновых. В начале девяностых годов, после смерти Полины Никитичны Самсоновой, она перешла во владение к ее детям: Василию Семеновичу Самсонову и Тамаре Семеновне Самсоновой.

Вступив во владение наследством, брат с сестрой разделили дом в равных долях: одна половина отошла Василию Семеновичу, а другая – его сестре, Тамаре Семеновне. Так что хату, хочешь не хочешь, пришлось перегородить кирпичным простенком, а дверной проем, попавший на границу их домовладения, замуровать и прорубить два новых входа – один на левом, а другой на правом крыле хаты. При этом Василий Семенович поселился с левой стороны хатынки³, а его сестра – с правой. Двор же, на первых порах, так и оставался общим, и это служило поводом для постоянных раздоров. Ведь Томка, хоть и была родной сестрой Василия Семёновича, – а, некуда правды деть, была штучка еще та! то бросит окурок на ЕГО территорию, то развесит свои трусы на ЕГО участке бельевой веревки! Так что двор тоже пришлось перегородить.

Но не прошло и года после их размежевания, как Томке, (здрасьте!) «замандюрилось» развестись со своим хахалем, укатить в Америку, а свою часть наследства – продать. И хотя Василий Семенович, как ближайший родич, и вел с ней переговоры насчет выкупа ее доли, столковаться им так и не удалось: сестра заломила такую несусветную цену, что его чуть кондрашка не хватил.

И уплыла Томкина часть домовладения к чужим людям…

Василий Семёнович и до этого был с сестрой на ножах, а уж после такого плевка в его душу (Драть такие деньги – и с кого? С родного брата!) эта газетная б-дь была навечно занесена им в списки его самых заклятых врагов.

Ненависть к сестре-«американке» (чтоб ей сдохнуть там, в своей поганой Америке!) автоматически перенеслась и на новых жильцов, которые отвалили «этой сучке» всю сумму, копейка в копейку, в то время как он рассчитывал выдержать паузу и цену таки сбить.

И повел Василий Семенович против новых хозяев за левым забором партизанскую войну. И таки одержал блистательную победу: жильцы продержались около года, а затем капитулировали и дом продали. Следующие хозяева тоже удержались не долго. И, таким образом, Томкина часть домовладения переходила из рук в руки, как власть в «Малиновке», после чего участок выкупил некий бизнесмен, Юрий Николаевич Толкачёв. Этот «козёл» вымахал вдоль забора Самсона авто мастерскую, а для того, чтобы машины могли в нее заезжать (ведь не станут же они перелетать через канаву на крыльях) построил подъемный мосток, ставший впоследствии причиной неугасимого конфликта.

И стали, к негодованию Василия Семёновича, в этой автомастерской деньгу лопатой грести, словно на Клондайке! И, причем не какой-нибудь там, а совковой!

В день на ремонт наезжало иной раз до десятка машин, в основном на регулировку развала-схождения колес и ремонт ходовой части. И даже по самым скромным подсчетам Василия Семёновича, производимым им на калькуляторе, получались такие суммы, что можно было просто обалдеть.

А ведь и он бы мог выгнать автомастерскую на этом месте и загребать бабки не хуже этих босяков! Если бы, конечно, эта американская б-ядь, его сестрица (будь она трижды неладна!) продала бы ему участок по братской цене. И теперь, из-за её жлобства, он оказался на этом узеньком плацдарме, зажатый с двух сторон вражескими заборами, словно в кривом чулке. Ибо и с другой стороны забора обстановка была напряженной. Там проживал некий Федор Иванович Люлька по прозвищу Полковник. И этот полковник (тот еще жук!) держал свиней! А где свиньи – там и крысы, не так ли? Вот потому-то Самсоновы и были с ним в контрах. Хотя, впрочем, война между «Самсоном» и «Полковником» была не постоянной. Временами она достигала накала Сталинградской битвы, затем ослабевала, и между враждующими сторонами заключались как бы некие пакты о ненападении, подкрепляемые обильными возлияниями и клятвами в вечной любви, нерушимой дружбе и верности. А с появлением автомастерской по другую сторону забора на бывшей сестринской делянке – и к созданию союзнической антилевозаборной коалиции.

Что же касается тыла, то и там ситуация была аховой, ибо с этой стороны над его двориком нависала отвесная глиняная круча, и вконец обнаглевший сосед лил с нее помои прямо ему во двор. Круча была недосягаема даже и для такого бывалого альпиниста, каковым, вне всякого сомнения, являлся Василий Семёнович. Да и, к тому же, обнесена с краю металлической решеткой, поверх которой шла ещё, вдобавок, и колючая проволока, словно над забором тюрьмы. И даже камень, брошенный изо всей удалой мощи Василия Семеновича, не долетал и до середины горы. Вот потому-то нашему герою только и оставалось, что грозно махать соседу снизу кулаками и материться. После чего сосед отвязывал двух огромных Рокфеллеров, и они, набрасываясь на решетку, начинали гавкать на Василия Семёновича и его добрую женушку.

Кстати, о женушке Василия Семёновича необходимо сказать особо несколько отдельных слов. Звали её Алёной Леонидовной, и была она женщиной очень нервической и раздражительной: на её расшатанной психике сказывались годы плотного общения с детьми, которых она именовала не иначе как уродами и босяками, ибо Самсонова, до выхода на пенсию, работала учительницей младших классов в школе №2. Этот тяжкий труд, сравнимый, быть может, по своей напряженности лишь с работой шахтера, основательно подорвал её здоровье. Вот потому-то в свои 53 года она выглядела уже полновесной старухой, тощей, злобной и сварливой, с лицом желчным и как бы омертвелым – уже как бы готовой прямо сейчас лечь в гроб.

В один из дней ноября, едва над крышами домов занялся мутный рассвет, Самсонова вооружилась палкой, уселась на пороге своей хаты и стала методично стучать по дну перевернутого корыта: «бом! бом! бом!».

Одета она была по-домашнему: на голове – платок-колпак в стиле: «Прощай, молодость!», надвинутый на колкие глаза; на ногах бесформенные чуни-шаркуны и толстые колготы. Юбка и душегрейка – в виде прямоугольников, выдержанных в строгих траурных тонах, были способны очаровать поклонников Казимира Малевича.

Часам к десяти блеснуло солнышко, и в природе все как-то сразу просветлело. Однако Алёна Леонидовна, похоже, не замечала, ни прояснившегося неба, ни нежной прелести этого погожего утра. Она продолжала упрямо бомбить в корыто: «Бом, бом, бом…»

Звуки выходили глухими, размеренными и безрадостными; они плыли в осеннем воздухе, как предвестники чего-то нездорового и темного, лившегося из самих недр ее омертвевшей души.

Из хаты вышел Василий Семенович и грубоватым голосом хозяина заговорил с дворнягой, лежащей в будке, потому что с женой ему говорить было не о чем.

– Ну, шо? Лежишь, га? – он покачал головой. – Я ж тоби таку здорову ляжку дав – а ты лежишь! Ах, ты ж, тварь такая!

С этими словами хозяин пнул собаку в морду ботинком на толстой подошве, проявляя, таким образом, свою ласку.

И все-таки общения с женой избежать не удалось.

– Ты, когда мне уже веревку купишь, га? – спросила Алёна Леонидовна, делая небольшую паузу в своей игре на перевернутом корыте. – Уже вторую неделю обещаешь – а воз и нынче там.

– Та шо, у меня дел других больше нэмае, чи шо? – солидным басом ответил Самсонов.

– У, зараза! – заворчала жена. – Ему бы только баньки заливать! А мне белье повесить не на что! И ковры повыбивать надо…

– Да куплю уже, куплю, – тягуче забасил муж. – Не пыхти.

Ростом он был с ноготок, вместе с вязанной шапкой с помпоном, телосложения хлипкого, однако из гортани его исходил густой бас – как у комедианта Зеленского. Правая рука Алёны Леонидовны затекла, и она переняла колотушку в левую:

«Бом, бом, бом…»

Небрежно вышагивая в такт этой музыкальной композиции, Самсонов сошел по кирпичным ступенькам на нижний дворик, протопал по узенькой цементированной дорожке вдоль забора, за которым находились его недруги, и стал отпирать дверь в гараж.

Сколочен он был собственноручно Василием Семёновичем, и по своей архитектуре напоминал избушку на курьих ножках из русских народных сказок. С той, впрочем, лишь существенной разницей, что ни куриных лап, ни окон у гаража не было, и внутри его царила египетская тьма.

Протиснувшись мимо Рафика, Самсонов распахнул ворота, дабы осветить помещение. В это время его жена увидела чужого кота, вышагивающего по её забору с таким вальяжным видом, словно он был хозяином этих мест. Такое наглое поведение кота взбесило старую учительницу. Она схватила камень, валявшийся неподалеку от крыльца, и с истерическим криком: «Ах, ты ж, сволочь такая!» запустила им в чужака. Кот спрыгнул в соседний двор, а камень, просвистев над забором, звякнул во вражеское окно. Посыпались стекла. Алёна Леонидовна взяла за колотушку и снова принялась долдонить по корыту:

«Бом, бом, бом…»

Василий Семёнович завел свой Рафик, выехал за ворота и свернул направо.

Направо! Заметьте себе, это, люди добрые! И запишите в свой блокнот!

«Нема на вас Гитлера, гады такие!» – недобро прогудел Самсонов.

Будь его воля, он, разумеется, свернул бы в левую сторону и поехал бы прямиком по дороге у калиток домов. Но путь налево был перекрыт металлическим мостком. Сие хитроумное инженерное сооружение, построенное по принципу знаменитых разводных мостов Санкт-Петербурга, было перекинуто через канаву к бетонному пятачку перед воротами автомастерской. Было, впрочем, у мостка и конструктивное отличие от моста на Неве: он состоял всего из одной половинки, поднимающейся вверх при помощи противовеса, наподобие «журавля», который удерживался тросом за счет мускульной силы автослесаря. В опущенном состоянии мостик лежал на уровне лобового стекла Рафика, и пронырнуть под ним было совершенно невозможно. А поскольку семейство Самсоновых находилось со слесарями и с их начальником (с начальником особо!) в состоянии перманентной войны, сейчас мостик был не только не поднят, но еще и намертво приварен.

И приварен он был из-за зловредности этих гадов автослесарей. Ибо с тех пор, как они начали грести деньгу лопатой – обнаглели совсем. Дважды в этом году Василий Семенович сигналил пред мостиком почти по целых три минуты – и никто из них так и не выскочил из смотровой ямы, чтобы поднять мосток! Когда же это безобразие повторилось и в третий раз, его расшатанные нервы не выдержали. Он вылез из машины и, самолично подняв мостик, в гневе праведном перекусил кусачками трос! Вот тогда-то их начальничек (чтоб ему удавиться!) и распорядился приварить мост намертво!

Ну, да ничего, ладно… – злобно размышлял Василий Семёнович. – Ещё не вечер. Они еще попляшут! Теперь ЕГО ход! И уж он сделает его, не сомневайтесь в этом!

Сурово насупив брови, гроза филистимлян свернул направо. По желтому косому виражу он выполз на проезжую часть улицы, затем вылез из машины, закрыл ворота, снова уселся за руль и покатил в сторону Корабельной Площади.

Где-то до часу дня Самсонов развозил сигареты и баночное пиво, еще со вчерашнего дня лежавшие у него в багажнике, по разным торговым точкам. Покончив с делами, он вернулся назад, оставил машину на обочине дороги, вошел в дом, похлебал на кухне борщ, выпил кружку компота, опять вышел на улицу и стал звонить в калитку соседа – к Полковнику.

А уж коли он звонил полковнику – то, стало быть, топор войны был сейчас закопан и у них наступило перемирие. И даже не простое перемирие – но и самое настоящее, нерушимое мужское братство! И звонил Самсонов своему закадычному дружбану Полковнику по тайной договоренности, достигнутой ими вчера во время одной приватной беседы. И теперь от того, как Люлька справится со своим заданием, зависел весь успех операции.

Но вот и Люлька – знакомьтесь!

Перед вами – обрюзгший человек с отменным пузом, угрюмой красной рожей и пустыми водянистыми глазами. Ему за пятьдесят с гаком. Штаны у него, действительно, похожи на полковничьи: синего цвета, сужающиеся книзу, с узкими красными кантиками по бокам, на манер генеральских лампасов. Куртка не застегнута – очевидно, чтобы дать простор пузу, обтянутому цветастой рубахой. Пожав дружбану руку и не глядя по сторонам, Полковник направляется к Рафику. По кривому, как морские волны, асфальту автомобиль покатил в сторону площади Корабелов.

2

Если пересечь улицу Колодезную и подняться вверх, к центральной части города по одному из кривых и нелепых наших проулков, попадешь на улицу Подпольную. За нею рассеяны улочки, названия которых так или иначе связаны с историей революционного движения России: Советская, Декабристов, Орджоникидзе и им подобные. Так вот, за улицей 9 января тянется широкая улица с односторонним движением – Алексея Максимовича Горького, а на ней, наискосок драмтеатра, стоит строгое неприметное здание, на дверях которого красуется латунная табличка с надписью: «Хозяйственный суд Комсомольского района».

Около одиннадцати часов утра из дверей этого здания вышел человек с жёлтым портфелем – Юрий Николаевич Толкачев. Был он немного выше среднего роста, поджарый, с тонкими чертами лица и седой уже головой, на которой проглядывала небольшая проплешина.

Юрий Николаевич сошел с крылечка на тротуар, на секунду задумался и двинулся по улице Горького в сторону Карантинного Острова. Дойдя до старого почтамта, он свернул в один из зигзагообразных переулков, дошел до Колодезной и оказался у автомастерской. Едва его нога ступила на «капитанский мостик» (так слесаря в шутку называли мосток) как он тут же был атакован инспектором электросетей, дожидавшимся его прихода.

– Юрий Николаевич? – с любезной улыбочкой осведомился инспектор, держа под мышкой красную папку. – Ну, здравствуйте, здравствуйте…

– Добрый день, – кивнул Юрий Николаевич.

– Так что же это вы, Юрий Николаевич, – сокрушенно покачивая головой и ласково улыбаясь, полюбопытствовал визитер, – воруете электроэнергию, а? Ай-яй! Нехорошо! Нехорошо! Придется вас оштрафовать…

В модном костюмчике, с тонким интеллигентным лицом, он производил впечатление телевизионного журналиста, пришедшего взять интервью.

– А с чего это вы решили, будто бы я ворую электроэнергию? – удивился Толкачев.

– Ну, как же! как же! Я ведь не просто так, с бухты-барахты, к вам явился. К нам поступил сигнал… – он открыл папку, послюнявил пальцы, полистал листы, – от Самсонова Василия Семеновича, вашего соседа, и его супруги, Самсоновой Алёны Леонидовны. А также от гражданина Люльки Федора Ивановича. Эти граждане сигнализируют нам, что они видели, как вы накидываете на электропровод, идущий к вашему дому, самодельный отвод и подпитываетесь от него…

На мостик вышел моторист, Виталик. Услышав последнюю фразу инспектора, он не удержался от возгласа:

– Вот, гады, а!

На нем был синий комбинезон и тяжелые рабочие ботинки. Вид у моториста был внушительный: в плечах – косая сажень, а кулаки – словно пудовые гири. Вслед за ним на мостик неторопливо вышло еще несколько слесарей. Один из них лениво вытирал замасленные руки о штаны, другой вынул сигареты из кармана куртки и закурил. Оба стали прислушиваться к разговору.

– Ну, почему же гады? – возразил инспектор вежливым тоном. – Люди проявили свою гражданскую позицию… Просигнализировали нам, что вы тут занимаетесь воровством… подключаете болгарки, дрели, сварочный трансформатор и другое оборудование, минуя счетчик.

Тот слесарь, что курил, небрежно брякнул:

– Да брешут они все…

Он стрельнул сквозь зубы в канаву короткий презрительный плевок.

– Зачем же им брехать?

– А потому, шо их жаба задавила, – пояснил моторист. – Этот Самсон, что катает свои телеги, как тот Достоевский, уже всех тут достал. То в милицию стукнет, то в водоканал. Или налоговую полицию… А почему?

– Да? Почему? – лицо инспектора вытянулось: он был – само внимание.

– Да потому, что он когда-то втихаря калымил, занимаясь ремонтом тачек, а теперь все его клиенты перекочевали к нам. Вот он и бесится, сука.

– Ну, это к делу не подошьешь, – сказал инспектор, пожимая плечами. – Нам поступил сигнал – и мы обязаны на него отреагировать.

– Слышь, шеф, – забасил моторист, обращаясь к Юрию Николаевичу. – Если ты не положишь этому край – я сам отреагирую. Да так, что этому писаке мало не покажется. Этот козел вонючий уже совсем обнаглел! Сегодня утром прихожу на работу – глядь: а на мостике обглоданная голова свинья валяется, а рядом – куча насрана. Это же как понимать надо?

Слесари возбужденно загудели:

– Не, серьезно, Юрий Николаевич! Сколько ж можно эту гниду терпеть? Он кто тут у нас такой? Господь Бог?

– Допрыгается! Ох, допрыгается, ка-азлина! – с каким-то зловещим удовольствием протянул третий слесарь. – Подловим и так накостыляем – мало не покажется…

– А теперь обратите свои взоры сюда, – зарокотал моторист, торжественно вздымая указательный палец. – Поглядите-ка на нашу новую супер рекламу!

С этими словами он шагнул к распахнутым воротам и поочередно задвинул их створки. На зеленых воротах, по свежей, еще не успевшей как следует затвердеть, краске, было накарябано осколком красного кирпича:

«Жулики! Фармазоны!»

– Ну, как? Хороша реклама, а? – сказал моторист, отойдя от ворот, и широким взмахом руки, указывая на текст.

На капитанский мостик выступил слесарь по прозвищу Шустрячок – тот, что вытирал руки о штаны. О таких, как он, в народе говорят: «На все руки мастер». И блины испечь, и на баяне сыграть, и отремонтировать чего хочешь: хоть автомобиль, хоть телевизор, хоть холодильник – ему без разницы. Из подручных материалов могёт космический корабль собрать.

Приехал этот чудо-механик из села Великая Лепетиха. Был худощав, подвижен и слегка косил на левый глаз. Говорил на суржике, безбожно смешивая украинскую речь с русской. Здесь и женился, долго мыкался по квартирам, а потом сговорился с Юрием Николаевичем, что будет жить в его хате на горе и присматривать за автомастерской.

– Это шо ж такое на белом свете творится, га, Юрий Николаевич? – начал Шустрячок, возбужденно помигивая рыжими ресницами. – Это ж полный дурдом! Нам же учора кровь з носа як треба було поставить на ноги Мерс-Бенц Бегемота. Так, чи ни? Так… Ну, мы там кое шо по-шустрячку поелозили болгарской, шоб навести марафету. Так эта ж собака, Лёлька чокнутая на всю свою дурную башку, бегала, як та скажена шавка удоль всего забора и гавкала на нас: мол, ей турбинка спать не дает! А було ж тольки шесть часов вэчора, и мы шоркали совсем в другом краю мастерской. Так сегодня эта сучка шо учудила? Знает же, тварь такая, шо в мэнэ дытына мала в хате спит! И спецом взяла с рання колотушку, и давай ей по корыту гатить, биля викна. А потом взяла каменюку, зараза такая, та як жбурнэ его в шибку! А у меня ж під вікном люлька стоит. А в нэй дытына спит. Так всю люльку осколками и засыпало. Хорошо ж, хочь жинка тока-тока забрала доцю грудью кормить. А то бы, если б с моею доцей шось случилось – я ж бы потом эту паскуду вот этими вот руками, по шустрячку б, задавыв!

– Ладно, – сказал Юрий Николаевич, хмуря брови, – я с этим делом разберусь. И, если она не угомонится – приму меры.

– Какие? – усмехнулся Виталик. – Да разве ж это люди! Они ж нормальных слов не понимают.

– И что ты предлагаешь?

– А шо я предлагаю? Я предлагаю дать им по башке, вот что я предлагаю. Как товарищ Сталин товарищу Троцкому.

– Спокойно, товарищи! – подняв руку, призвал к порядку Юрий Николаевич. – Соблюдайте революционную выдержку и дисциплину. Как говорил товарищ Сталин: не поддавайтесь на провокации!

– И чем все это закончилось, га? – вступил в полемику Виталик, демонстрируя свою подкованность в вопросах истории. – Немцы доперли аж до Москвы. А если бы мы их тогда турнули сразу, как следует…

– Да, веселая у вас тут житуха… – заметил инспектор, почесывая за ухом. – Прямо, как на войне! Но все равно, мужики, я должен отреагировать и проверить вашу проводку.

– Да проверяйте, бога ради, – сказал Юрий Николаевич. – Нам скрывать нечего.

Они с инспектором направился к калитке, ведущей во двор. Тот слесарь, что курил, окликнул начальника:

– Юрий Николаевич! Мы ж забыли сказать! К вам же сегодня еще трое приходили по наколке Самсона: один из пожарки, и двое – из санэпидстанции. Они оставили у нас на столе свои предписания.

– А с психбольницы не приходили?

– Пока что нет.

– Ну, слава Богу…

Они вошли во двор, и минут через пять снова вышли на мостик. Инспектор заполнил какой-то бланк, в котором было зафиксировано, что на момент проверки нарушений выявлено не было. Юрий Николаевич подмахнул бумагу, и инспектор ушел восвояси. Юрий Николаевич вошел в кибитку к слесарям, забрал предписания, свернул их и сунул в карман куртки.

– Так что там с моей машиной? – спросил он. – Долго вы еще будете её мурыжить?

– Занимаемся, Юрий Николаевич, занимаемся. Вот только, по-шустрячку, закончим с тачкой Бегемота – и возьмемся за Вашу колымагу уже конкретно.

– Давайте… А не то я уже, наконец, возьмусь конкретно за вас – по полной программе.

Он озабоченно взглянул на часы:

– Так, сейчас я двигаю к Гаишникам – а как вернусь, разберемся, почем тут у нас помидоры.

– А что там такое стряслось? – поинтересовался Виталий.

– Да всё то же самое, – сказал Юрий Николаевич. – Этот… гмм… нехороший… очень человек накатал еще одну телегу насчет мостика. Чтоб мы тут не расслаблялись. И разослал ее веером во все инстанции: в ГАИ, милицию, Горисполком, Архитектуру…

– А в женскую баню? – спросил Виталик. – Туда ещё не посылал?

– Пока нет, – сказал Юрий Николаевич. – Но, надо полагать, скоро он этот промах исправит.

Моторист поднял на Толкачева удивленные глаза:

– Так у вас же с ГАИ все давно согласовано. И с главным архитектором тоже. Вы же сами нам документы показывали. Чего же они еще хотят?

– Вот узнаю – и расскажу.

– Так вы там объясните этим раздолбаям, что для машин предусмотрена проезжая часть дороги. А по пешеходной части ходят люди. Или для Самсона правила дорожного движения уже не писаны? С какой это стати он должен ездить на своей тачке под калитками у людей? А вдруг ребенок выскочит – и под колеса? Что тогда?

– Хорошо, – пообещал Юрий Николаевич, недовольно хмурясь. – Вот как назначат меня начальником ГАИ – так я тогда им все сразу и объясню.

1. То есть ту часть старого города, которая находилась уже за балкой.
2. А в ту пору все решения, принимаемые партией, бывали только мудрыми, и не иначе.
3. Если смотреть на нее с улицы.

Продолжение 2

Прозвенел звонок и Николя, выудив из портфеля потертый учебник по физике, раскрыл его на парте, спеша пробежать хотя бы одним глазком домашний материал. Прочитать дома физику (как, впрочем, и химию, и всё прочее) ему не удалось, потому что игра в футбол, бренчание на гитаре и чтение рассказов Конан Дойла съели у него всё свободное время. Он заткнул пальцами уши – так как шум в классе стоял неимоверный – и углубился в чтение, пытаясь постичь в этом кавардаке за оставшиеся минутку или две закон Бойля-Мариотта.

Из сосредоточенности его вывел нагловатый голос Гарика Штейна:

– А ну-ка, встань!

Николя поднял голову и спросил:

– А в чем дело?

– Ни в чем, – сказал Штейн. – Вставай, тебе говорят.

Николя уже давно сделал одно любопытное наблюдение: все люди, которых он знал, произносили слова с помощью рта. А Штейн, хотя и шевелил губами, как и все прочие представители гомо сапиенс, выговаривал их почему-то при помощи носа. Как это ему удавалось? Загадка! Необъяснимый феномен природы! Но от того, что он выдавливал слова через нос, звуки его голоса приобретали какой-то неприятно гудящий, мерзкий тембр.

– Ну? – промычал Штейн своим непередаваемо противным голосом. – Подымайся!

– Зачем?

– Так надо.

Пожав плечами, Николя поднялся со стула.

– Вот так-то, – сказал Штейн и деловито вытащил стул из-под Николя. Приподняв свою добычу за спинку, он поволок ее к своей парте. Николя удивленно следил за тем, как Штейн уселся на его стул, раскрыл учебник физики и с самым невозмутимым видом погрузился в чтение. Николя подошел к Гарику и дернул стул за спинку. Штейн поднял голову:

– Ну? Чо надо?

– Как это – «чо надо?» Отдай мой стул!

– Какой стул? – нахально переспросил Гарик.

– Мой стул. Тот, на котором ты сидишь.

– Это не твой стул, – возразил Гарик.

– А чей же?

– Мой.

– Как же он твой – если он мой?

– А кто на нем сидит?

– Ты. И что с того?

– Значит, он мой!

Штейн всегда гордился своей логикой. После школы он собирался поступать в Университет, и в будущем видел себя не иначе, как в лаврах профессора физико-математических наук. Он ходил в любимцах у учителя физики, строгой и дотошной Музы Модестовны. Главным образом потому, что перед каждым её уроком штудировал не столько заданный на дом, сколько новый, еще не пройденный материал. А потом, при объяснении физичкой этого материала, тянул руку до самого потолка, блистая своей «сообразительностью». В отличие от Николя, который и заданного-то на дом урока часто густо не успевал прочесть и сидел за партой тихо, не высовываясь, даже когда и знал ответ. 

Придя в себя от такой неслыханной наглости, Николя потянул стул к себе. Штейн ухватился за сиденье и откинулся на спинку стула.

– Отдай мой стул! – воскликнул Николя, дергая стул к себе.

– Всё! Всё! Барыня встала – место пропало! – отвечал Штейн, оплетая стул ногами и руками, словно осьминог.

Пока они препирались, в класс вошла Муза Модестовна. Все поднялись со своих мест. При этом Штейн заплел левую ногу за ножку стула и вцепился рукой в его спинку. Николя попытался вырвать у него стул, но безуспешно.

– Садитесь, – сказала Муза Модестовна.

Все сели, кроме Николя.

– Хрусталев, а ты что не садишься? – спросила физичка.

– Кронштейн забрал мой стул, – ответил Николя.

– Ничего я него не забирал, – противно замычал Штейн. – Я сижу на своем стуле!

– Врешь! – воскликнул Николя звенящим голосом. – Это мой стул!

Муза Модестовна стукнула по столу линейкой:

– Так. Все. Мне некогда тут выяснять, у кого чей стул. Хрусталев, пойди, найди себе, на что сесть.

– А, где же я найду?

– Не знаю. Пойди, и поищи где-нибудь. Не задерживай урок.

* * *

Если сказать по совести, то Штейн был несколько туповат, и самые элементарные вещи доходили до него, словно до жирафа – на третьи сутки. Но он так усердно тянул руку вверх, когда другие играли под партами в морской бой, с такой гнусавой «профессорской» растяжкой сыпал словечками, типа: «но если трактовать это с точки зрения формальной логики…» что все смотрели на него, разинув рты: Ух, ты! Вот это да! Оказывается, наш Гарик умеет что-то там такое «трактовать!» Да ещё и не просто так трактовать, а с точки зрения формальной логики! В то время как Николя просто-напросто отвечал у доски своим звонким мальчишеским голосом, без всяких трактовок – и, причем, довольно-таки часто путался в ответах. Куда ж ему было тягаться с самим Штейном!

Но, если бы в мире существовали волшебные весы, на одну чашу которых можно было бы положить ум и способности Николя, а на другую – Штейна, то все стали бы свидетелями удивительного явления: чаша с умом и способностями Николя легко перевесила бы чашу Гарика Штейна.

* * *

На свете есть два способа добиться успеха в жизни.

Первый способ – это делать свое дело лучше других, причём так, чтоб уж для каждого человека стало очевидным: ты возвышаешься над всеми прочими в своей отрасли, как гора над некими холмиками. Но для этого надо обладать огромным трудолюбием и двигаться к своей цели, жертвуя очень многими радостями жизни. И, конечно же, быть одаренным Богом. Да ещё необходимо и попасть в струю, и ухватить за хвост свою птицу удачи. Но и это ещё не гарантия успеха: ведь какой-нибудь тип, вроде Кронштейна, мог подстрелить жар-птицу твоей удачи на самом её взлете.

Существует и другой путь, и по нему идут многие. На этом пути можно быть и болотной кочкой и, вместе с тем, вращаться на неких орбитах. Тут, главное, держать себя с апломбом, словно ты не кочка, а Казбек. И делать всё возможное для того, чтобы оболгать, опошлить и принизить, в глазах других, настоящего Казбека.

* * *

В армию Штейн не пошел. «А кого защищать? – рассуждал он в кругу своих одно думцев. – ЭТУ страну? Пусть её защищают другие. Всякие там лирики типа Николя. Им и автомат Калашникова в руки. А мы лучше родину будем любить!»

После школы Штейна «пристроили» в Университет, а Николя забрали в армию. Придя со службы, он устроился работать слесарем на Судостроительный завод, а параллельно с этим поступил в институт на вечернее отделение. Потом женился, а там и дети пошли… Институт он бросил на третьем курсе. Жил тогда в заводских бараках, на работе уставал до чертиков, а тут еще и с женой пошли размолвки… среда нивелировала, пригибала к земле… Конечно, можно было бы поднатужиться и стать кочкой: сперва производственным мастером, а там дорасти и до начальника цеха. Да только карьера как-то не прельщала его, а был у него другой пунктик: он пописывал стихи.  

* * *

Литературные «мэтры» в клубе «Эллинг» отзывались о его стихах с благодушной снисходительностью. Ну, не дано тебе, мол, убогому свыше – что тут попишешь? Нет в тебе этой поэтической струнки, понимаешь? этого ощущения напевности и тонкого понимания ускользающей неоднозначности стиха. И, как пример высокого, нетленного искусства, читали ему свои шедевры.

Но не поверил Николя местным болотным кочкам, мнившим себя гениями – он чувствовал, что в нем сияет икра божья. Надо было только не дать угаснуть ей, развить свой дремлющий талант. Он решил поступать в Литературный институт имени Горького, и уж там-то, у настоящих пиитов, постичь секреты высокой поэтики. Он отправил в Москву свою творческую работу. Ответ пришел, на диво, быстро. Волнуясь, он вскрыл пакет. В письме сообщалось о том, что его стихи, к сожалению, не получили одобрения. Под письмом стояла расплывчатая подпись какой-то Курочкиной.

Значит, правы были его собратья по перу? Вот и не ведомая ему Курочкина была того же мнения. На поэтическом поприще можно было поставить большой жирный крест!

* * *

Как-то зашел Николя в шахматный клуб к своему приятелю-однокласснику, Эдику Мендельсону.

– Наслышан, наслышан! – встретил его у порога, расплываясь в приветливой улыбке, приятель. – Говорят, уже вторая книжка вышла! Наверное, я скоро засяду за мемуары: «Мои воспоминания о Николае Хрусталеве!»

В школе они сидели за одной партой, и частенько играли тайком от учителя в шахматы на тетрадном листке, расчерченном под шахматную доску. Фигурками им служили крохотные обрывки бумажек с обозначениями: Ф – ферзь; Л – ладья; Кр – король, и т.д.

Эдик выигрывал чаще. Уже в девятом классе он был мастером спорта по шахматам и выступал во всевозможных турнирах, а после школы нужные люди устроили его в Сельскохозяйственный институт, а затем передвинули в кресло директора шахматного клуба.

– Ну, заходи, заходи, рассказывай, что там слышно у вас на Парнасе, – радостно улыбался Мендельсон.

Он был неисправимым трепачом и оболтусом. В школе учился на одни трояки. Обычно Николя по пути в «храм знаний» заходил к нему домой, а Эдик, как всегда, бывал еще не готов и опаздывал. То он не мог отыскать невесть куда запропастившуюся ручку, то тетрадь, и тогда Николя, сжав локоть Эдику, тихонько говорил:

– А зачем тебе ручка?

– А! – глаза приятеля радостно вспыхивали. – Понял! Пошли.

Они выходили на улицу, и Эдик доставал из кармана металлический рубль.

– Значит так, – говорил он. – Если орёл – идем в Коминтерн. Орешка – в Украину. Ну, а если выпадет на ребро – тогда в школу.

На ребро не выпадало никогда, и они шли в кинотеатр.

Николя пожал руку своему школьному приятелю, подсел к его директорскому столу, и они начали болтать о всякой всячине.

– А помнишь, как мы с тобой на Русс. Лит. играли под партой в шахматы, – вспоминал Эдик золотые деньки прошедшей юности, – и у тебя была совершенно безнадежная позиция. А тут к нашей парте подходит Анна Сергеевна. Ты взял фигурки и сдул. И говоришь мне: «Ничья!»

– Ничего подобного, – смеялся Николя. – Там был мой чистый выигрыш. Тебе ж висел мат в три хода. Но я же понимал, что нас могут застукать, и уничтожил улики.

– Ага! Рассказывай кому-нибудь другому!

Мендельсон смеялся, и его большие выпуклые глаза сияли добродушием и юмором.

– А помнишь…

Они проболтали еще минут десять, а потом Эдик сказал:

– Кстати, недавно я встретил Кронштейна. Если посидишь немного, сможешь его лицезреть. Он должен зайти ко мне.

Встречаться с Кронштейном у Николя охоты не было. Но, с другой стороны, было любопытно взглянуть на него через столько лет.

– Ну, и как он? – спросил Николя. – Уже дотрактовался до доктора наук?

– Не-а. Фокус не удалсИ! Его институт, в результате всех этих горбачевских ускорений, прикрыли, и его кандидатская накрылась медным тазом. Ну, и куда податься бедному интеллигенту? Идти на рынок колбасой торговать? Так, ты знаешь, что он учудил?

– Нет. А что?

– Ха-ха! Ни за что не угадаешь! Он выкинул свой партбилет в сортир и двинулся в массажисты! И, кстати сказать, неплохо заколачивает! Ты знаешь, какие у него там таксы? Атас! К нему ж идут одни нувориши. А они почти все неучи и бывшие босяки. И теперь знаешь, как им щекочет самолюбие, что чувак с университетским образованием шлепает их по голой заднице?

– А что на личном фронте?

– Голый вассер! Три раза расходился. Сейчас пошел по четвертому кругу. Не то, что мы с тобой, бедолаги. Как вляпались один раз – так и тянем эту лямку уже по 20 лет.

– И как на этот раз? Порядок?

– Не-а. Снова мимо. Говорит, такая стервоза попалась – еще даже хуже первых трех.

* * *

– А, Николякис-папасракис! – воскликнул Штейн, вваливаясь в кабинет. – И ты тут? Пук-пук!

«Николякис папасракис, пальцем в носе ковырякис!» – эту дразнилку Штейн выдумал в восьмом классе. Позже он несколько видоизменил текст, и стал говорить ковырякис не в носе, а в ином, более смешном и интересном, с его точки зрения, месте.

– Привет, – сказал Николя, подымаясь со стула.

Он пожал пошляку Кронштейну мягкую влажную ладонь.

Гарик и в школьные годы не был красавцем – низкорослый, узкоплечий, с рыхлым лицом и нагловатыми, на выкате, глазами. Чтобы придать себе более мужественный вид, он носил рыжий ежик, который ему совершенно не шел. Теперь его лицо одрябло, а на месте ежика блестела лысина. Он весь как-то заматерел, и выглядел, словно запойный сторож с какой-то котельной, а не человек, трактующий заумные вопросы.

– Ну что, – спросил Гарик с присущей ему наглостью. – Я слыхал, ты там пописываешь вирши?

– Ну, – сказал Николя.

– И что имеешь?

– В смысле?

– Ну, в смысле бабла?

Голос у него стал еще омерзительней, чем прежде. Слова дребезжали где-то в носу, как будто там жужжали мухи.

– В смысле бабла ничего не имею.

– Так нахрена же тогда ты их пишешь? – удивился Кронштейн.

Он сдвинул плечами с таким видом, который ясно давал понять, что Николя – неисправимый чудак. Покоробленный такой беспардонностью, Хрусталев спросил:

– А ты, я слыхал, уже освоил ремесло массажиста?

Кронштейн резко повернулся к Эдику:

– Это что, ты ему напердел?

* * *

Встреча с Кронштейном оставила неприятный осадок на душе у Николя и разбудила еще одно давно забытое воспоминание.

Как-то раз он купил в школьном буфете бутерброд с колбасой и только хотел откусить от булки, как к нему подошел Штейн.

– Жрать охота! Николякис, угости хавчиком!

И, хотя Хрусталев был и сам очень голоден, он все-таки протянул Кроншейну свой бутерброд. Гарик откусил от булки, пожевал, перекривился и выплюнул откусанное.

– Фи! Какая гадость! – сказал Штейн и бросил булку в урну.

Николя стало очень обидно, но он промолчал.

– Что ж ты делаешь, сволочь? – спросил видевший это Толик Васильев.

– А шо такое? – сдвинул плечами Штейн. – Не пердите, чуваки!

* * *

Хрусталёв шел по улице и всё думал о Штейне.

Он так и не создал крепкой семьи, и это так и должно было быть. Иного себе и представить было невозможно.

Он не стал и уважаемым профессором. И это тоже было закономерно, даже если бы и не случилось горбачевской катастрофы. В старости – если Гарик дотянет до неё – он будет очень одиноким, вредным и больным человеком.

А после смерти никто не помянет его добрым словом… Никто…

Будущее Штейна было написано горящими буквами на его лбу уже со школьной скамьи…