Великий князь Владимир Всеволодович праздновал победу.

Он сидел за столом, покрытом белой скатертью с широкой золотистой каймой, стоявшем на возвышении в три вершка высоты. За высокой спинкой стула и чуть сбоку от него, застыл на посту чернобородый страж в тёмно-синем кафтане, и такого же цвета шапке-колпаке, надвинутой на лохматые брови. Лицо его было бесстрастное, и взгляд устремлен куда-то поверх голов пирующих; правой рукой он сжимал древко секиры. С левой руки от великого князя подвизался виночерпий, подливая ему в кубок вино из кувшина, а у другого угла стола паясничал лилипут-скоморох в двухцветном колпаке с кистями, и в огромных, как у домового, лаптях, выдувая на дудке шутовской мотивчик; несколько приближенных вились у стола Великого князя, находясь всё время под его рукой и готовых в мгновение ока выполнить любое его повеление; за спиной виночерпия, у стены, завешенной ковром, восседали на лавочке гусляры.

Перед возвышением, в шаге от великокняжеского стола, был установлен длинный стол на багряном ковре, застеленный такой же точно скатертью, что и стол Владимира Всеволодовича, и за ним расположились на скамьях почётные гости – вернувшиеся с похода князья и иные родовитые бояре.

В высокие витражные окна, прорезанные в толстых стенах кремля, лился белый дневной свет, освещая эту картину. Но природного света, по всей видимости, было ещё недостаточно, и над столом пирующих горела люстра с зажжёнными восковыми свечами, свисавшая с потолка на длинной кованной цепи, а на стене за столом великого князя, горели свечи в канделябрах. 

Медовуха текла рекой и поглощалась суровыми ратоборцами в изрядных количествах. Нежное мясо ланей, телят, бекасов, гусей и прочей живности перемалывалось крепкими зубами воинов, как жерновами и исчезало в их бездонных желудках. Повсюду царило оживление и веселье, слышались шуточки – иной раз и несколько грубоватые и безыскусные, но сказанные от доброго сердца.

Один лишь Толерант Леопольдович, князь Тмутараканский, сидел, по меткому выражению одного из гостей, словно ощипанная курица.

Это был человек уже лет сорока пяти, темнолицый, губастый, с крупным кривым носом и какими-то топорными чертами лица – длинного, хмурого и весьма неприятного.

Съедено было немало, а выпито и того больше, когда Ярослав Владимирович, князь Новгородский, привстал из-за стола и с благодушною улыбкой на устах возгласил:

– Поднимаю сей кубок за храброго князя Переяславского, Святослава Владимировича! Кабы не он – не видать бы нам этой победы, как своих ушей. Слава Святославу Владимировичу!

Этот тост пришелся явно не вкусу князю Тмутараканскому – если судить по его кислой физиономии.

– Слава! Слава!  – загремели дружинники.

И тут Толерант Леопольдович не удержался.

– Ну, да! – вскипел он. – Конечно! Слава Святославу Владимировичу! А как же! Ему, ему одному! Как будто он единолично басурман побил!? А я…

– Сиди уж там, ворона… – пренебрежительно осадил его князь Ростовский. – И не каркай. Да скажи спасибо своему племяннику, что он вовремя подоспел и выручил тебя из беды. А не то порубали бы тебя басурмане в капусту.

Этого уже стерпеть Толерант Леопольдович не мог. Он раздраженно отставил кубок:

– Не буду пить славу Святославу Владимировичу! И без него бы обошлись! Кабы не он – я бы и сам, в одиночку, побил всех поганых!

От такой наглости ратники в первый миг даже онемели. Ведь они только что вернулись с похода, были его живыми участниками, и все перипетии отгремевшей баталии были слишком свежи в их памяти.

– Да ты что такое городишь? – сказал, наконец, князь Суздальский, первым приходя в себя от этих возмутительных речей. – Аль память коротка стала? Так мы можем тебе и напомнить. Или забыл, как ты, не дожидаясь наших полков, как было между нами условлено, пошёл на хана Боняка в одиночку и что из этого вышло?

А что из этого вышло, Толерант Леопольдович знал не хуже всех остальных. Полагая, что Боняк слабее его, он решил разбить его единолично, дабы добыть всю славу себе одному. И, пока другие князья были в пути, напал на басурман и обратил их в бегство. При этом его дружина растянулась по шляху, ибо конники ускакали вперед, преследуя врага, а пешие воины отстали.

Сам же Толерант Леопольдович очертя голову мчался в авангарде своего войска за ускользающим противником, как вдруг за одним из поворотов увидел холм, на котором в полном боевом порядке застыли несметные орды поганых. Это была ловушка, и Толерант Леопольдович попался в нее, как кур во щи, но отступать было уже поздно: враг лавиной скатился с возвышенности, сминая его дружину. Завязалась кровавая сеча. Басурмане имели преимущество в численности и, к тому же, находились в более выгодной позиции: они атаковали с холма широким фронтом, захватывая конницу Толерант Леопольдовича, как неводом, в свои подвижные сети. Пешие воины князя – как уже было сказано раньше – отстали и ничем помочь ему не могли. В итоге, басурмане получили прекрасную возможность истребить сначала конницу Руссов, а затем уже без помех взяться и за пеших воинов.

На великое счастье князя Тмутараканского, как раз в это время рядом находился отряд его племянника, Святослава Владимировича. Услышав шум битвы и поняв, что происходит, он отрядил гонца за подмогой, а сам ударил во фланг Боняку. Этот удар был столь стремителен и смел, что басурмане дрогнули. Решив, что в бой вступили главные силы Руссов, поганые оттянули значительные силы на дружину князя Переяславского. Это дало возможность продержаться его дяде до той поры, пока не подтянулись его пешие ратники и не вступили в сечу. Впрочем, половцы вскоре поняли, что их атаковала горстка смельчаков и, оправившись от удара, снова усилили натиск, неуклонно сжимая вокруг русских витязей гремящие кольца своих войск – одно из них, подобно гигантской змее, извивалось вокруг полков князя Толерант Леопольдовича, а другое – вокруг отряда его племянника, Святослава Владимировича.

Силы русских слабели и таяли в этих кровавых кольцах, когда подоспел воевода Ярослав Львович с другими князьями. Он с ходу, словно топор в студень, вонзился в орды поганых, рассекая их на две части. Окруженные воины воспрянули духом и удесятерили силы. Какое-то время чаша весов на поле брани колебались, но все же русское оружие перевесило: басурмане дрогнули и побежали.

Таким-то вот образом из-за тщеславного поступка Толерант Леопольдовича в сыру землю полегло немало русских воинов – и это знали все. Так что князь Ростовский имел все основания назвать Толерант Леопольдовича вороной, и тот был принужден переваривать эту неудобоваримую птицу (без особого, впрочем, аппетита) повесив нос, как середа на пятницу. А вокруг него, как бы рефреном к его мрачным мыслям, гремели голоса князей:

– Слава Святославу Владимировичу!

– Слава! Слава!

Подобно невидимым стрелам, эти возгласы ранили его сердце, переполненное жгучей гордыней. Растревоженные ею, из него высунули головы две незримые змеи. Имя одной из них была Обида, а второй – Зависть. Вместе с ними зашевелилась и третья – глубинная, потаенная, о которой не ведала ещё ни одна живая душа, и которой будет сказано в своем месте. Эти змеи язвили душу, туманили рассудок, и Толерант Леопольдович не вынес пытки. Он вскинул голову и грохнул кулаком по столу.

– Слава! Слава! – передразнил он собравшихся с красными, трясущимися от гнева щеками и застучал себя кулаком по груди: – Да что вы носитесь с этим Святославом Владимировичем, как дурень с писанной торбой? Да я, я один тысяч таких Святославов Владимировичей стою! Я – Толерант Леопольдович, брат великого князя Владимира Всеволодовича – стоял один на один против целой орды басурман! Я дрался с ними аки лев рыкающий, охраняя отчие рубежи, пока вы где-то там, на печах, сидели! А сколько моих добрых молодцев полегло костьми за Русь святую, так и не дожив до светлого часа победы? Сколько кровушки пролили мои полки? А где были все вы? Где?! Медлили! Выжидали! Смотрели, куда дело качнется. А как я уже почти одолел всех поганых – явились, не запылились! Пришли на разбор шапок, чтобы похитить мою победу! А теперь еще – и ворона!?

Толерант Леопольдович обвел князей пылающими глазами. И тут же наткнулся на ироничный взгляд Судислава Владимировича, князя Псковского.

– Ого! Так ты у нас теперь, выходит, самый главный герой и есть? – произнес он, хитро прищуривая око. – А мы все, значит, на печи сидели?

Он насмешливо качнул головой и с аппетитом вонзил зубы в запеченную баранью ножку.

– Ну да! – в тон ему, вставил и князь Новгородский. – Куда уж нам! Сидели на печи да блины ели, пока там Толерант Леопольдович один, аки лев рыкающий, басурман в капусту крошил!

Гости рассмеялись, вполне справедливо приняв эти слова за шутку. Ярослав Львович, воевода Киевский, топорща брови, произнёс, обращаясь к Толерант Леопольдовичу:

– Я вижу, хмель ударила тебе в голову, и ты сам не ведаешь, что несешь. Пошто поганишь нашу славу?

Владимир Всеволодович поднял ладонь:

– Не дело это, други мои, учинять распри в такой великий день! Для того ль я собрал вас за своим столом? Толерант Леопольдович, уйми свою гордыню, выпей кубок славы Святославу Владимировичу, сыну моему! Вспомни, что ты обязан ему жизнью. Негоже отвечать неблагодарностью на славное деяние. Иль не боишься ты, что Доля обернётся к тебе, за твою заносчивость, своей обратной стороной – Недолею?

– Знаю, знаю! – вскипел Толерант Леопольдович, гневно щетинясь. – Все вы тут против меня! А коли по Праву, коли по обычаям наших предков – то не я ль должен княжить в Переяславе, а не сидеть в Тмутаракани?

– Так не люб же ты Переяславцам, – напомнил брату великий князь. – Не пожелали они сажать тебя на княжение. Трижды присылали ко мне посольство, просили дать им сына моего, Святослава Владимировича. Али забыл уже?

– Как же забыть? – косо усмехнулся Толерант Леопольдович. – Отлично ведаю все ваши козни! Подговорили Переяславцев, что я их вольности отберу – вот они на вече горло и драли. 

– Ну да. Все кругом плохи – один ты хорош, – заметил князь Псковский.

– Смотри, – посуровел великий князь, – не погляжу, что брат мой. Подыми кубок…

Но Толерант Леопольдович уже вставал из-за стола:

– Не стану пить славу Святославу Владимировичу! Пируйте тут сами, без меня, а я завтра же ухожу к себе в Тмутаракань!

Продолжение 8. Появление Конфеткина

Глюки          

Наше вам с кисточкой, – одноглазый сделал движение рукой, как будто приподнимал шляпу над головой. – Можно к вам присоседиться?

– Сидай, – сказала Клеопатра.

Бес с довольной улыбкой опустился на гальку, подобрав под себя хромую ногу. Его изуродованное лицо пылало жаром. Багровый рубец делил его на две разнородные части, как маску мима. Одна была гладкой, блестящей, и словно вскрытой лаком – и на ней с ухарской беззаботностью горел пьяный глаз; другая же – скособоченная, пепельно-серая, смахивающая на копченный кусок мяса, – была неподвижна. Пустая глазница под угрюмо нависшей надбровной дугой производила жуткое впечатление.

– Ну, как новенький? Осваивается?

– А куда ж ему деться? – сказала мамка.

Одноглазый подмигнул Горелику.

– И как тебе тут у нас?

– Ничего, – сказал Горелик. – Жить можно…

– Я слыхал, ты отметелил Толяна?

– Было дело… – чемпион Чёртовни произнес эту фразу небрежно, с видом бывалого беса.

– Вот это по-нашему! Давай по такому случаю хрюкнем по соточке.

Желая продемонстрировать свой геройский характер, Горелик залпом осушил предложенный ему стакан вонючего самогону. Он утер губы рукавом.

– Бери, закусывай, братишка, – предложил одноглазый. – А то без закусона недолго и скопытиться.

Он поднял с земли лепешку бурого помета и протянул Горелику. Новичок пожевал помет. Он оказался сытным, хотя и не слишком-то приятным на вкус.

– Хлеб наш насущный! – воскликнул Белиберда, простирая руки над головой. – Чем не житуха, а? Страна Аркадия!

– Воистину так, – подтвердил одноглазый. Он тоже откусил кусок помета. – Не то, что у красных мутантов или в норах Добона… А как там дела за горой, герой?

– Дела, как сажа бела, – сказал Горелик. – Двигаются помаленьку.

– И что же новенького на том свете?

– Новенького? – хмель ударила Палёному в голову. Он прожевал лепешку дерьма… – А вот что новенького! В том мире я заправлял большими делами! Очень большими делами! И меня там все уважали – потому что Горелый, – новичок постучал себя пальцем по лбу, – это голова! Горелый кумекает, что к чему. Он знает, как надо фраерам мозги вставлять. И как проворачивать дела по уму – так, чтобы все было-шито крыто. Чтоб и комар носу не подточил! Ты понял? А почему? Сказать?

– Ну, скажи, – сказал одноглазый, подмигивая Клеопатре.

– А потому что Горелый действует с головой! – чванливо заявил Горелый. – А без головы делать дела – это дохлый номер, фуфло. И вы еще сами увидите, что Горелый – это вам не какое-нибудь там фи-фи. Просто Горелый пока присматривается, он анализирует. И причем анализирует очень тонко и очень глубоко. Горелый – он на километр под землю видит! И если кое-кто тут надеется, что его мансы пройдут безнаказанными, – сказал вновь прибывший бес, с тонким подтекстом взглянув на Белиберду, – то он глубоко ошибается. Очень. Очень глубоко ошибается. Да. Очень и очень! И очень скоро горько в этом раскается. И это вам заявляю я! Я… Едрёна-корень! – изумленно вскричал чемпион Чёртовни, прерывая свой хвастливый монолог. – А это шо за диво?!

Он протер глаза.

Нет, они его не обманывали: посреди озера, раскинув огромные перепончатые крылья над самогонной гладью, плавал зелёный змей. У него было три головы на длинных тонких шеях, и каждую из них венчала золотистая корона.

– Ну, шо ж ты скис, герой? – спросила Клеопатра. – Может, дать сиську пососать?

– Хозяина увидел! – хихикнул Белиберда.

Горелик мотнул головой.

– Не пялься на него так, братишка, – предостерег одноглазый. – Если он тебя заприметит – лиха не оберешься.

Горелый отвел от змия взгляд.

– Кто это?

– Мокуша. Он заведует этим ставком.

– Ну, шо, пульнем еще по маленькой? – предложила мамка.

– Можно, – кивнул одноглазый. – Отчего же не пульнуть?

К этому времени Белла уже лежала на гальке, подобно бесчувственному бревну. Белиберда ущипнул ее за ребро и сказал:

– Уже скопытилась, тварюга!

Он сходил к озеру за самогоном, и бесы пустили стакан по кругу. Закусив, они запели:

А на фига, а на фига

Заехал к черту на рога…

Внезапно Белла зашевелилась, встала на колени и начала стягивать с себя платье.

– А это шо за стриптиз? – строго произнесла Клеопатра. – Шо за безобразие такое?

– Пойду купаться! – простонала Белла.

– Совсем охренела девка, – сказал одноглазый.

– Мне необходимо освежиться!

Белла стала царапать ногтями грудь, мотая головой:

– Так палит! Так палит! Ай! Люди добрые! Помогите!        

– Ша, цындра! На, выпей ещё и успокойся.

Мамка протянула Белле стакан сивухи. Та жадно осушила его, облизнула потрескавшиеся губы. Одноглазый протянул ей лепешку помета:

– Закуси.            

– Не хочу.

Она свалилась на берег. Грязное платье задралось, открывая взором чертяк её тощий зад в желтых трусах.

– Отрубилась, – прокомментировал Белиберда.

– И хрен с ней, – сказала Клеопатра.

– Ну, шо? Еще по 50 капель? – предложил одноглазый.

Горелик ухарски махнул рукой:

– Наливай!

Пока они пировали, на озере появилась лодка. В ней находились две обнаженные красавицы. У каждой в руках было по веслу, и они гребли в их сторону. Одноглазый подмигнул Горелику:

– Во крали, а?! Я бы от таких не отказался!

Красавицы причалили к берегу. Одна из них призывно махнула ладошкой кому-то на берегу, и одноглазый хитро прищурился:

– Тебя кличут, братишка. Лови момент!

На лице Палёного заиграла самодовольная улыбочка. Он приставил руку к своей груди, вопрошая:

– Меня?

Голые барышни утвердительно закивали. Чемпион Чёртовни поднялся на ноги. Он подобрал живот и напыжился, расставив руки бубликом. Пьяно покачиваясь, Казанова двинулся к сладким девочкам. Одна из девиц спрыгнула за борт и, выйдя на берег, повернулась к Горелику спиной. Она нагнулась и опустила руки на нос плоскодонки, чтоб удержать её у берега. От такого зрелища у пьяного беса перехватило дух.

Новобранец приблизился к красоткам, вышагивая по прибрежной гальке подобно павлину, распустившему хвост. Он ступил по лодыжку в самогонное озеро и перевалил в челнок. Дева на берегу оттолкнула лодку и запрыгнула на нос. Ее подруга сидела на корме. Красавицы развернули лодку и стали отгребать от берега. Горелик спросил игривым тоном:

– А куда мы плывем?

– К Мокушке, – сказала та, что была на корме. – Ему как раз пора обедать.

– А-а… Шо? – бедный бес едва не выпрыгнул за борт, но, к своему ужасу, увидел под толщей мутного самогона зловещие очертания какого-то чудища.

– Сиди, и не рыпайся, – наказала та, что сидела на корме.

– Да не волнуйся ты так, касатик, – пообещала другая красотка. – Сначала мы подарим тебе отпадные минуты блаженства! Верно я говорю, Диана? А уж потом свезем к хозяину на ужин.

– Да уж постараемся, чтобы парень получил свое удовольствие по полной, – улыбнулась Диана. – Обслужим его, как короля!

Между тем Мокушка дремал в инфракрасном сиянии, поджидая свою жертву. Теперь его короны светились разными цветами – светло-оранжевым, багровым и лиловым. Девицы, впрочем, стали загребать к какой-то протоке, и вскоре лодка плавно заскользила по зеленоватой воде по узкому извилистому рукаву между высоких камышей. Постепенно рукав расширялся, превращаясь в ручеек с чистой прозрачной водой. Берега стали выше, на них появились вербы, под сенью которых виднелись лужайки, поросшие невысокой сочной травой. Сквозь нежную зелень листвы струились ласковые лучи заходящего солнца. В глубокой тишине были слышны звуки мерно гребущих весел. Поистине, то был райский уголок! Очаровательные спутницы Горелика пристали к берегу. Они вышли из лодки, подобно речным нимфам. Диана расстелила одеяло в тени акации и грациозно опустилась на него, увлекая за собой и Горелика. Бес коснулся жаркой, упругой груди женщины, его шею обжег страстный поцелуй. Нежные руки возбужденно стаскивали с него одежду. Подруга Дианы улеглась рядом и стала лобзать Горелика в низ живота. Желая обладать сразу двумя красавицами одновременно, Казанова провел рукой по ее шелковистой спине, его рука скользнула ниже… еще ниже, жадно ощупала восхитительные округлости и… коснулась чего-то длинного, лохматого.

Горелик вмиг протрезвел – в его руке был хвост! Он открыл глаза, закрытые в сладкой истоме, и с ужасом увидел перед собой оскалившуюся пасть с длинными острыми клыками. Волосы встали дыбом на его голове. Он вскочил на ноги, бросился к реке и сиганул в воду. Но вода почему-то оказалась твердой, как стекло. Обезумев от страха, Горелик побежал по ручью. Из-за дерева на берегу выскочил лысый чёрт, с рогами и хвостом. Его глаза пылали, как раскаленные угли. С вилами наперевес, он бросился вдогонку за Горелым. В мгновение ока, Чемпион Чёртовни выскочил из протоки и помчался по озеру к своим бесам. Сердце стучало, как паровой молот. Вдруг его как бы пронзило электрическим током. Он встряхнулся и обнаружил себя на берегу озера, бьющегося в руках одноглазого и Белиберды.

– Спокойно, братишка, – увещевал его одноглазый. – Охолонь.

Горелик обвел пьяную братию мутным затравленным взглядом. Его трясло, как осиновый лист.

– Шо, нахватался глюков? – спросила Клеопатра.

– Ну.

– И кого же ты там увидал? Тещу?

– Не, хуже, – прошептал Горелый посиневшими губами и с отчаянием махнул рукой. – Наливай!

Продолжение 26 Похмелье

Едва переступив порог кухни, Николай Караулов сразу же почуял что-то неладное: жена не только не улыбнулась ему при его появлении, но даже и не посмотрела в его сторону – точно он был какой-то неодушевленный предмет. Она демонстративно отвернула от него лицо и обиженно поджала губки. Все это были явные признаки того, что он в чём-то проштрафился. Но в чём? Где он дал маху на этот раз? Не поздравил ее с днем Рождения? Однако сия знаменательная дата наступит в ноябре, а сейчас, хвала небесам, стоял сентябрь. Восьмое Марта тоже миновало, так что и с этой стороны ожидать неприятностей было нечего. Какой-нибудь юбилей? Разве что пятая годовщина их свадьбы? Чёрт! Надо было хотя бы цветочек купить!

Хотя, впрочем, он влез в этот хомут в апреле месяце – тогда еще цвела сирень… День рождение тещи? Он напряг память, пытаясь вспомнить дату ее появления на свет божий, но так и не смог.

Однако же, когда он выходил из дому, дабы поднять из руин компьютер Эрнеста – а это было около трех часов тому назад – в доме царила тишь да благодать. Теперь же атмосфера была гнетущая, предгрозовая… Выходит, что-то случилось именно в этот промежуток времени. Но что?

Караулов скользнул взглядом по кухонному столу, и зацепился им за две немытые кофейные чашки. Рядом валялась разорванная обертка от шоколада… Значит, жена с кем-то кофейничала? Кто же был у неё в гостях?

И тут на кухню влетела Таня. К груди она прижимала мягкого игрушечного зайчика.

– Папа! Папа! – воскликнула дочь, радостно сияя глазёнками, – а к нам тётя Галя приходила. Смотри, какого она мне зайца подарила!

Она протянула ему игрушку.

Вот и разгадка этого ребуса! Значит, в гостях побывала кума! Теперь становилось ясно, откуда ветер дует.

Караулов взял зайца и стал рассматривать его. Потом, улыбаясь дочери, сказал:

– Класс!

Дочь, задрав голову, смотрела на него счастливыми глазами. Он взял ее на руки, нежно погладил по головке с косичкой, поставил на пол, отдал игрушку и сказал:

– Ну, беги, Татка, играй со своим зайчиком.

Дочь унеслась – стремительно, как ветер. Ему бы ее прыть! Жена сидела на стуле и упорно не смотрела в его сторону.

– Катя, а что случилось? – осведомился он. – Умер кто-то?

Она не ответила.

– Так что же все-таки произошло, а? Отчего у тебя такой похоронный вид?

Жена и на этот раз проигнорировала его вопрос. От неё веяло холодом, словно из холодильника Норд. Он предпринял еще одну попытку растопить лёд, неожиданно возникший в их отношениях.

– Ну, что ты набурмосилась, как середа на пятницу? Давай лучше ужинать…

– Ужинай сам! – проронила она, снялась со стула и горделиво удалилась из кухни.

Он постоял немного в недоумении, сдвинул плечами и пошёл за ней следом. Жена сидела на диване, в просторной комнате, скорбно понурив голову и сложив ладони между колен. Вечернее солнце золотило тюль на окнах, и в его мягком освещении она выглядела просто великолепно: лицо – очень красивое, с большим ровным лбом, прямым носиком, очаровательными губками… На белые нежные щеки ниспадают кудряшки золотистых волос. Фигура… – ни в сказке сказать, ни пером описать! Такая желанная, родная, любимая его женушка… Так что же ее так гложет?

– Катя, так ты, может быть, все-таки объяснишь мне, из-за чего у тебя этот траурный вид?

Молчок.

– Ну, что ты сидишь, словно воды в рот набрала? Пошли ужинать.

– Можешь ужинать сам! – нервно отреагировала она. – И, не удержавшись, ядовито присовокупила: – Со своей рыжей шалавой!

– С какой шалавой? (В её словах было явное противоречие, но он не стал заострять на этом её внимание).

– С той самой, с которой ты отплясываешь в ночных кабаках!

Он призадумался…

– И ты сама это видела?

– Какая разница!

Караулов привалился плечом к боковой стенке книжного шкафа и стал смотреть на неё долгим проникновенным взглядом.

– Выходит, ты этого не видела, – наконец сказал он. – Так откуда же у тебя тогда эта информация?

– Тебе-то что до того?! – нервно огрызнулась она. – Люди сказали…

– И кто же это?

– Неважно.

– А какая она из себя, эта шалава, тебе доложили?

– Сам знаешь!

– А все-таки?

– Тебе видней!.. Какая-то вульгарная рыжеволосая босявка… Как раз в твоем вкусе…. Ещё та штучка!

– И кто же принес тебе эту благую весть?

Она закусила губу.

– Ну, колись? Это кума тебе наплела?

Она промолчала, хмуро уставившись в пол.

– Можешь не отвечать, и так всё ясно… Сейчас я пойду к ней и во всём разберусь.

– Нет, – решительным тоном заявила супруга.

– Почему нет?

– Ты этого не сделаешь!

– Почему?

– Она – моя подруга!

– И что с того?

– А то! Я обещала ей, что не выдам её.

– Так ты её и не выдавала, – сказал Караулов с кривой усмешкой. – Я сам вывел ее на чистую воду. Так что твоя совесть может быть спокойна.

– Нет, – возразила она голосом, не допускающим возражений, – я тебя не пущу!

Похоже, она уже и сама была не рада тому, что заварила эту кашу.

– Да что ты говоришь? – он сумрачно улыбнулся. – Значит, эта сорока распускает обо мне всякие сплетни, порочит мое честное имя, лезет в мою семью – и я стану это терпеть? Ну уж, нет, я этого так не оставлю!

Он вышел в коридор и стал надевать туфли.

– Коля! – крикнула из комнаты жена. – Не ходи к ней! Не смей!

Минут через десять он уже стоял на лестничной площадке пятиэтажного здания на улице Дорофеева и звонил в дверь одной из квартир. Вышел Валентин, муж Галины Сорокиной, довольно крепкий мужичок, подвизавшийся строителем-шабашником в одной из диких бригад.

– Привет, – сказал он тягучим баском, протягивая Караулову свою медвежью лапищу. Рукопожатие у него было крепким, лицо – со следами системных возлияний: припухшее, с красноватыми прожилками и специфическим кирпичным румянцем на щеках. Карие глаза под взлохмаченным, как у школьника, чубчиком смотрели благожелательно

– Здорово, бродяга, – улыбнулся ему Караулов. – Галя дома? Мне надо сказать ей несколько ласковых слов.

– Дома, – сказал Валентин своим протяжным медвежьим басом. – Заходи.

Он посторонился, впуская его в прихожую и, повернув голову, крикнул шутливым голосом в комнату:

– Галина! К тебе тут ухажер заявился!

Когда они оказались на крохотной кухне, Валентин предложил:

– Кофе будешь?

– Нет, спасибо.

– А как ты смотришь на то, чтобы накатить по соточке?

– В другой раз.

Появилась Галина – уже начавшая полнеть смуглянка в длинном цветастом халате – какая-то вся взъерошенная, словно курица, за которой гонялся петух… Он поздоровался с ней и без долгих предисловий произнёс:

– Послушай, Галя, а что это ты там наплела моей Кате?

Она приложила ладонь к сердцу и с удивлением округлила глаза:

– Я? Твоей Кате? О чём ты?

Казалось, ее изумлению не будет предела.

– Кончай ломать комедию, – сказал он. – Ты заявилась к ней и сказала, что видела, как я отплясывал с какой-то рыжей шалавой в ночном кабаке.

Она села на краешек стула и сокрушенно качнула головой.

– Вот, Зоя Космодемьянская, а!? Сдала, сдала подругу! Со всеми потрохами! Я ж ей, как своей самой наилучшей подруге, по секрету сказала, а она…

– И что же ты ей там наболтала? – строго осведомился Валентин. – Признавайся, давай.

– Да ничего такого, – заюлила кума и сдвинула плечами с видом невинного ангелочка. – Просто решила предостеречь ее, чтобы она была начеку. Ведь всякое в жизни случается, не так ли? – и посмотрела на мужа – как кипятком обдала: – И уж кому, кому, как не тебе это знать… кобелина проклятая!

– Это к делу не относится, – строго сказал Валентин и нахмурился. – Ты ближе к теме давай.

Галина приложила ладонь к сердцу – похоже, этот жест у нее был отработан до звона – вздохнула, широко округлила глаза и начала ходить кругами:

– Коля, ты ж только не подумай ничего худого! Ты ж знаешь, как я к тебе отношусь и как я тебя уважаю! Но Катя – моя самая близкая подруга. И что же мне оставалось делать, когда я увидела, как у неё над головой сгущаются тучи? Ну, ты сам понимаешь, как это бывает, не так ли, и не мне тебе об этом говорить…

– О чём это ты?

Она пошевелила пальцами:

– Коля, ну посмотри на себя в зеркало. Ведь ты же парень не промах, не так ли? Все при тебе. Да если бы я не была замужем за этим обормотом – скажу честно – я б сама на тебя глаз положила.

– Я те положу! – протянул Валентин. – Я те так положу, что вообще без глаз останешься.

– И что мне оставалось делать, Коля? – жалобно тянула Галина, не обращая внимания на слова мужа. – Подумай сам. Я ж с самыми благими намерениями… только чтобы обезопасить подругу… Ведь знаешь, как говорят? «Предупреждена – значить вооружена».

– Ладно, Галя, кончай городить огороды, – прервал ее Николай. – Ты, конкретно ты, видела, как я выплясывал с этой женщиной в ночном кабаке?

Она недоуменно захлопала глазами, замотала головой, и ее ладонь привычным жестом возлегла на сердце.

– Я?.. Нет! Чего не было – того не было. Врать не стану!

– Так откуда же у тебя тогда взялась эта информация?

– Так апостол Вася сказал.

– Это тот, у которого жена фригидная? – уточнил Валентин.

– А тебе-то что до того?

– Значит, тот, – уверенно пробасил Сорокин.

– А он откуда взял эту байку? – спросил Караулов. – И с чего это он вдруг стал обсуждать с тобой мои дела? У него что, других тем не было?

– А я почем знаю? – Галина сдвинула плечами. – Так, к разговору пришлось… Ты ж знаешь, какое это трепло… Говорит, что якобы люди видели, как ты зажигал в кабаке с какой-то шикарной блондинкой – да так, что всем чертям жарко было. А кто это ему наплел – я и понятию не имею.

Пожалуй, в этом доме ему делать было больше нечего. Он распрощался с кумовьями и вышел во двор. Начинало уже смеркаться. Караулов посмотрел на часы. Если он отправится сейчас к этому пустомеле, то, возможно, застанет его дома. Хотя это – не факт.

Дома пустомели не оказалось.

Он потоптался немного у его калитки, за которой виднелась узкая, как бойница, хата с дощатой голубятней на крыше, и пошёл назад, сторону Корабельной площади, решив зайти к нему завтра с утра пораньше. Он уже почти дошел до круга, когда увидел, как навстречу ему топает Вася Кифа собственной персоной. Не надо было быть особым провидцем, чтобы увидеть даже и в вечернем полумраке, скупо освещаемом желтыми глазками уличных фонарей, что Вася был подшофе.

Узрев Караулова, он расплылся в блаженной улыбке (ибо хороший собеседник – это было как раз то, чего ему сейчас так остро не доставало) и развел руки (не для объятий ли и поцелуев?) Не доходя до Караулова двух шагов, он отвел правую руку назад, далеко за спину, и уже оттуда, с широкого и длинного размаха, ударил своей ладонью ему в ладонь.

Длани мужчин сцепились, как два краба. Вася долго тряс руку Караулова и радостно смеялся. (Еще бы! Такая удача! Свежий слушатель!) Он был до того счастлив, что даже слезы умиления проступили на его жгучих, глубоко посаженных очах. Другой рукой Апостол похлопывал Караулова по плечу, слегка при этом пошатываясь.

– Привет, старина! – восклицал он в преизбытке дружественных чувств. – Сто лет тебя не видел! И каким это ветром тебя занесло в наши края?

– К тебе приходил, – сказал Караулов, высвобождая руку из его цепкой ладони. – А тебя дома не оказалось.

– Так я же дома почти и не бываю! – радостно сообщил Вася и, таинственно поманив к себе Караулова пальцем, заявил с веселым смешком: – Я же свою лярву выгнал из дому к едрене-фене! И теперь казакую! Ха-ха!

Он замигал блестящими глазами, растягивая рот в длинной улыбке и, приставив кончики пальцев к впалой груди, продолжал:

– Только это – строго, между нами, старина. Говорю тебе, как мужик мужику. Она же у меня – ни рыба, ни мясо. Понимаешь? Лежит под тобой, как покойница в морге – разве что еще свечку в руках не держит. И – ноль эмоций. А у меня ж, старина, гормоны играют, как черти! Ты ведь понимать это должен. Так я нашел себе одну молодицу… Огонь баба!

О том, что у него жена фригидная, Апостол звонил на всех углах. Разве что еще объявления на столбах не расклеивал. Теперь он снова уселся на своего любимого конька. Ему и в голову не приходило поинтересоваться у Караулова, зачем он к нему пришел. Но вот эта тема иссякла, и он перешел к следующей.

– А дружбана своего, Хемингуэя, ты давно видел? Он же у меня, сволочь такая, подругу отбил!

– Как раз сегодня и видел.

– И как он там?

– Нормально.

– А ты что, по делам к нему заходил, или так?

– Компьютер его оживлял.

– Ну и как? Оживил?

– Ага.

– Ну да, ты же программист! Конечно! А я ж в этих делал – ни бум-бум, – радостно хихикая, сообщил Кифа, – ни в зуб ногой! Это ж какую надо голову иметь, чтобы в таких делах шарить, а!

Вася воздел руки – где-то на ширину ящика для укладки овощей.

– Большую, – согласился с ним Караулов. – Как у медведя.

– А как там программисты сейчас, хорошо заколачивают? – спросил Вася и впился в Караулова жгучими любопытными глазами.

– По-всякому бывает… Кто как…

– А ты что, учился этому где-то?

– Да.

– Где?

– На курсах кройки и шиться.

Он черпал из него информацию полными ведрами, словно агент ЦРУ. Лицо у него было цвета старой, давно не чищенной меди, ибо он был человек системный, то есть пьющий систематически.

– А куму свою ты давно видел?

– А вот по этому поводу, Вася, я к тебе как раз и пришёл. Что это ты там ей напел недавно, будто бы видел, как я отплясывал с какой-то блондинкой в ночном кабаке?

– Кто, я? – Кифа пристал пальцы к груди и удивленно уставился на Караулова.

– Ты, Вася. Ты.

– А! Да! – Апостол хлопнул себя ладонью по лбу. – Да, да… Припоминаю… Было дело…

Он потер пальцами лоб.

– Ну?

– А что тут такого военного, Колёк, – сказал Кифа, пожимая плечами, – я что-то не догоню? Ну, встретились мы с твоей кумой сегодня возле рынка, потолковали о том, о сем. Словом, по слову, хреном по столу, разговор зашел о тебе. Ну, я ей и говорю: а Колек-то, кум твой, оказывается, – орёл! Так зажигал недавно в кабаке с какой белобрысой кралей, что всем чертям жарко стало.

– И к чему ты это ей ляпнул?

– Да так, к слову, пришлось. Надо же было о чём-то говорить.

– Понятно… Значит, ты видел, как я танцевал с некой дамой в ночном кабаке? Так?

– Нет. – Кифа помахал пальцем у своего носа. Лицо у него стало очень строгим. – Чего не видел – того не видел, брехать не стану. Но, ты же сам знаешь, Колёк, слухами земля полнится.

– И откуда у тебя эта информация?

– Так Эрнест же, дружбан твой, мне об этом и рассказал.

– Точно? Ты ничего не путаешь?

– Во! Зуб даю! – Для подтверждения своих слов, Кифа ударил себя кулаком в грудь. – Мамой клянусь! Ты же знаешь меня, Колёк. И я тебя сто лет знаю. Мы оба знаем друг друга тысячу лет. Скажи мне, я брехал когда-нибудь?

Караулов решил подыграть ему для пользы дела:

– Нет.

– Я честность люблю, – заявил Кифа. – Понимаешь, Колёк, честность! И сам же за нее и страдаю… Да если бы не моя честность и мое благородство…

– Слушай, Вася, давай ближе к теме.

– Так я ж тебе и толкую. Встретились мы как-то с Эрнестом на Суворовской. В общем, словом по слову, хреном по столу, я у него и пытаю: «А как там дружбан твой, Колёк, поживает? Что-то давненько я его видел?» А он мне в ответ: «Да ничего, живет помаленьку». Я ему ставлю вопрос шире: «А как там у него в семье дела обстоят? Все путем? С женой ещё не развелся?» «Да, нет, отвечает, живут нормально». А потом и говорит мне: слыхал я, мол, что он недавно так выплясывал с какой-то белокурой дамой в кабаке, что все там на ушах стояли!»

Этой ночью Караулов вынужден был спать на диванчике, ибо жена опустила железный занавес у их супружеского ложа – шла холодная война. А утром он уже сидел в одной из комнат трехэтажного дома у своего приятеля Эрнеста Бессонова по прозвищу Хемингуэй, пил кофе и говорил:

– … и сия ниточка привела меня к тебе. Апостол клянется, что он узнал всё это от тебя и затем передал по эстафете моей куме. Та подхватила эту лабуду и принесла моей жене, и она устроила мне обструкцию. Сейчас у нас такие отношения, как у СССР и Америки в период Карибского кризиса. И разрядки пока не предвидится. Так что удружил ты мне, старина, нечего сказать… удружил… по полной программе…

– Погоди, погоди, дай-ка вспомнить…

Эрнест нахмурился.

Бородка у него и впрямь была, как у писателя Хемингуэя. Да и имя соответствовало. Впрочем, книг он не писал – занимался куда более прозаическим делом – недвижимостью. Тоже, своего рода, художество. Если судить по трехэтажному особняку, который он вымахал, трудясь на этой ниве, брокеры – если они с головой, конечно, – заколачивали не меньше программистов.

Эрнест поднял палец вверх:

– Слушай!

Караулов впился в приятеля внимательным взглядом.

– А помнишь, как где-то с месяц тому назад мы встретились с тобой у ЦУМа? Я ещё тогда со своей племянницей, Соней был, и познакомил её с тобою?

– Ну, и?

– Так вот, когда мы разошлись, она и говорит мне: «А я твоего друга уже раньше видела». И рассказала мне, как ты вытанцовывал с какой-то блондинкой в каком-то кафе. А потом я встретил этого Штирлица на Суворова, и он давай из меня, как клещами, вытягивать информацию о тебе. И тут у меня в голове как будто что-то щелкнуло. И я, сам не знаю зачем, – так, без всякой задней мысли, просто для поддержания разговора, и говорю ему: А Колёк-то у нас, оказывается – ого-го! Казанова! Недавно так выплясывал в кабаке с одной блондинкой – Влад Яма отдыхает!

– Значит, первоисточник этой инсайдерской информации – твоя племянница Соня? – подытожил Караулов. – Давай, звони ей!

Итак, дело о таинственной блондинке близилось к завершению. Караулов сгорал от нетерпения и любопытства: еще немного, и эта головоломка будет разрешена.

Часов в десять с копейками друзья сидели в кафе «Кот на крыше». В это время оно пустовало, и они расположились за одним из двух небольших столиков, стоящих супротив окон за бежевой перегородкой, отделяющей эту тихую гавань от основного зала. Плыла легкая музыка – что-то восточное, со щебетанием птичек и журчанием ручейка, как в кабинете у психолога, проводящего сеанс релаксации. На подоконниках, в глиняных горшках, зеленели пышные деревца и рядом с ними, словно сторожа, сидели на задних лапах долговязые керамические коты – так, что их острые длинные уши почти достигали золотистых гардин. Еще один кот занял позицию на полу, между окон. Эта святая троица – а ведь коты являлись божествами у многих народов – создавала ауру домашнего уюта и покоя.

Вскоре явилась Соня, подошла к их столику и подняла ладонь с очаровательной улыбкой:

– Чао!

Девушка опустилась на свободный стул возле Эрнеста, мило дунула себе под бровь на выбившийся локон и спросила:

– В чем дело, дядя Эрнест? Ты зачем меня позвал?

От неё пахло тонкими духами. Голос был приятный, наружность – тоже. Одета Соня была не то, чтобы хиппово, но с явной тенденцией не выделятся из модной струи: серебристые, плотно облегающие джинсы с прорехами и золотистый топик с парой изумрудных глаз на упругой груди. Губки пухлые, умело подведенные, на румяных щечках играют милые ямочки. В общем, не девочка, а загляденье. Эрнест сказал ему по дороге, что ей семнадцать лет. Он заказал своей племяннице кофе и, когда заказ был принесен, приступил к делу:

– Послушай, Соня, ты помнишь, что когда-то я тебя знакомил с Николаем Васильевичем? – он шевельнул большим отогнутым пальцем в сторону Караулова. – А ты сказала мне потом, что видела, как он танцевал с какой-то блондинкой в кафе?

– Ну? – она округлила невинные глазки. – И что с того?

– А где это было, ты не припомнишь?

– В Райском уголке.

– А это точно? Ты ничего не попутала?

– Вот еще, – Соня обиженно надула губки. – Что же я, по-твоему, совсем уже дурочка?

Эрнест приподнял ладонь и, миролюбиво покачивая ею в воздухе, сказал:

– Никто этого и не говорит. Но, может быть, ты просто обозналась?

– А сам-то ты веришь в это? – возразила Соня с иронической улыбкой и посмотрела на Караулова взглядом женщины, а не подростка. – Такого ни с кем не спутаешь… И, к тому же, он там так зажигал…

– А это точно был я? – все же усомнился Караулов.

– А кто же еще? И, к тому же, я вас сфотографировала на свой смартфон. Если не верите – то посмотрите сами.

Она извлекла из сумочки смартфон, поколдовала над ним и протянула его дяде. Эрнест взял телефон, бросил взгляд на экран и губы его растянулись в благодушной улыбке. Затем передал мобильник Николаю. Караулов посмотрел на дисплей, и все его сомнения развеялись, как дым: на экране был запечатлен он. И причем, именно в райском уголке, и именно с очаровательной блондинкой…

Финальная часть этой истории такова.

Ясный воскресный день сентября. Катя стоит с утюгом у стола в светлой комнате и гладит колготки дочери. Появляется Николай. Он держит в руке синюю папку.

Весь вид Екатерины Карауловой свидетельствует о том, что она начеку, ее так просто не проведешь, и ее душевное состояние можно охарактеризовать словами из песни: «Тучи над городом встали, в воздухе пахнет грозой».

Караулов приближается к жене и говорит:

– А я все-таки напал на след этой таинственной блондинки! И у меня даже есть ее фотографии. Хочешь посмотреть?

– Нет, – сухо отвечает жена.

– А ты все-таки глянь… – с этими словами Николай отдвигает в сторону колготки дочери, достает из папки фотографии и раскладывает их на столе. – Возможно, они ещё пригодятся нам для семейного фотоальбома.

Екатерина Караулова бросает взгляд на фотографии.

– Так это же я! – удивленно восклицает она. 

Николай сосредоточенно хмурит брови, якобы силясь что-то припомнить.

– А ну-ка, напомни мне, Катя, какими ты там эпитетами характеризовала эту блондинку? Я что-то уже подзабыл…

– Где ты их взял?!

– А помнишь, моя радость, как два месяца тому назад ты уговорила меня пойти в «Райский уголок» на именины кумы? Я отбрыкивался тогда, как только мог, но ты же меня уломала. И я пошел с тобой, потому что знал: если я этого не сделаю, ты будешь мне помнить это до конца моей жизни. Ну так вот, там была одна девушка, по имени Соня. И эта Соня, волею небес, оказалась племянницей Эрнеста. Она-то и сфоткала нас на мобильный. А сегодня мы с Эрнестом встретились с Соней, я закачал эти фотки на свой телефон, а потом распечатал их в одной шарашке. А теперь слушай дальше, моя прелесть. Однажды я встретил Эрнеста в городе с этой девочкой, и он познакомил меня с ней. А когда мы расстались, она заявила ему, что видела, как лихо я отплясывал в одном кафе с некой шикарной блондинкой. А затем звезды сошлись так, что этот чертов Хемингуэй повстречал на Суворова Васю Апостола. И Хем – просто так, без всякой задней мысли, как он мне объяснял, а просто для поддержания разговора, выдал ему на-гора эту информацию. И вот вчера Вася Апостол увидел твою куму и поделился с ней этой новостью – потому что, как он сказал, слухами земля полнится, и ему надо было с ней о чём-то говорить. Кума немедля подхватила эстафетную палочку и на всех парах помчалась к тебе, чтобы предостеречь: мол, предупреждена – значит вооружена!

Ему не хотелось добивать жену, и все-таки он не удержался:

– Вот оно и выходит, что куда ни кинь – всюду клин. Не пойди я тогда с тобой в «Райский уголок» – тут бы мне и краны. Пошел – и опять попал на минное поле. В общем – по-любому виноват.

Он оставил ее любоваться фотографиями, а сам пошел на кухню.

Николай хлебал из тарелки вчерашний борщ, когда раздались ее тихие шаги, однако он головы не поднял. Она приблизилась к нему, уселась рядышком на стул и виновато заглянула ему в лицо. Потом робко положила ему на плечо ладошку – пришла мириться.

Я собирался перейти улицу, когда на ней появился свадебный кортеж. За стеклом головной машины, украшенной розовыми шарами и лентами, промелькнуло лицо жениха – моего давнего знакомца. Когда машины умчались, я перешел улицу и потопал своей дорогой. И вспомнился мне отчего-то такой анекдот. 

Однажды поспорили поп и атеист о Боге.

Атеист говорит:

– Бога нет.

– Как это нет? – возразил поп. – А как ты объяснишь тогда хотя бы такой случай? Взобрался человек на колокольню, перекрестился и прыгнул вниз. Потом встал, отряхнулся, и пошел себе с миром. Это ль не божье чудо?

– Нет, – ответил атеист. – Это случайность.

– Ну, хорошо, – убеждает его поп. – Взобрался человек на колокольню во второй раз, перекрестился и – прыг-скок вниз! А потом встал и пошел себе как ни в чем ни бывало. Это что? Не божье чудо?

– Нет, – говорит атеист. – Это совпадение.

– Ладно! – не на шутку горячится поп. – Взобрался человек на колокольню в третий раз! Помолился всем святым угодникам, и снова сиганул вниз! А потом встал – живее всех живых – и двинулся своей дорогой!  

– А это, – объясняет ему атеист, – уже закономерность.

Этот жених напомнил мне того чудака из этого анекдота.

Когда он неудачно женился в первый раз – это можно было бы истолковать как случайность. Второй неудавшийся брак можно было списать на совпадение. Однако с той поры, как его семейная жизнь дала трещину и в третий, и в четвертый раз, начала прослеживаться уже печальная закономерность. 

25 марта 2012 г.

От автора:

Эта анекдотическая история придумана мною от начала и до конца, так что не стоит докапываться до её истоков, хотя они, безусловно, есть. Читайте её, как вы читали бы какую-нибудь выдумку барона Мюнхгаузена. Но, быть может, за придуманной мною фабулой, вдруг нет-нет, да и мелькнёт живое лицо, встреченное Вами на Вашем жизненном пути.

1

Старожилы города Херсона еще помнят, наверное, старую балку по улице Колодезной, делившую город на две части: центр и Забалку¹.

Балка эта была метров пяти шириной, а в глубину превышала рост высокого мужчины. Во время ливней она принимала в себя дождевые воды со всех окрестных улиц и превращалась в мутный бурный поток, который впадал в реку Кошевую возле моста, соединявшего город с Островом.

В прохладные дни по дну балки струился мелкий вонючий ручеек, а в летний зной она пересыхала. Босоногая пацанва любила устраивать здесь свои игры, а рыбаки – копать дождевых червей.

Старые люди рассказывали, что некогда на месте улицы протекала река, и что наши предки плавали по ней в лодках. Ныне по ее обнажившимся берегам беспорядочно рассыпаны разнокалиберные домики, и исторически сложилось так, что самая широкая часть улицы тянулась вдоль правого «берега», а ближе к левому петляла балка. За балкой, до заборов, еще оставалось довольно места, чтобы там могла проехать легковушка – но только в одну сторону: разминуться с другим автомобилем было уже невозможно.

Летними вечерами, когда от заборов ложилась прохладная тень, древние бабули выносили из домов скамеечки, усаживались на них возле калиток и, лузгая семечки, вели неспешные беседы у мирно жучащей балки, прозванной в народе Вонючкой. С наступлением темноты, мальчишки разжигали костры, чтобы разогнать докучливых комаров, и собаки, весь день грозными сворами рыскавшие по пыльной дороге, разбредались по своим дворам… Жизнь на улице Колодезной струилась неспешно, как и вода в сточной канаве.

Посмотришь иной раз на эту Тмутаракань, и вдруг залетит в голову шальная идея.

Эх, была бы волшебная палочка! Махнуть бы ей – и превратилась бы эта улица в сказочный луна-парк, с вековыми каштанами, липами и каруселями; а по склонам тянулись бы к небу отели и переливались бы разноцветными огнями вывески бесчисленных кафе. И плавали бы по каналу с чистой прозрачной водой в нарядных гондолах влюбленные пары, как в старой доброй Венеции…

И, может быть, кому-то там, на кремлевском Олимпе, и впрямь пришла в голову подобная мысль. И где-то среди партийных небожителей было принято мудрое решение² – балку, которая находилась в явно антисанитарном состоянии, зарыть, а параллельно с ней вырыть знатную этакую траншею и уложить в неё огромную канализационную трубу для сточных вод. А весь этот «Шанхай», что ютился на Колодезной, снести к едрёной бабушке. Людей же переселить в новые благоустроенные квартиры. Улицу расчистить, выпрямить, и на месте прежних развалюх соорудить нечто грандиозное, что-нибудь типа Аллеи Славы – но что именно, этого не знал никто.

И работа закипела. Нагнали экскаваторов, КАМАЗов… Одни зарывали балку, другие рыли нечто вроде Беломорканала. Завезли трубы диаметром почти в человеческий рост, уложили их в траншею, сверху насыпали огромный пласт земли (для усадки) сверху дали еще толстое щебеночное покрытие и, наконец, закатали все это асфальтом.

На этом стройка века была завершена.

И в итоге почему-то вышло так, что насыпь в конце Колодезной задралась по отношению к заборам с правой стороны приблизительно на полметра, а с левой – так и на целых полтора. И, таким образом, ворота жителей, обитавших за балкой, оказались как бы в длиннющем окопе, хотя войны и не предвиделось.

Почему вышла такая комиссия – никто уразуметь не мог, однако кем-то всезнающим был пущен слушок: мол, строители дали промашку и уложили трубы с уклоном в обратную сторону. И теперь жди, дескать, что при хорошем дождике вода хлынет из ливневых стоков наружу и затопит окрестные дома!

Слух этот в свое время наделал немало шороху, но, впрочем, не подтвердился. Уклон, как ему и положено быть, сделали правильно, в сторону реки Кошевой, куда теперь и стекали канализационные стоки.

Вони от этого на улице, впрочем, меньше не стало, а, пожалуй, что завоняло и еще сильней. Ибо если до прокладки трубы окрестные жители, чтоб далеко не ходить, высыпали мусор прямо в балку, то теперь они стали вываливать его у ливневых стоков. Причем в советские времена за подобные фокусы могли прищучить, и потому мусор сыпали в канаву с опаской, под покровом темноты. Однако же с приходом прогрессивных демократических сил все поменялось, и свободные граждане в свободной стране стали выбрасывать мусор на улицу, уже никого не боясь, среди бела дня. В итоге у ливнёвок с покореженными и изломанными решетками выросли кучи сора, тут и там валялись дохлые коты и собаки, и бетонные амбразуры сточных труб зияли перед горожанами, как врата ада, в которые не отважился бы спуститься и сам Данте.

На этой-то славной улице, шагах в трехстах от Корабельной Площади, стоит, за рукотворным бруствером, старая мазанка, с незапамятных времен принадлежавшая семейству Самсоновых. В начале девяностых годов, после смерти Полины Никитичны Самсоновой, она перешла во владение к ее детям: Василию Семеновичу Самсонову и Тамаре Семеновне Самсоновой.

Вступив во владение наследством, брат с сестрой разделили дом в равных долях: одна половина отошла Василию Семеновичу, а другая – его сестре, Тамаре Семеновне. Так что хату, хочешь не хочешь, пришлось перегородить кирпичным простенком, а дверной проем, попавший на границу их домовладения, замуровать и прорубить два новых входа – один на левом, а другой на правом крыле хаты. При этом Василий Семенович поселился с левой стороны хатынки³, а его сестра – с правой. Двор же, на первых порах, так и оставался общим, и это служило поводом для постоянных раздоров. Ведь Томка, хоть и была родной сестрой Василия Семёновича, – а, некуда правды деть, была штучка еще та! то бросит окурок на ЕГО территорию, то развесит свои трусы на ЕГО участке бельевой веревки! Так что двор тоже пришлось перегородить.

Но не прошло и года после их размежевания, как Томке, (здрасьте!) «замандюрилось» развестись со своим хахалем, укатить в Америку, а свою часть наследства – продать. И хотя Василий Семенович, как ближайший родич, и вел с ней переговоры насчет выкупа ее доли, столковаться им так и не удалось: сестра заломила такую несусветную цену, что его чуть кондрашка не хватил.

И уплыла Томкина часть домовладения к чужим людям…

Василий Семёнович и до этого был с сестрой на ножах, а уж после такого плевка в его душу (Драть такие деньги – и с кого? С родного брата!) эта газетная б-дь была навечно занесена им в списки его самых заклятых врагов.

Ненависть к сестре-«американке» (чтоб ей сдохнуть там, в своей поганой Америке!) автоматически перенеслась и на новых жильцов, которые отвалили «этой сучке» всю сумму, копейка в копейку, в то время как он рассчитывал выдержать паузу и цену таки сбить.

И повел Василий Семенович против новых хозяев за левым забором партизанскую войну. И таки одержал блистательную победу: жильцы продержались около года, а затем капитулировали и дом продали. Следующие хозяева тоже удержались не долго. И, таким образом, Томкина часть домовладения переходила из рук в руки, как власть в «Малиновке», после чего участок выкупил некий бизнесмен, Юрий Николаевич Толкачёв. Этот «козёл» вымахал вдоль забора Самсона авто мастерскую, а для того, чтобы машины могли в нее заезжать (ведь не станут же они перелетать через канаву на крыльях) построил подъемный мосток, ставший впоследствии причиной неугасимого конфликта.

И стали, к негодованию Василия Семёновича, в этой автомастерской деньгу лопатой грести, словно на Клондайке! И, причем не какой-нибудь там, а совковой!

В день на ремонт наезжало иной раз до десятка машин, в основном на регулировку развала-схождения колес и ремонт ходовой части. И даже по самым скромным подсчетам Василия Семёновича, производимым им на калькуляторе, получались такие суммы, что можно было просто обалдеть.

А ведь и он бы мог выгнать автомастерскую на этом месте и загребать бабки не хуже этих босяков! Если бы, конечно, эта американская б-ядь, его сестрица (будь она трижды неладна!) продала бы ему участок по братской цене. И теперь, из-за её жлобства, он оказался на этом узеньком плацдарме, зажатый с двух сторон вражескими заборами, словно в кривом чулке. Ибо и с другой стороны забора обстановка была напряженной. Там проживал некий Федор Иванович Люлька по прозвищу Полковник. И этот полковник (тот еще жук!) держал свиней! А где свиньи – там и крысы, не так ли? Вот потому-то Самсоновы и были с ним в контрах. Хотя, впрочем, война между «Самсоном» и «Полковником» была не постоянной. Временами она достигала накала Сталинградской битвы, затем ослабевала, и между враждующими сторонами заключались как бы некие пакты о ненападении, подкрепляемые обильными возлияниями и клятвами в вечной любви, нерушимой дружбе и верности. А с появлением автомастерской по другую сторону забора на бывшей сестринской делянке – и к созданию союзнической антилевозаборной коалиции.

Что же касается тыла, то и там ситуация была аховой, ибо с этой стороны над его двориком нависала отвесная глиняная круча, и вконец обнаглевший сосед лил с нее помои прямо ему во двор. Круча была недосягаема даже и для такого бывалого альпиниста, каковым, вне всякого сомнения, являлся Василий Семёнович. Да и, к тому же, обнесена с краю металлической решеткой, поверх которой шла ещё, вдобавок, и колючая проволока, словно над забором тюрьмы. И даже камень, брошенный изо всей удалой мощи Василия Семеновича, не долетал и до середины горы. Вот потому-то нашему герою только и оставалось, что грозно махать соседу снизу кулаками и материться. После чего сосед отвязывал двух огромных Рокфеллеров, и они, набрасываясь на решетку, начинали гавкать на Василия Семёновича и его добрую женушку.

Кстати, о женушке Василия Семёновича необходимо сказать особо несколько отдельных слов. Звали её Алёной Леонидовной, и была она женщиной очень нервической и раздражительной: на её расшатанной психике сказывались годы плотного общения с детьми, которых она именовала не иначе как уродами и босяками, ибо Самсонова, до выхода на пенсию, работала учительницей младших классов в школе №2. Этот тяжкий труд, сравнимый, быть может, по своей напряженности лишь с работой шахтера, основательно подорвал её здоровье. Вот потому-то в свои 53 года она выглядела уже полновесной старухой, тощей, злобной и сварливой, с лицом желчным и как бы омертвелым – уже как бы готовой прямо сейчас лечь в гроб.

В один из дней ноября, едва над крышами домов занялся мутный рассвет, Самсонова вооружилась палкой, уселась на пороге своей хаты и стала методично стучать по дну перевернутого корыта: «бом! бом! бом!».

Одета она была по-домашнему: на голове – платок-колпак в стиле: «Прощай, молодость!», надвинутый на колкие глаза; на ногах бесформенные чуни-шаркуны и толстые колготы. Юбка и душегрейка – в виде прямоугольников, выдержанных в строгих траурных тонах, были способны очаровать поклонников Казимира Малевича.

Часам к десяти блеснуло солнышко, и в природе все как-то сразу просветлело. Однако Алёна Леонидовна, похоже, не замечала, ни прояснившегося неба, ни нежной прелести этого погожего утра. Она продолжала упрямо бомбить в корыто: «Бом, бом, бом…»

Звуки выходили глухими, размеренными и безрадостными; они плыли в осеннем воздухе, как предвестники чего-то нездорового и темного, лившегося из самих недр ее омертвевшей души.

Из хаты вышел Василий Семенович и грубоватым голосом хозяина заговорил с дворнягой, лежащей в будке, потому что с женой ему говорить было не о чем.

– Ну, шо? Лежишь, га? – он покачал головой. – Я ж тоби таку здорову ляжку дав – а ты лежишь! Ах, ты ж, тварь такая!

С этими словами хозяин пнул собаку в морду ботинком на толстой подошве, проявляя, таким образом, свою ласку.

И все-таки общения с женой избежать не удалось.

– Ты, когда мне уже веревку купишь, га? – спросила Алёна Леонидовна, делая небольшую паузу в своей игре на перевернутом корыте. – Уже вторую неделю обещаешь – а воз и нынче там.

– Та шо, у меня дел других больше нэмае, чи шо? – солидным басом ответил Самсонов.

– У, зараза! – заворчала жена. – Ему бы только баньки заливать! А мне белье повесить не на что! И ковры повыбивать надо…

– Да куплю уже, куплю, – тягуче забасил муж. – Не пыхти.

Ростом он был с ноготок, вместе с вязанной шапкой с помпоном, телосложения хлипкого, однако из гортани его исходил густой бас – как у комедианта Зеленского. Правая рука Алёны Леонидовны затекла, и она переняла колотушку в левую:

«Бом, бом, бом…»

Небрежно вышагивая в такт этой музыкальной композиции, Самсонов сошел по кирпичным ступенькам на нижний дворик, протопал по узенькой цементированной дорожке вдоль забора, за которым находились его недруги, и стал отпирать дверь в гараж.

Сколочен он был собственноручно Василием Семёновичем, и по своей архитектуре напоминал избушку на курьих ножках из русских народных сказок. С той, впрочем, лишь существенной разницей, что ни куриных лап, ни окон у гаража не было, и внутри его царила египетская тьма.

Протиснувшись мимо Рафика, Самсонов распахнул ворота, дабы осветить помещение. В это время его жена увидела чужого кота, вышагивающего по её забору с таким вальяжным видом, словно он был хозяином этих мест. Такое наглое поведение кота взбесило старую учительницу. Она схватила камень, валявшийся неподалеку от крыльца, и с истерическим криком: «Ах, ты ж, сволочь такая!» запустила им в чужака. Кот спрыгнул в соседний двор, а камень, просвистев над забором, звякнул во вражеское окно. Посыпались стекла. Алёна Леонидовна взяла за колотушку и снова принялась долдонить по корыту:

«Бом, бом, бом…»

Василий Семёнович завел свой Рафик, выехал за ворота и свернул направо.

Направо! Заметьте себе, это, люди добрые! И запишите в свой блокнот!

«Нема на вас Гитлера, гады такие!» – недобро прогудел Самсонов.

Будь его воля, он, разумеется, свернул бы в левую сторону и поехал бы прямиком по дороге у калиток домов. Но путь налево был перекрыт металлическим мостком. Сие хитроумное инженерное сооружение, построенное по принципу знаменитых разводных мостов Санкт-Петербурга, было перекинуто через канаву к бетонному пятачку перед воротами автомастерской. Было, впрочем, у мостка и конструктивное отличие от моста на Неве: он состоял всего из одной половинки, поднимающейся вверх при помощи противовеса, наподобие «журавля», который удерживался тросом за счет мускульной силы автослесаря. В опущенном состоянии мостик лежал на уровне лобового стекла Рафика, и пронырнуть под ним было совершенно невозможно. А поскольку семейство Самсоновых находилось со слесарями и с их начальником (с начальником особо!) в состоянии перманентной войны, сейчас мостик был не только не поднят, но еще и намертво приварен.

И приварен он был из-за зловредности этих гадов автослесарей. Ибо с тех пор, как они начали грести деньгу лопатой – обнаглели совсем. Дважды в этом году Василий Семенович сигналил пред мостиком почти по целых три минуты – и никто из них так и не выскочил из смотровой ямы, чтобы поднять мосток! Когда же это безобразие повторилось и в третий раз, его расшатанные нервы не выдержали. Он вылез из машины и, самолично подняв мостик, в гневе праведном перекусил кусачками трос! Вот тогда-то их начальничек (чтоб ему удавиться!) и распорядился приварить мост намертво!

Ну, да ничего, ладно… – злобно размышлял Василий Семёнович. – Ещё не вечер. Они еще попляшут! Теперь ЕГО ход! И уж он сделает его, не сомневайтесь в этом!

Сурово насупив брови, гроза филистимлян свернул направо. По желтому косому виражу он выполз на проезжую часть улицы, затем вылез из машины, закрыл ворота, снова уселся за руль и покатил в сторону Корабельной Площади.

Где-то до часу дня Самсонов развозил сигареты и баночное пиво, еще со вчерашнего дня лежавшие у него в багажнике, по разным торговым точкам. Покончив с делами, он вернулся назад, оставил машину на обочине дороги, вошел в дом, похлебал на кухне борщ, выпил кружку компота, опять вышел на улицу и стал звонить в калитку соседа – к Полковнику.

А уж коли он звонил полковнику – то, стало быть, топор войны был сейчас закопан и у них наступило перемирие. И даже не простое перемирие – но и самое настоящее, нерушимое мужское братство! И звонил Самсонов своему закадычному дружбану Полковнику по тайной договоренности, достигнутой ими вчера во время одной приватной беседы. И теперь от того, как Люлька справится со своим заданием, зависел весь успех операции.

Но вот и Люлька – знакомьтесь!

Перед вами – обрюзгший человек с отменным пузом, угрюмой красной рожей и пустыми водянистыми глазами. Ему за пятьдесят с гаком. Штаны у него, действительно, похожи на полковничьи: синего цвета, сужающиеся книзу, с узкими красными кантиками по бокам, на манер генеральских лампасов. Куртка не застегнута – очевидно, чтобы дать простор пузу, обтянутому цветастой рубахой. Пожав дружбану руку и не глядя по сторонам, Полковник направляется к Рафику. По кривому, как морские волны, асфальту автомобиль покатил в сторону площади Корабелов.

2

Если пересечь улицу Колодезную и подняться вверх, к центральной части города по одному из кривых и нелепых наших проулков, попадешь на улицу Подпольную. За нею рассеяны улочки, названия которых так или иначе связаны с историей революционного движения России: Советская, Декабристов, Орджоникидзе и им подобные. Так вот, за улицей 9 января тянется широкая улица с односторонним движением – Алексея Максимовича Горького, а на ней, наискосок драмтеатра, стоит строгое неприметное здание, на дверях которого красуется латунная табличка с надписью: «Хозяйственный суд Комсомольского района».

Около одиннадцати часов утра из дверей этого здания вышел человек с жёлтым портфелем – Юрий Николаевич Толкачев. Был он немного выше среднего роста, поджарый, с тонкими чертами лица и седой уже головой, на которой проглядывала небольшая проплешина.

Юрий Николаевич сошел с крылечка на тротуар, на секунду задумался и двинулся по улице Горького в сторону Карантинного Острова. Дойдя до старого почтамта, он свернул в один из зигзагообразных переулков, дошел до Колодезной и оказался у автомастерской. Едва его нога ступила на «капитанский мостик» (так слесаря в шутку называли мосток) как он тут же был атакован инспектором электросетей, дожидавшимся его прихода.

– Юрий Николаевич? – с любезной улыбочкой осведомился инспектор, держа под мышкой красную папку. – Ну, здравствуйте, здравствуйте…

– Добрый день, – кивнул Юрий Николаевич.

– Так что же это вы, Юрий Николаевич, – сокрушенно покачивая головой и ласково улыбаясь, полюбопытствовал визитер, – воруете электроэнергию, а? Ай-яй! Нехорошо! Нехорошо! Придется вас оштрафовать…

В модном костюмчике, с тонким интеллигентным лицом, он производил впечатление телевизионного журналиста, пришедшего взять интервью.

– А с чего это вы решили, будто бы я ворую электроэнергию? – удивился Толкачев.

– Ну, как же! как же! Я ведь не просто так, с бухты-барахты, к вам явился. К нам поступил сигнал… – он открыл папку, послюнявил пальцы, полистал листы, – от Самсонова Василия Семеновича, вашего соседа, и его супруги, Самсоновой Алёны Леонидовны. А также от гражданина Люльки Федора Ивановича. Эти граждане сигнализируют нам, что они видели, как вы накидываете на электропровод, идущий к вашему дому, самодельный отвод и подпитываетесь от него…

На мостик вышел моторист, Виталик. Услышав последнюю фразу инспектора, он не удержался от возгласа:

– Вот, гады, а!

На нем был синий комбинезон и тяжелые рабочие ботинки. Вид у моториста был внушительный: в плечах – косая сажень, а кулаки – словно пудовые гири. Вслед за ним на мостик неторопливо вышло еще несколько слесарей. Один из них лениво вытирал замасленные руки о штаны, другой вынул сигареты из кармана куртки и закурил. Оба стали прислушиваться к разговору.

– Ну, почему же гады? – возразил инспектор вежливым тоном. – Люди проявили свою гражданскую позицию… Просигнализировали нам, что вы тут занимаетесь воровством… подключаете болгарки, дрели, сварочный трансформатор и другое оборудование, минуя счетчик.

Тот слесарь, что курил, небрежно брякнул:

– Да брешут они все…

Он стрельнул сквозь зубы в канаву короткий презрительный плевок.

– Зачем же им брехать?

– А потому, шо их жаба задавила, – пояснил моторист. – Этот Самсон, что катает свои телеги, как тот Достоевский, уже всех тут достал. То в милицию стукнет, то в водоканал. Или налоговую полицию… А почему?

– Да? Почему? – лицо инспектора вытянулось: он был – само внимание.

– Да потому, что он когда-то втихаря калымил, занимаясь ремонтом тачек, а теперь все его клиенты перекочевали к нам. Вот он и бесится, сука.

– Ну, это к делу не подошьешь, – сказал инспектор, пожимая плечами. – Нам поступил сигнал – и мы обязаны на него отреагировать.

– Слышь, шеф, – забасил моторист, обращаясь к Юрию Николаевичу. – Если ты не положишь этому край – я сам отреагирую. Да так, что этому писаке мало не покажется. Этот козел вонючий уже совсем обнаглел! Сегодня утром прихожу на работу – глядь: а на мостике обглоданная голова свинья валяется, а рядом – куча насрана. Это же как понимать надо?

Слесари возбужденно загудели:

– Не, серьезно, Юрий Николаевич! Сколько ж можно эту гниду терпеть? Он кто тут у нас такой? Господь Бог?

– Допрыгается! Ох, допрыгается, ка-азлина! – с каким-то зловещим удовольствием протянул третий слесарь. – Подловим и так накостыляем – мало не покажется…

– А теперь обратите свои взоры сюда, – зарокотал моторист, торжественно вздымая указательный палец. – Поглядите-ка на нашу новую супер рекламу!

С этими словами он шагнул к распахнутым воротам и поочередно задвинул их створки. На зеленых воротах, по свежей, еще не успевшей как следует затвердеть, краске, было накарябано осколком красного кирпича:

«Жулики! Фармазоны!»

– Ну, как? Хороша реклама, а? – сказал моторист, отойдя от ворот, и широким взмахом руки, указывая на текст.

На капитанский мостик выступил слесарь по прозвищу Шустрячок – тот, что вытирал руки о штаны. О таких, как он, в народе говорят: «На все руки мастер». И блины испечь, и на баяне сыграть, и отремонтировать чего хочешь: хоть автомобиль, хоть телевизор, хоть холодильник – ему без разницы. Из подручных материалов могёт космический корабль собрать.

Приехал этот чудо-механик из села Великая Лепетиха. Был худощав, подвижен и слегка косил на левый глаз. Говорил на суржике, безбожно смешивая украинскую речь с русской. Здесь и женился, долго мыкался по квартирам, а потом сговорился с Юрием Николаевичем, что будет жить в его хате на горе и присматривать за автомастерской.

– Это шо ж такое на белом свете творится, га, Юрий Николаевич? – начал Шустрячок, возбужденно помигивая рыжими ресницами. – Это ж полный дурдом! Нам же учора кровь з носа як треба було поставить на ноги Мерс-Бенц Бегемота. Так, чи ни? Так… Ну, мы там кое шо по-шустрячку поелозили болгарской, шоб навести марафету. Так эта ж собака, Лёлька чокнутая на всю свою дурную башку, бегала, як та скажена шавка удоль всего забора и гавкала на нас: мол, ей турбинка спать не дает! А було ж тольки шесть часов вэчора, и мы шоркали совсем в другом краю мастерской. Так сегодня эта сучка шо учудила? Знает же, тварь такая, шо в мэнэ дытына мала в хате спит! И спецом взяла с рання колотушку, и давай ей по корыту гатить, биля викна. А потом взяла каменюку, зараза такая, та як жбурнэ его в шибку! А у меня ж під вікном люлька стоит. А в нэй дытына спит. Так всю люльку осколками и засыпало. Хорошо ж, хочь жинка тока-тока забрала доцю грудью кормить. А то бы, если б с моею доцей шось случилось – я ж бы потом эту паскуду вот этими вот руками, по шустрячку б, задавыв!

– Ладно, – сказал Юрий Николаевич, хмуря брови, – я с этим делом разберусь. И, если она не угомонится – приму меры.

– Какие? – усмехнулся Виталик. – Да разве ж это люди! Они ж нормальных слов не понимают.

– И что ты предлагаешь?

– А шо я предлагаю? Я предлагаю дать им по башке, вот что я предлагаю. Как товарищ Сталин товарищу Троцкому.

– Спокойно, товарищи! – подняв руку, призвал к порядку Юрий Николаевич. – Соблюдайте революционную выдержку и дисциплину. Как говорил товарищ Сталин: не поддавайтесь на провокации!

– И чем все это закончилось, га? – вступил в полемику Виталик, демонстрируя свою подкованность в вопросах истории. – Немцы доперли аж до Москвы. А если бы мы их тогда турнули сразу, как следует…

– Да, веселая у вас тут житуха… – заметил инспектор, почесывая за ухом. – Прямо, как на войне! Но все равно, мужики, я должен отреагировать и проверить вашу проводку.

– Да проверяйте, бога ради, – сказал Юрий Николаевич. – Нам скрывать нечего.

Они с инспектором направился к калитке, ведущей во двор. Тот слесарь, что курил, окликнул начальника:

– Юрий Николаевич! Мы ж забыли сказать! К вам же сегодня еще трое приходили по наколке Самсона: один из пожарки, и двое – из санэпидстанции. Они оставили у нас на столе свои предписания.

– А с психбольницы не приходили?

– Пока что нет.

– Ну, слава Богу…

Они вошли во двор, и минут через пять снова вышли на мостик. Инспектор заполнил какой-то бланк, в котором было зафиксировано, что на момент проверки нарушений выявлено не было. Юрий Николаевич подмахнул бумагу, и инспектор ушел восвояси. Юрий Николаевич вошел в кибитку к слесарям, забрал предписания, свернул их и сунул в карман куртки.

– Так что там с моей машиной? – спросил он. – Долго вы еще будете её мурыжить?

– Занимаемся, Юрий Николаевич, занимаемся. Вот только, по-шустрячку, закончим с тачкой Бегемота – и возьмемся за Вашу колымагу уже конкретно.

– Давайте… А не то я уже, наконец, возьмусь конкретно за вас – по полной программе.

Он озабоченно взглянул на часы:

– Так, сейчас я двигаю к Гаишникам – а как вернусь, разберемся, почем тут у нас помидоры.

– А что там такое стряслось? – поинтересовался Виталий.

– Да всё то же самое, – сказал Юрий Николаевич. – Этот… гмм… нехороший… очень человек накатал еще одну телегу насчет мостика. Чтоб мы тут не расслаблялись. И разослал ее веером во все инстанции: в ГАИ, милицию, Горисполком, Архитектуру…

– А в женскую баню? – спросил Виталик. – Туда ещё не посылал?

– Пока нет, – сказал Юрий Николаевич. – Но, надо полагать, скоро он этот промах исправит.

Моторист поднял на Толкачева удивленные глаза:

– Так у вас же с ГАИ все давно согласовано. И с главным архитектором тоже. Вы же сами нам документы показывали. Чего же они еще хотят?

– Вот узнаю – и расскажу.

– Так вы там объясните этим раздолбаям, что для машин предусмотрена проезжая часть дороги. А по пешеходной части ходят люди. Или для Самсона правила дорожного движения уже не писаны? С какой это стати он должен ездить на своей тачке под калитками у людей? А вдруг ребенок выскочит – и под колеса? Что тогда?

– Хорошо, – пообещал Юрий Николаевич, недовольно хмурясь. – Вот как назначат меня начальником ГАИ – так я тогда им все сразу и объясню.

1. То есть ту часть старого города, которая находилась уже за балкой.
2. А в ту пору все решения, принимаемые партией, бывали только мудрыми, и не иначе.
3. Если смотреть на нее с улицы.

Продолжение 2

Стоял чудесный теплый вечер, и Вася Ломакин со своими приятелями-однокурсниками пошел на танцы.

Уже цвели акации, и в благоуханном воздухе была растворена нежная истома весны. День таял, и солнце закатывалось за крыши домов – опускались сумерки.

На душе у наших друзей было светло, чисто и празднично. Ибо в молодости, когда ты силен, ловок и красив, каждый день являет собой праздник, а будущее кажется прекрасным и безоблачным.

По пути молодые люди заглянули в винный погребок по улице Рабочей. Вышли они оттуда с раскрасневшимися рожицами – праздник продолжался! 

А потом друзья плыли, в потоке гуляющей молодежи, словно в море корабли, по улице графа Суворова, не забывая при этом поглядывать на хорошеньких девушек. Достигнув конца улицы, они пересекли проспект адмирала Ушакова, упруго и легко взошли по гранитным ступеням в лепные ворота парка, носившего имя вождя мирового пролетариата – Владимира Ильича Ленина и, пройдя по его тенистой аллее метров двести, пришли к летней танцплощадке.

На бетонном пяточке, обнесенном пико-образной оградой, уже отплясывал народ. Друзья купили билеты в кассе и суверенной походкой завсегдатаев вошли в «Клетку». (Ибо так на местном  наречии называлось сие место отдыха советских граждан – студентов и рабочей молодежи).

Но здесь нам следует остановиться и сказать несколько слов о приятелях Васи Ломакина.  Их было трое.  Во-первых, Юра Король – спортивного вида, подтянутый и мускулистый парень с длинными, как у битлов, волосами и проникновенным магнетическим взором, способным растопить лед даже в сердце Снежной Королевы. Он очень хорошо исполнял  всякие дворовые песенки, аккомпанируя себе на семиструнной гитаре и, обладая живым темпераментом, частенько попадал во всякие удивительные истории. Затем – Жора Янсон, длинный, почти всегда прихихикивающий и мигающий искрящимися глазенками. Волосы у него были вьющиеся, как у Сергея Есенина, а лицо – с затаенной хитринкой. Это был самый неистощимый выдумщик из всей компании, и от него можно было ожидать каких угодно каверз. И, наконец, Даня Белоконь – худощавый, с продолговатой, как у пришельца из иных миров, тыквой-головой – разве что антенн на макушке не хватало. С первого взгляда он производил впечатление увальня – тюфяк тюфяком, но именно в нем-то как раз и таились самые блестящие актерские таланты.

Итак, друзья вошли к Клетку и расположились неподалеку от эстрады. Осмотрелись. На небольшом пространстве было собрано великое множество таких девушек, что «Хоч скачи у воду», как поется в одной популярной песенке. И все они пришли сюда отнюдь не для того, чтобы в шахматы поиграть.

Вася приметил одну миловидную девчушку с красивыми ножками (а на ножки он обращал внимание в первую очередь) и пригласил ее на танец.

Звучала плавная музыка, и певец пел нежную песенку. Девушка льнула к Васе в цветном полумраке, и он ощущал своей грудью ее теплое упругое тело, и дыхание его теснилось, и кровь гулко стучала в висках.

После этого танца он пригласил ее еще разок, а потом – снова. И во время этого танца он, наклонившись к ее ушку, шепнул:

– А как вас зовут?

Она вскинула на него свои ясные очи и с прелестной улыбкой сказала:

– Таня. А вас?

– Вася, – сказал он. И зачем-то брякнул ни к селу, ни к городу: – Очень приятно.

Ей, очевидно, было тоже очень приятно, ибо она радостно вздохнула и как-то по-матерински нежно улыбнулась.

И тут появились эти клоуны – Юрка Король и Жорик Янсон.

– Привет, Петя,– сказал Король, дружески хлопая Васю по плечу.

Вася хлопнул глазами и ничего не ответил.

– А я думаю, и куда это наш Петя подевался,– раскидывая руки и радостно мигая лакированными глазенками, произнес Янсон. – А он, оказывается, вот где окопался!

– Да пошли вы… – сказал Вася. ­

– Так вы Петя? – спросила его Таня с робкой улыбкой.

– Нет, я Вася, – сказал Вася.

– Вася? Какой Вася? – загудел Король своим сочным баритоном, способным растопить лед даже в сердце снежной королевы. – Что ты нам тут пургу гонишь?

– Опять зашифровался, а? – заулыбался Янсон, мигая глазенками. – Ну, ты и Штирлиц у нас, однако!

– Не слушай их, Таня, – сказал Вася. ­– Я с этими обормотами учусь в одной группе, вот они и решили поприкалываться.

– Так вы Вася? Или Петя? – уточнила Таня.

– Вася, конечно!

Янсон, не сдержав бурливших в нем эмоций, хлопнул себя рукой по бедру.

– Да какой же ты Вася? Какой же ты Вася, если ты – Петя?

Он полез в задний кармашек брюк, извлек из него маленькое зеркальце и поставил его перед Васиным лицом:

– Ну, видишь? – убеждал он его, хлопая ресницами. – Какой же ты Вася? Ведь ты же – вылитый Петя! Один к одному!

– Очень умно, да? – сказал Вася. – Прямо верх остроумия!

– Ладно,– сказал Янсон. – Раз ты продолжаешь упираться, как баран в новые ворота – сейчас я тебе докажу. Сейчас, погоди…

Он обернулся, поднял голову и поискал кого-то взглядом в толпе. Затем помахал рукой:

– Эй, Даня! Иди сюда!

Это, конечно же, тоже было элементом игры, частью заранее продуманной клоунады.

Даня приставил руку к груди и вопрошающе мотнул головой.

– Иди сюда, к нам! – крикнул ему Янсон. ­

Третий бутафор стал не спеша пробираться к друзьям, всем своим видом демонстрируя полное непонимание того, зачем он вдруг понадобился.

– Ну? Что такое? – спросил Даня, подойдя к баламутам.

Физиономия его вытянулась, и вся его нескладная долговязая фигура являла собою как бы оживший вопросительный знак.

– Скажи-ка нам,  Даня, – сказал Жора Янсон таинственным тоном, нацеливая палец в Васину грудь. ­– Кто это?

Даня мастерски изобразил недоумение на своем длинном глуповатом лице.

– Не понял…

– Ну, кто это такой? – заострил свой вопрос Жора.

– Как кто? – Даня сдвинул плечами. – Петя, кто же еще? Ты что, сам не видишь, что ли?

– Что и требовалось доказать,– подвел черту Жора Янсон.

– Да… – заметил Вася, качая головой. – Я вижу, лавры Вицина, Никулина и Моргунова не дают вам покоя…

Даня нахмурил лоб и поскреб за ухом, словно пытался разгадать какой-то кроссворд. Он спросил:

– А в чем дело, парни? Я что-то никак не могу въехать?

– Ну, ты же знаешь этого Казанову,– пояснил ему Король. – Вечно он девушкам лапшу на уши вешает. То он, видите ли, Витя, то Сережа, то Рома. А сейчас решил Васей заделаться. Но мы его на чистую воду вывели! Да, Таня?

– В общем, Штирлиц в тылу врага! – подытожил  Янсон. – Но теперь, братуха, твоя карта бита!

Помолов еще немного языками, пустомели удалились. Но, видимо, они все-таки заронили  семена сомнений в Таниной душе. Ибо позже, когда он провожал ее после танцев домой, и они шли по полутемной улочке, она спросила.

– Скажите, так кто же вы все-таки такой на самом деле? Вася, или Петя?

– Вася,–  сказал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. 

­– А мне почему-то кажется, что вы Петя,– задумчиво проронила Таня.

– Почему?

– Ну, не знаю…  Но мне кажется, что Петя вам как-то больше подходит.

– Ну, хорошо,– согласился с ней Вася. – Петя – так Петя. Пускай я буду Петя. 

Они пришли к ее общежитию. Стояла чудесная ночь, и им было очень хорошо вместе. Там, у подъезда, она позволила ему себя поцеловать, и сладкий вкус ее ласковых губ, казалось, проник в самое его сердце.

Расставаться не хотелось. Но общежитие закрывалось, и надо было расходиться, и он назначил ей свидание на следующий день.

– До завтра, Таня,– сказал он.

– До завтра, Петя, – ответила она, нежно улыбаясь.

Девушка вспорхнула по ступенькам в вестибюль подъезда, обернулась, махнула ему на прощанье рукой и скрылась за дверью.

Было за полночь. Последний троллейбус ушел, и ему ничего не оставалось, как топать в другой конец города пешком. Ровно пятьдесят пять минут ушло на то, чтобы он добрался до дома, и это при том, что он двигался с крейсерской скоростью.  

А дома его  ждала засада… 

Осторожно, очень осторожно он приоткрыл дверь и, как кот на мягких лапках, переступил порог своего жилища. Он вобрал голову в плечи, и… Вспыхнул свет. Перед ним стояла мама. Она была вооружена и очень опасна.

– А! Явился! – вскричала мама, потрясая веником. – Ах ты, Ирод окаянный! Ты посмотри, который уже час!

Он взглянул на настенные часы. Было четверть второго.

– Ну? И где это тебя до сих пор носит? – нападала мама. ­– Я тут уже вся извелась, вся на нервах сижу, как на дрожжах, не знаю, что и подумать! Совсем, совсем ты не жалеешь меня, Вася!

Сын с удивлением воззрился на мать:

– Какой Вася? Какой Вася? Ты что, не видишь, что я – Петя?

Это случилось в конце октября далекого уже теперь 1967 года.

Тосик шагал мимо здания судомеханического техникума своей смешной подпрыгивающей походкой с какой-то девчонкой. Первым сие великое чудо узрел Зубрун.

– Парни, глядите! – произнес он, стоя у окна.

Мы сгрудились около него, и с высоты второго этажа, на котором находилась наша комната, увидели эту поразительную картину.

– Ух, ты! – изумился Шпингалет. – Вот это да!

Лицо у него вытянулось, словно он увидел за окном космических пришельцев. И вот тогда-то с уст Симы-беллетриста и сорвалась эта фраза, ставшая впоследствии крылатой:

– Гляди-ка… Половой гигант!

С тех пор эта кличка намертво приклеилась к Тосику – как кожа к телу: «Половой гигант!»

Позже появились вариации: «Половой маньяк», «Половой гангстер» и прочие.

Причины этих саркастических выпадов в адрес Тосика коренились в его нескладном облике и чудаковатом характере – с одной стороны, и в нашем юношеском жестокосердии – с другой.

Вообразите себе такую картину: на каком-нибудь пустыре – израненная ворона, привязанная к колышку. А напротив нее – шайка сорванцов без Царя в голове, и они швыряют в нее камни, состязаясь в меткости. Так вот, израненная ворона – это и есть Тосик Лапкин. А безмозглые сорванцы – мы, его однокурсники.

Итак, привожу имена главных истязателей этой жертвы: Шпингалет, Сима-беллетрист, Витя Баюшки-баю, Емеля, Никита, и я – Иуда, отрекшийся от своего товарища.

Много воды утекло с тех пор, много событий промелькнуло в моей жизни, но образ бедного Тосика и по сей день стоит перед моими внутренними очами так живо и ясно, словно все это происходило лишь только вчера.

Точно наяву, вижу я перед собой это молочно-белое, удлиненное лицо с большими лучезарными глазами – добрыми, наивными, мечтательными глазами нескладного юноши, осененными пушистыми кукольными ресницами; вижу его скошенный узкий лоб под короткой косой челкой, разделенной пробором надвое. И его широкий, немного тяжеловатый подбородок с ямочкой посередине, и тонкие бледные губы, и крючковатый нос, служивший предметом постоянных насмешек наших записных остряков.

В те времена у нас в моде были расклешенные брючки с высоким широким поясом – разумеется, шившиеся на заказ. Рубахи носили приталенные, туфли – остроносые, на высоких каблуках, а пиджаки – длиннополые. Одежда Тосика резко диссонировала с шаблонами тогдашней моды.

Во все времена года на нем болтались подстреленные мешковатые брюки мышиного цвета. Пиджачишко достался ему, наверное, еще от прадедушки. Ботинки – порыжелые, тупорылые, никогда не видавшие щетки, быть может, были бы и уместны в каком-нибудь коровнике, но никак не «катили» на наших городских мостовых.

Особо комичное зрелище являл собой Тосик на уроках физкультуры.

Был он чуть выше среднего роста, сутулый, ширококостный, с длинными худыми руками и выпирающими ключицами, которые так и тянуло пощупать руками. Спортивную форму ему заменяли черные «семейные» трусы (причем с одной из солп свисала, едва ли не до пола, распустившаяся нитка); некогда белая майка побурела от грязи, и в ее глубоком вырезе чернел клин загара, в точности соответствующий очертаниям открытого ворота его летней рубахи. Руки от локтей, где окачивались ее рукава, по той же причине казались как бы облаченными в темные перчатки. Все это указывало на то, что даже в самые жаркие летние дни Тосик не загорал и не ходил купаться на речку.

Итак, все ребята – ловкие, подвижные, в спортивных трусиках и майках – шумною ватагой носятся по спортзалу, играя в ручной мяч или же баскетбол. Лишь один Тосик, в своих длинных черных трусах, бестолково снует по площадке, высоко поднимая ноги, как цапля на болоте. Кто-нибудь из шутников и крикнет:

– Тосс! Держи пас!

И резко бросит ему мяч, метя в лицо.

Лапкин неуклюже взмахнет руками, присядет, или же шарахнется в сторону, и по залу прокатится дружный смех:

– Что же ты не ловишь пас?

– Испортил такой мяч, корова!

Впрочем, внешний вид «Лапы» – это только цветочки! Был он знатным оригиналом и в иных смыслах: в «клетку» на танцульки с нами не ходил, участия в студенческих попойках не принимал, ругаться матом не умел совершенно! И даже более того! когда при нем кто-то начинал материться, или рассказывать какой-нибудь сальный анекдот, Лапкин зажимал уши пальцами, а то и попросту сбегал. Так что некоторые умники уже и специально принимались крыть матом и пошлить в его присутствии.

Ну, и был ли он после всего этого не марсианин? Не какой-то пришелец с иных галактик в глазах тогдашней «продвинутой» молодежи?

Этот чудак-человек явился к нам из Ельца (быть может, и впрямь прилетел на летающей тарелке?) И, сдав экзамены, первым долгом обошел все улицы Херсона, составляя карту города. Через месяц он уже знал его, как свои пять пальцев и писал письмо другу в Елец (очевидно, такому же Марсианину, как и он сам) начинавшееся словами: «Дорогой сэр!»

Нашим Штирлицам удалось ознакомиться с содержанием этого послания.
В письме «дорогому сэру» Тосик описывал достопримечательности Херсона, повествовал об истории нашего края, делился этнографическими впечатлениями – одним словом, это было нечто вроде путевых заметок Миклухи Маклая…

Другое письмо он начинал словами: «Дорогая моя мамочка!»

К несчастью для Тосика, оно тоже не осталась тайной для наших острословов, и они стали поддразнивать его, кривляясь и мурлыкая елейными голосками: «Дорогая моя мамочка! Пишет тебе твой маменькин сыночек, Тосик…»

Короче сказать, над Лапкиным насмехались, его пародировали, о нем сочиняли анекдоты. А после той злосчастной прогулки с девушкой под окнами нашей комнаты, из-под пера Беллетриста вышел колкий рассказец под названием: «Половой гигант». Начинался он так.

«Была тихая лунная ночь… Половой гигант вышел на охоту. Он шел по кладбищу упругой подпрыгивающей походкой, зорко всматриваясь в ночную тьму в поисках очередной жертвы…»

Понятно, это была белиберда несусветная и, тем не менее, она имела успех в среде наших зубоскалов. Вдохновленный этим успехом, Сима, в соавторстве с Витей Баюшки-баю, Шпингалетом и Булочкиным, написал новую ахинею. В ней Тосик, облаченный в смокинг с бабочкой, сидел в фешенебельном ресторане с некой кралей, звонко стучал вилкой по тарелке и кричал пьяным голосом: «Официант, счет!» Но венцом его художественной мысли явилось подметное письмецо, накарябанное Лапкину от имени некой влюбленной в него девицы – своего рода, письмо Татьяны Лариной Евгению Онегину. Воспроизвожу эту галиматью по памяти.

«Дорогой Тосик!

Ты, наверное, удивишься, прочтя это письмо, но я не могла иначе!

С тех пор, как я впервые увидела тебя в гастрономе, где ты покупал вареную колбасу за два сорок, твой образ преследует меня и днем, и в ночи.

Милый Тосик!

Поверь, нелегко скромной целомудренной девушке признаваться в своих потаенных чувствах! Но это – сильнее меня: я втюрилась в тебя с первого взгляда, и теперь уже готовая на все!

Так что подгребай сегодня, как стемнеет, к памятнику Владимиру Ильичу Ленину на площади Свободы. Не упусти свой шанс! Ручаюсь, мы неплохо проведем время, и тебе будет что вспомнить.

На всякий случай, сообщаю свои приметы.

Я в меру упитанная, невысокого роста, рыжеволосая. На мне будет платье в желтый горошек, красная косынка, синие туфли и зеленая сумочка. Смотри же, не перепутай!

Твоя Лола».

Придя с занятий, Тосик увидел на тумбочке письмо, взял его, повертел в руках, распечатал конверт и, близоруко щурясь, прочел послание. Затем отшвырнул листок на кровать и, нахмурившись, пробормотал: «Дураки! Дураки!»

Постепенно, шаг за шагом, мы переходили ту грань, что отделяет грубоватую дружескую шутку от злых издевательств. Приближался день, о котором я вспоминаю с особым стыдом и болью.

Ведь, несмотря даже на мои глупые «приколы» – а в них я не уступал самому Шпингалету и Беллетристу! – между мной и Лапкиным установились приятельские отношения. Тосик доверял мне, почти как «дорогому сэру» из Ельца, и у нас с ним даже сложилось нечто вроде детской игры.

– Тосик, Тосик! – иной раз восклицал я. – У тебя чудесный носик!

И делал вид, будто пытаюсь ухватить его за нос. Он отмахивался от меня, и с детской улыбкой отвечал мне словами инженера Брунса из «Золотого Теленка»:

– Дусик, Дусик! Готов мой гусик?

Но тут, впрочем, пришло время объявить об еще одном действующем лице, неком Никитине по прозвищу Никита. Это был круглолицый, краснощекий крепыш – заводила и страшный бузотер. Клеш на его брюках (с разрезом до самых колен) достигал такой ширины, что им было впору улицы подметать. «Патлы» носил, как у Битлов. Голос имел густой, басовитый.

Так вот, этот Никита частенько потчевал нас разными историями о том, как он вступал в драки с разными крутыми парнями – обычно боксерами и каратистами – и неизменно выходил из них победителем. Причем меньше трех человек зараз он, как правило, не бил. Сверх того, он умел играть на баяне и петь:

 Девушка, ну что же ты стоишь
 И не поднимаешь своих глаз
 Ты же хочешь, ты же вся дрожишь
 Это будет с каждою из вас
  
 Девушка, не бойся, я не груб
 Я не стал развратнее вдали.
 Дай коснуться запылавших губ
 Дай прижаться к девичьей груди. 

При этом Никита уверял нас, что и слова, и музыку он сочинил сам.

Итак, зашел я как-то раз к этому баламуту в комнату – сейчас уже и не припомню, по какому именно поводу. Был с ним тогда и его закадычный дружок, Емеля – тоже парень оторви и выбрось. Оба были на хорошем подпитии. Мы поболтали о том, о сём, и я уже вознамерился было уходить, как вдруг дверь отворилась, и в ее проеме возникло сияющее лицо Тосика.

– Дусик, Дусик, – крикнул он мне радостным голосом. – Готов мой гусик?

– Ах ты, Лапа! – взревел Никита. – Ну, ты, половой Геракл!

В мгновение ока он очутился у двери, схватил Лапкина за грудки и втянул в комнату.

– Ну, как дела на любовном фронте? – грозно осведомился Никита. – Сколько палок кинул сегодня ночью?

Никита был силен, как медведь. Он повалил Тосика на пол. Вместе с Емелей они стянули с Лапы одежду и, нагишом, вытолкали в коридор.

Вступись я тогда за Тосика – и эти смутьяны наверняка оставили бы его в покое. Но я, со стыдом признаю это, предпочел остаться молчаливым зрителем, хотя и видел, что выходка эта зашла уже слишком далеко.

Между тем, по злой иронии судьбы, на наш этаж уже поднималась по лестнице Соня Рутченко. Эта Соня училась на параллельном потоке и была той самой девушкой, с которой прогуливался Тосик. Сейчас я уже почти не помню ее – возможно, даже и фамилию переврал. Припоминаю только, что какой-то особенной красавицей она не являлась. Но была в ней, однако, некая притягательная сила, некая внутренняя краса, как бы изнутри озарявшая ее, в общем-то, заурядное, лицо.

Так вот, голый Тосик первым делом бросился к своей комнате, надеясь скрыться за ее дверьми от травли злых пересмешников. Но в этот самый миг эта дверь отворилась, из нее выглянул Бабич (тоже пошляк хоть куда) и, завидев голого Лапу, радостно заорал:

– Полундра! Половой гангстер вышел на охоту!

После чего захлопнул дверь перед самым носом Лапкина. Тосик стал дергать дверную ручку, но тщетно: дверь заперли на ключ. Из других комнат стали выглядывать развеселые рожицы. Послышались крики!

– Атас! Половой гигант вышел на охоту!

– Шухер! Спасайся кто может!

Бедный Тосик метался по коридору, он стучался во все двери, но никто ему не открывал. Никита сгреб одежду Лапы, вышвырнул ее коридор и крикнул:

– Эй, половой маньяк! Держи свое шмотье!

Я выглянул за дверь.

Лапкин стоял, прижав одежду к груди, и затравленно озирался. Тут я не выдержал и крикнул ему:

– Эй, Тосик, иди сюда!

Но было поздно: на другом конце коридора появилась Соня. Чтобы попасть в свою комнату, ей надо было пройти мимо наших дверей. Увидев голого Тосика, девушка замерла, как вкопанная. Лапкин, сверкнув тощим задом, вбежал к нам в комнату и стал лихорадочно одеваться. Его бил озноб.

– Дураки, дураки! – бормотал он, стуча зубами.

На том дело и кончилось.

На следующий день я подошел к Тосику и, зная его мягкий, покладистый характер, сказал дружеским тоном:

– Тосик, Тосик, у тебя чудесный носик!

Но он посмотрел на меня с презрением, как на какую-то вошь, и произнес:

– Уйди… Иуда!

Я пожал плечами и отошел.

А через десять дней после этого нам стало известно, что Тосик утонул. Поговаривали, что он поехал в Гидропарк купаться, но зашел слишком глубоко и захлебнулся. В тот день стояла холодная, ветреная погода, и никто не мог взять в толк, с какой стати этот чудила поехал на пляж, когда и летом-то он на реке никогда не бывал.

А еще через день или два из Ельца приехала мама Тосика, забрала его тело из морга и отвезла в свой родной город. Там она и похоронила своего сыночка.

02. 04. 2011 г.

Был вечер, я мыла на кухне посуду, а мои драгоценные мужчины уже заняли места в креслах, приготовившись к просмотру очередного американского боевика. Пока же по телевизору крутили рекламные ролики, и им при­ходи­лось терпеть восторженные возгласы, типа: «Сникерс!» – «Твикс!» – «И толстый, толстый слой шоколада!»

Когда я, наконец, управилась с мытьем посуды и вошла в комнату, реклама закончилась и ее сменила заставка: «Встреча с кандидатом в народ­ные депутаты Вовком С.М.»

– Ты только посмотри на этих барбосов,– сказал муж, кривя губы в усмешке. – Пятнадцать минут они проморочили нам головы своей дурацкой рекламой, а теперь здрасьте: решили показать якогось Вовка!

Едва он произнес эту фразу, как на экране появился и сам Вовк. И я сразу же узнала его.

Давно это было.

Жарким летним днем игралась я во дворе родительского дома с моей любимой куклой Оксаной. Вдруг за забором залаяла собака и раздался грозный окрик тети Люды:

– Стрелка! Молчать!

Затем голос тети Люды стал ласковым, как будто даже заискивающим:

– Сюда, Мироныч, сюда. Проходите, не бойтесь. Она вас не тронет… Стрелка! Я т-те пакажу, дрянь такая!

Прижав куклу к груди, я подкралась к забору. В одной из досок выпал сучок, и на его месте светилась дырка, представляющая собой превосходное место для наблюдений. Я опустилась на колени и прильнула глазом к дыре.

В поле моего зрения попала часть соседского двора. В тени винограда, на рассохшемся венском стуле, лежал кот, уронив голову на белые перчатки лап. На дорожке, у глинобитной хаты, стоял человек невысокого роста, с рябым лицом и копной рыжих волос над узким скошенным лбом. Несмотря на летнюю теплынь, на нем была байковая рубаха, а серые вельветовые штаны – заправлены в сапоги.

– Сейчас, Мироныч, сейчас,– сказала тетя Люда певучим голоском, заискивающе улыбаясь.

Она засеменила к веранде.

Ее гость остался стоять во дворе. Он заложил руки за спину, независимо выпятив живот и нижнюю губу. Был он хмур и словно чем-то даже озабочен. Запомнился мне один его жест: в ожидании тети Люды, Мироныч эдак неспешно, по-хозяйски уверенно, протянул руку к кусту винограда и, отщипнув несколько ягод, кинул в рот. Ягоды оказались незрелыми и Мироныч, скривившись, выплюнул их.

Вскоре во дворе снова показалась тетя Люда. В одной руке у нее был стакан с мутной жидкостью, а в другой – помидор. Угодливо улыбаясь, она протянула угощение Миронычу и тот жадно осушил стакан. Потом удовлетворенно крякнул и с аппетитом взялся за помидор. Закусив, он вытер руки о штаны и деловито спросил:

– Ну, где она?

– Здесь, здесь,– сказала тетя Люда и торопливыми шажочками засеменила к сараю. Мироныч последовал за ней. Прошло несколько минут…

У стены летней кухни стоит деревянная скамейка. Рядом, у алюминиевой миски, лежит лохматая дворняга, и два пушистых щеночка, похожих на снежные комки, тыкаются мокрыми черными носами в ее соски. Неженка-кот по-прежнему дремлет на солнышке…

Внезапно тишину резануло тоскливое блеяние. Спрыгнув со стула, кот кинулся наутек, а собака, жалобно заскулив, забилась со своим выводком под скамью.

– Ах ты, треклятая скотина! – сердито рыкнул Мироныч, и я увидела, как он тянет за рога белую пушистую козу. Несчастное животное, жалобно мекая, отчаянно упиралось. За козой, сжав у груди кулачки, с потерянной улыбкой топталась тетя Люда.

– Ну, шо? – косо усмехнулся Мироныч. – Небось, жить охота, га?

Он грохнул литым кулаком козу по спине. Коза, мекнув, осела. Мироныч потянулся к сапогу…

Уж сколько лет прошло с той поры, а эта картина так и стоит перед моими глазами.

Грубая, мускулистая рука, сжимающая рукоять ножа, торчащего из-за кокетливой гармошки голенища. Плоское рябое лицо с криво вздернутым уголком губы. И – глаза…

С первой же секунды они произвели на меня нехорошее впечатление: было в них что-то неживое, мерзкое. Тускло-желтый блеск этих глаз был так неприятен, так жесток!

Удерживая козу за рога, Мироныч занес нож над обреченным животным. Я в ужасе закрыла лицо ладошками и уткнулась головой в доски забора…

Когда я снова осмелилась посмотреть в дыру, коза с хрипом рыла землю копытцем, а из шеи у нее фонтаном била кровь. Алая жидкость стекала в небольшую лужицу, и Мироныч умело держал агонизирующую козу за рога, прижимая ее мордочкой к земле с таким расчетом, чтобы кровь не растекалась по всему двору. В обалделых глазах мясника плясали восторженные огоньки.

Таким и вошел в мое детское сознание этот человек. И вот теперь он смотрел на меня с экрана телевизора…

Вовк сидел в вольтеровском кресле, на фоне узорчатого ковра, с собакой у ног и с котиком на коленях. На столе пыхтел самовар, стояли чайные чашечки, сахарница, ваза с печеньем, и Мироныч, в простых домашних тапочках, в спортивных брючках с кантиками по бокам, производил впечатление эдакого мирного законопослушного гражданина.

– Вот я заметил,– сказал сидевший с ним за столом репортер,– что вы все время поглаживаете то кота, то собаку… Наверное, вы очень любите животных?

– А как же! – сказал Мироныч. – Очень, очень люблю! Это, знаете ли, моя слабость…

Репортер сделал микроскопический глоточек чаю, церемонно оттопырив мизинец, и аккуратно поставил чашечку на стол. Объектив камеры скользнул к груди депутата. Ворот его пестрой, в цветочках, рубахи был, по-домашнему расстегнут, и в его вырезе красовался большой крест.

– Я, знаете ли, еще когда был пацаном,– решил поделиться своими воспоминаниями Мироныч,– всегда таскал домой кошечек, птичек, и потом подолгу ухаживал за ними. Найду, знаете ли, бывало, на улице какую-нибудь бездомную собачонку, принесу ее домой, отогрею, постелю ей мягкую постельку, напою теплым молочком… Меня уж, бывало, и родители за это наказывали. Но – ничего не помогало. Любовь к животным – это, знаете ли, у меня в крови!

Оператор переместил объектив камеры с креста на стену с висевшей там иконой Божьей матери.

– Я, знаете ли, такой человек,– продолжал Вовк, пытаясь придать своему голосу задушевные оттенки,– что даже и мухи-то обидеть не могу! Я даже рыбу-то – и то ни разу в жизни не ловил! Как увижу, иной раз, как она, бедненькая, трепещет на крючке у иного рыбака – так у меня просто сердце от жалости к ней разрывается.

– Ай-яй! – подал голос сын. – И как только, с таким слабеньким сердцем, он думает выдержать избирательную компанию!

– Этот выдержит,– сказал муж. – Можешь не сомневаться в этом.

– Понятно,– сказал репортер с вежливой улыбкой. – Ну, а есть у вас какие-нибудь увлечения, так сказать, хобби?

– Конечно,– Мироныч пригубил чайку. – Я, например, очень люблю читать книжки… Люблю музыку…

В объектив снова попал крест. Затем – рука, по-хозяйски уверенно оглаживающая собаку.

– И какие книги вы больше всего любите? – слащаво улыбнулся репортер. – Наверное, богословские?

– Ну, почему же непременно богословские? – Мироныч как будто даже слегка обиделся. – Вот почему-то все считают: раз он христианский демократ – так, значит, уже никаких нормальных книг и не читает. А я, напротив, очень люблю Пушкина, Лермонтова… потом еще этого… Как его… – Вовк прищелкнул пальцами, мучительно нахмурив лоб.

– Иными словами, ничто человеческое вам не чуждо? – пришел на выручку репортер.

– Вот, вот! – просиял Мироныч, и оператор показал гитару на стене. – Ведь я такой же, как и все! Просто имею свои убеждения. И вижу, что продвижение вперед, к гармонии и прогрессу,– он очертил перед собою контуры большого пузыря,– немыслимо без нравственного обновления общества!

Сын широко зевнул:

– Интересно, скоро эта Балалайка уже сбацает нам что-нибудь на гитаре?

Я спросила:

– А почему ты решил, что он будет играть?

– А неужели не ясно? – сын самоуверенно вскинул палец. – Классиков изучать надо! Если по ходу пьесы на стене висит ружье – значит, оно должно в нужный момент выстрелить. А тут – гитара.

– Таковы мои убеждения,– плел свои словесные кружева Вовк. – А этого тоталитаризма я не приемлю. Вы знаете, я не хотел вам об этом говорить – но раз уж у нас с вами получается такой откровенный разговор – то я вам скажу: я тоже, как и все мы, вышел из недр той, старой прогнившей системы. И, когда в нашей стране начались демократические преобразования, я работал не кем-нибудь, а инструктором в обкоме партии! И я мог бы еще продолжать там работать и делать себе карьеру. Как, кстати, делали многие другие. Но я уже тогда, уже в то время понял, что к чему. И срочно вышел из партии! Между прочим, на три дня раньше Бориса Николаевича! Вот так!

Сын восхищенно рассмеялся:

– Это надо же, а! Во молодец! Самому Ельцину нос утер!

– И, если уж на то пошло,– совсем уже распахнул свою душу кандидат в народные депутаты,– открою вам еще один секрет. Вы знаете, еще когда я был пионером и стоял у красного знамени в почетном карауле – так вот, я еще тогда, еще в те времена (а вы ведь помните, какие это были времена…) так я еще тогда, тайком от всех, понимаешь ли, высморкался в эту красную кумачовую тряпку с изображением серпа и молота! А это, согласитесь, по тем временам был поступок! Ведь вы же помните, какая тогда царила атмосфера в обществе?

– Да, да, конечно,– с кислой улыбочкой промямлил репортер.

– И вот, я уже в ту пору видел, что мы не туда идем! – набирал обороты Вовк – Не в ту сторону движемся. И, как умел, выражал свой протест!

– Вот видишь, ма,– заметил сын,– а ты с папой не сморкалась в кумачовые знамена – и осталась на бобах. А человек, гляди, как ловко сориентировался.

Что ж, сын был прав…

Не сморкалась я ни в кумачовые знамена, ни в «жовто-блакитні». И не выходила из рядов компартии. Ни на три дня раньше Бориса Николаевича, ни после него. По той простой причине, что никогда в этой самой партии не состояла…

С грустью вспоминаю я свои школьные годы… Как свято верила я в идеалы коммунизма! Какой была наивной, простодушной девочкой…

Помнится, козу «христианский демократ» зарезал летом 1972 года. А спустя месяц с копейками мне снова довелось увидеть его. Случилось это погожим утром первого сентября. Я стояла со сверстниками на школьном дворе в ожидании «линейки». К нам подошел директор и сказал:

– А, Машенька! Ты-то мне как раз и нужна. Пошли со мной.

Так оказалась я за длинным, покрытым красной скатертью столом среди учителей и лучших учеников школы.

Празднично одетые школьники с букетами цветов стояли в первых рядах, окаймляя прямоугольную площадку. За ними теснились мамы, папы, бабушки, У всех было праздничное настроение, все ждали торжества. Но «линейка» все почему-то не начиналась.

И тут я увидела, как к нам идут какие-то люди в мышиных костюмах. А среди них – и Мироныч! Сердце мое оборвалось.

Протиснувшись ко мне, Вовк грузно опустился на скамью. Через несколько минут «линейка» началась. После вступительных слов было объявлено:

– Слово представляется председателю профсоюзного комитета фабрики «Заря» Вовку Степану Мироновичу.

Под жидкие аплодисменты собравшихся поднялся со скамьи Вовк, мотнул вправо-влево ершистой головой, поправил тугой, как удавка, галстук. И поведал детворе почтенный гость, на сколько именно процентов и по каким показателям коллектив его фабрики перевыполнил план. После чего призвал нас с честью нести эстафету славных дел. Да, кстати уж, не упустил упомянуть и о пионерском галстуке – частице красного знамени, щедро политого на полях сражений кровью наших дедов и отцов. И был дан строгий наказ: беречь, как зеницу ока, заветы великого Ильича, брать примеры с Тимура, Павла Корчагина и Павлика Морозова. Воздав хвалу «родной коммунистической партии и лично товарищу Леониду Ильичу Брежневу», Вовк вытер лоб несвежим носовым платком и тяжко опустился на скамью.

Хлопали сдержанно, без чрезмерного энтузиазма.

Вперед выступила звонкоголосая пионерия и бойко заверила «дорогого нашего Степана Мироновича» в том, что дело великого Ленина находится в надежных руках. А бедные первоклашки, теряясь от переживаний, пролепетали свои стихи.

Я сидела рядом с Вовком, не смея шелохнуться…

– Скажите, а вот о Боге вы думаете? – спросил ведущий.

– О ком, о ком? – не сразу вник христианский демократ.

– О Боге.

– А! О боге… А как же! Конечно, думаю… Вон вчера, понимаешь ли, целый день только о Боге и размышлял.

– Да? И по какому же поводу?

– Ну, как же! – Вовк загнул палец. – Ведь приближаются же праздники святых апостолов Петра и Павла! Это раз. И мы задумали организовать в их честь благотворительный концерт рок звезд эстрады. Затем, на троицу, я участвовал в крестном ходе. Потом буду готовиться к празднику Благовещенья и Пресвятой Богородицы… Так что, как видите, о Боге я не забываю.

– Что-то рановато он решил готовиться к Благовещенью,– не без сарказма заметил муж.

Сын рассмеялся:

– И вы верите в то, что он – христианский демократ?

– А как же! – сказал муж. – Гляди, какой здоровенный крест нацепил!

Сын ернически улыбнулся:

– Ну, па, да ты еще наивней мамы! Ты вообще видел когда-нибудь по-настоящему верующих людей? У них же лица светятся внутренним духовным светом. А теперь взгляни на этого карася. У него же глаза отмороженные! Вот он толкует тут о Боге – а у самого такое рыло, как будто он готов человека зарезать. Ведь это же оборотень! Волк в овечьей шкуре! Вчера он ходил в личине коммуниста, сегодня выдает себя за христианского демократа, а завтра, если ему это будет выгодно, наденет скафандр и станет уверять всех, что прилетел к нам из созвездия Альфа Центавра, чтобы спасти гибнущее человечество.

– А что ж ему прикажешь делать? – удивился муж. – Не для себя же человек старается. Печется о народном благе!

– О кармане он своем печется,– насмешливо сказал сын. – И больше не о чем. Вот как ты думаешь, па, какую музыку он любит?

– Наверное, Баха. Или же Моцарта,– предположил мой муж.

– А вот и нет! Сейчас он должен любить либо рок, либо, что для него еще надежнее, народные песни.

– Почему это?

– А как же! Ведь он же за народ горой стоит! Должен же он продемонстрировать избирателю свои народные корни? А рок,– растолковал сын,– это чтобы привлечь на свою сторону молодежь…

– И какие песни вы любите? – словно подслушав наш разговор,– спросил репортер.

– Тише! – закричал сын, хотя никто, кроме него, и не шумел. – Сейчас услышим!

– Народные,– сказал Мироныч.

– А! Слыхали! А что я говорил! – радостно вскричал сын.

– Я, знаете ли, всегда был вместе со своим народом,– по­яснил Вовк.

Сын радостно хихикнул:

– И даже в сортир только вместе со своим народом ходил!

– Вы знаете, моя мама была из народа. И папа тоже был из народа. А бабушка,– Вовк махнул ладошкой куда-то в неопределенную вдаль,– так та вообще из самого глухого и забитого села…

– Ну что? Видали? – сын удовлетворенно потер руки. – Сперва опозорил своих родителей, заявив, будто они не позволяли ему ухаживать за кошечками и собачками, а теперь еще и бабушку зачем-то приплел. Как будто народ у нас и вправду только в глухих селах живет!

– Вот я заметил, что у вас тут на стене висит гитара… – вяло интервьюировал репортер.

– Какой глазастый, а? – не унимался сын. – Все же заметил!

– Так, может быть, вы нам что-нибудь споете?

– Ну что ж, попробую,– не стал отнекиваться Вовк. – Правда, я уже давненько не пел…

– Ничего, давай, валяй! – сказал сын. – Чтобы до корыта добраться – ты и гопака перед нами спляшешь.

– Так что прошу извинить меня за мой голос,– тонкие губы Вовка раздвинулись в лицемерной улыбке.

Любитель народных песен, не спеша, поднялся с кресла. Он подошел к стене и снял гитару… Опустив веки, словно слепой бандурист, он провел рукой струнам и, ужасно фальшивя, запел:

Дивлюсь я на небо,
 Та й думку гадаю:
 Чому я не сокіл,
 Чому не літаю?
 Чому мені, Боже,
 Ти крилець не дав?

Вот вы говорите, что таланту нужно помогать, бездарность же сама пробьется на поверхность, как чертополох в огороде. Да еще, пожалуй, и не один талант собой заглушит,– задумчиво глядя на пузатый бокал с пятизвездочным коньяком, произнес видавший виды актер Богатырев. – И это – истинная правда. Но иной раз, знаете ли, и на старуху бывает проруха… И в доказательство тому я расскажу вам одну поучительную историю, за правдивость которой (здесь актер Богатырев отточенным жестом приложил ладонь к сердцу и посмотрел на своих слушателей проникновенным взором) я могу поручиться своей собственной головой…

Тут следует отметить, что у актера Богатырева было внушительное, если не сказать, героическое лицо, в гриве роскошных седых волос, а жесты – выразительны и величавы, что позволяло ему играть роли благородных рыцарей и романтических любовников. Причем дикцию свою он отрабатывал столь же усердно, как и древнегреческий оратор Демосфен, кричавший всякие словечки на берегу моря с камешками во рту. Вот почему и слова старого театрального волка звучали увесисто и внушительно.

Эти увесистые слова были произнесены им в буфете одного из малоизвестных театров, и вызвали совсем не тот эффект, которого следовало бы ожидать. Сидевшие рядом с «маэстро» молодые артисты Зубков и Носков прижали руки к животикам, пытаясь сдержать расползавшиеся улыбочки на своих юных цветущих лицах и, тишком от почтенного театрального ментора, понимающе перемигнулись. Они прекрасно знали, что Богатырев – известный мастак рассказывать разные закулисные байки. Между тем старый актер отпил коньяку, наморщил нос, пожевал дольку лимона, прищурил око, снова расплющил его и, наконец, повел свой рассказ.

…Жил да был в эпоху развитого социализма на просторах бывшего Советского Союза молодой пародист по фамилии Казарин. Репертуар у него был не густ – в основном перебивался на пьяных сантехниках, грубиянках-продавщицах да одном недотепе-студенте из кулинарного училища. А и то правда – вякнешь что-нибудь не в тему, и придется тебе потом, голубчик, не в костюмчике с бабочкой по сцене порхать, а пахать где-нибудь на заводе, или еще и того хуже. А пахать, хоть то в поле, хоть то на заводе – молодому дарованию ой, как не хотелось!

А, скажу я вам, в те времена бывало совсем не то, что ныне… Это ж уже теперь из своих тараканьих щелей повылазили всякие там орлазоровы да новиковы, не способные вызвать своими кривляньями у нормального зрителя ничего, кроме приступов аллергии. А в наше время все бывало по-другому. Тогда, брат ты мой, чтобы попасть в тираж, надобно было пройти не одно сито. И коли ты бездарь – то застрянешь уже в первом, дальше тебе ходу нет. Ну, а уж коли шибко талантлив – так тоже беда: свои же сожрут, и не подавятся. Вот потому-то всем этим нашим смоктуновским и приходилось пробиваться к зрителю, как им уже за сороковник стукнет – надо было, вишь, до поры до времени притемняться. Ну, а Казариным-то чего притемняться? У них с этим все нормалек.

И ведь как все эти бездари вылезают на гору? Известное дело. Начал наш Казарин тусоваться среди богемы, заводить знакомства с нужными людьми… С тем накатил по соточке, этому, держа дулю в кармане, польстил, тому сделал мелкое одолжение. Словом, везде и повсюду вроде бы как и свой в доску и, в тоже самое время, никому дорогу перейти не может, даже если бы и захотел – то бишь, проходной. Вот и стали ему содействовать, организовывать выступления то тут, то там. И пошел, пошел потихонечку да полегонечку, наш Казарин на подъем. Выступил даже разок-другой по центральному телевидению. И – представьте себе! – заметили, где надо! Даже самому генсеку его монолог про недотепу студента пришелся по душе. И – вообразите такой пассаж! – пригласили его как-то на застолье к самому Леониду Ильичу Брежневу! Чтоб, значит, потешил своими актерскими талантами высокое партийное руководство.

А чего ж не потешить, коли надо? Тут главное, не ударить в грязь лицом: в лепешку расшибись – а дело сделай, развлеки! Потому как такое выступление дороже тысячи гастролей будет. И уж постарался, не подвел молодой, подающий надежды актер Казарин, потрафил старику. И начался, братцы вы мои, его головокружительный взлет! И за границей побывал, и по Союзу покуролесил. И все это, заметьте, в строгом соответствии с идеологическими установками нашей родной коммунистической Партии во главе с ее любимым вождем Леонидом Ильичом Брежневым.

Но времена меняются, не так ли? Подули иные ветра. А, скажу я Вам, этот Казарин прекрасно умел держать нос по ветру. И потому мог легко и без всякого напряга развернуться в какую угодно сторону. Ну, все равно, что флюгер. Потому как гибок был. И легок. А точнее сказать – пуст.

Вот и начал он, в соответствии с веяниями времени, бичевать «совковые» порядки (поскольку уже разрешили). Но поначалу этак, знаете ли, осторожно, с оглядкой на компетентные органы. Когда глядь – ничего. Концерты идут на ура – и никто его при этом не тревожит! Чудеса! А и в богемном кругу он теперь на коне! И известность растет, как на дрожжах! В общем, «процесс пошел…»

А Леонид Ильич вдруг возьми, да и умри. А, надобно вам знать, мальчики (потому что сейчас всякое болтают) что в молодости Брежнев был красавец, дамский угодник и лихач – любил прокатиться на машине с ветерком, никогда никому не хамил (не то, что нынешние-то наши паны из хамов) был со всеми отменно вежлив и тактичен. А как постарел – так шамкать стал, заговариваться. В общем – старость не радость. Ну, а Казарин-то, как лакейничал перед ним на застолье, все это и подглядел. И как он ест, и как брови топорщит, и как шамкает – все срисовал, гаденыш. И, еще труп Брежнева не остыл – как он уже начал кривлять его на всю страну, да притом, так мерзко да пакостно… И вот как подумаю я, ребятки вы мои, о детях Брежнева, да о внуках его – каково им было глядеть на все эти гадости, так аж муторно становится. Вы знаете, хлопцы, я ведь человек атеистического воспитания, так уж судьба моя сложилась. Но и я вам скажу: грех это. Большой грех так оскорблять память больного старого человека, да, к тому же еще, и руководителя своей страны. Ну, да Казарину-то все трын-трава. Моя покойная бабушка знаете, как о таких людях говорила? «Ты ему сцы в глаза – а он тебе: Божья роса!» И смотрите, как тонко подметила! Хоть и безграмотна была, а самую суть всех этих наших новых русских этой фразой ухватила. Как сейчас слышу я ее вещий голос: «И наступят такие времена, когда придут новые люди. Ты им сцы в глаза – а они тебе: божья роса!» Не в бровь, а в глаз ведь сказано, верно?

Ну, так вот, потоптался, значит, наш Казарин на костях Брежнева – и… пошло-поехало!

Вы ж в общественных туалетах бывали и видели там всякую настенную живопись? Шедевры, так сказать, безвестных гениев? Макнет иной художник, извините за выражение, палец в дерьмо, и намалюет им на стене какую-нибудь мерзость. Вот и Казарин наш в этом же стиле начал работать. Все, чего не коснется – осквернит и испоганит.

Да-а… охаял он, значит, благодетеля своего и видит – его акции пошли в гору! Взялся тогда за Сталина, за Ленина, за Хрущева с его легендарным ботинком в руке… И этих оплевал походя. Ну, и попхнулся, по уже накатанной колее, со своим казаринским рылом, в седую глубину веков. Досталось тут на орехи всем: и Петру Первому, и Ивану Грозному, и Екатерине второй. Одним словом, герой мертвых пинать! А о том, что ныне чудят власть предержащие – ни гу-гу, рот на замке. И до того он увлекся этой тематикой, что мало ему уже стало царей земных, замахнулся на святая святых для каждого русского человека. На то, что составляет предмет нашей национальной гордости и славы – на Гоголя, на Пушкина, на Достоевского! Всех обгадил, всех опошлил, мерзавец. Э! Да что там толковать! Опозорил, обесчестил наше ремесло, унизил профессию… Подумайте только, ребятки: Александра Невского, Ивана Сусанина не пощадил! Обидно, братцы. Стыдно…

А как поездил по Европам – так и вообще словно с цепи сорвался. И стал с тех пор для него самым наиактуальнейшим туалетный вопрос. А лейтмотив всех его выступлений таков: мол, сортиры у русских не те, что у эвропэйцев. Не так, слышь, уютны и опрятны, и снизу поддувает, когда на очке сидишь. Ну, и тут же изобразит, как сидит дремучий русский Иван на очке, а снизу ему и поддувает. А он, вишь, настолько туп, что даже и не знает, как пользоваться туалетной бумагой – инструкции к ней пишет, практические семинары проводит… Ну, и всякую подобную ахинею несет.

А то еще изобразит, как сидит тупой русский Иван где-нибудь в иностранческом кабаке, и водку гранеными стаканами хлещет, да чавкает там на весь зал, да тыкает вилкой в вареных раков, шокируя своей дикостью всю просвещенную Эвропу. Вот принесет, допустим, официант нашему брату воду в блюде, чтобы он руки вымыл – так наш Ваня, недолго думая, в простоте своей совковой, ее и выпьет.

И как сходишь ты на концерт к Казарину – так и почерпнешь там для себя уйму новостей. И что народ наш – сплошной лентяй, неуч и дубина. И что сказки у него дурацкие. И цари с приветом. И писатели не те. И, главное, сортиры! Сортиры не дотягивают до эвропэйских стандартов! Ну, никак вот либеральная казаринская задница с русскими сортирами смириться не может!

А и на концертах у него кто сидит? Такие же толстолобики, как и он сам! Вот обвешаются они мобилками и сидят, тащатся… Билеты разметают по любой цене. Косяками прут на этого вертопраха. Так что не жисть у нашего лицедея настала – а лафа. И напрягаться особо не приходится, и счет в банке, как снежный ком растет. И особняк, и дача, и лимузин с личным шофером появились.

Так что, ребятки, учитесь! Хороша эта штука – демократия! Только надо уметь ею пользоваться с умом. И понимать, когда следует советскую власть любить, а когда – напротив, на все лады ее хаять и хапать, хапать, хапать доллары обеими руками!

Но ведь в жизни как случается? Иной раз вроде бы все идет без сучка, без задоринки, и на небе нет ни единого облачка, а между тем тучи уже сгущаются, но только вы их увидеть пока не можете. Потому как дела наши грешные идут впереди нас и уже завязывают где-то там, в непостижимых мирах, свои узелки.

Так вот, прилег как-то раз Казарин после напряженных концертных будней в своем особняке вздремнуть, и снится ему такой сон.

Будто стоит он на краю обрыва, совершенного голый и ничтожный, в кромешной тьме. И под ногами у него грязь хлюпает, и холодно ему, и так страшно! И кажется, что сейчас соскользнет он с обрыва и сорвется в пропасть, а там, внизу, блуждают злые красные огоньки. И ужас, такой ужас из бездны исходит, что и словами того передать невозможно.

Когда глядь – летит к нему чудо-птица! Сова-не сова, филин-не филин: вся в густых перьях, глаза круглые, нос крючком. А в когтистых лапах, на ремнях, сума свисает. И как опустилась эта сума к Казарину – тут, откуда не возьмись, для человечка появились. Схватили они под руки нашего пародиста и усадили его в суму. И взвилась птица дивная вверх – да так резко, что у Казарина сердце едва не выскочило из груди. Вжался он в суму, как лягушонок, ни жив, ни мертв от страха. А птица все выше и выше взмывает. Вот она уже меж звезд летит, далеко от матушки-Земли, так что уже и не видно ее совсем. Тут наш лицедей обомлел, и в обморок упал.

А как очнулся – видит себя в каком-то дворце. И рубище на нем пестрое, все в латках, а на голове – колпак. А перед ним, веером, сидят на тронах прекрасные мужи в красивых одеждах. И лица их светятся, как солнце, и глаза лучатся несказанным светом. И вроде бы в обликах этих царей проглядывает что-то знакомое. Пригляделся Казарин к этим божествам… Ба! Да это же сам Пушкин! А вон и Достоевский! И Гоголь! А чуть в сторонке, отдельной группой, какие-то люди в робах сгрудились. Тот с кельмой, этот с плотницким топором… Кто же это? Никак Иван Грозный? А вон и Петр Великий! И Ленин, и Сталин. И… И Леонид Ильич! И все смотрят на него, как на какого-то червя навозного.

Бухнулся тогда перед ними на колени наш пародист – и головы поднять не смеет. Тут Иван Грозный вперил в Казарина суровый взгляд и вопрошает:

– Ты из чьих будешь, пес смердящий?

– В каком смысле? – лепечет наш лицедей.

– Рода-племени, какого, пытаю?

– А-а… Так я, в общем-то, как бы советский. То-есть, уже и не советский,– запутался Казарин. – А демократ-с. Так сказать, демократ западных ориентаций… С либеральным уклоном-с…

Усмехнулся Иван Васильевич в бороду, и ставит ему новый вопрос:

– А звания какого будешь?

– Так я это… Того… Пародист,– сообщает Казарин. – Артист юмористского жанра, то есть.

– Шут, что ли?

– Ну, зачем же шут? – замотал головой пародист. – Не. Я ж – актер!

И как головой-то он замотал – так звон серебряный от него и поплыл. Он хлоп себя ладошкой по макушке – звон и прекратился. Снял Казарин тогда колпак с головы, и видит, что на нем шутовские бубенчики висят. Понял он тогда, что это бубенчики бренчали. Приложил руку с шутовским колпаком к груди и ждет, что дальше будет.

– Ну, а родители-то твои кто?

– Люди добрые… – вступает в разговор Леонид Ильич. – Целину поднимали. Не шиковали. Без заморских унитазов, впроголодь жили,– но его, да еще двух детишек на ноги подняли.

– Так и дэд его,– вставляет тут Иосиф Виссарионович, попыхивая своей трубкой,– в Великую Отечественную на Курской Дуге буйну голову сложил. За отэчество воевал, о теплых сортирах не печалился…

Петр Великий потеребил ус и свое слово вставил:

– Истинно так. Добрых корней сей щелкопер. Прапрадеды его Русь святую по камешкам собирали. Кровью своей поливали…

Тут Владимир Ильич пальцы за жилетку задвинул, ноги расставил и, прищурившись, говорит:

– А что ж это вы, батенька, своего благодетеля, Леонида Ильича, так мерзопакостно обгадили? Он вас, можно сказать, за уши на Парнас вытащил, а вы… – затем повернулся к Сталину и говорит ему с веселым смешком. – А ведь я ж еще в семнадцатом году предупреждал, что российская интеллигенция – это говно!

– Пэрэрождэнец,– вставил Сталин, попыхивая трубкой. – Как рэдиска: снаружи красный – внутри бэлый. И меня, и Владимира Ильича дегтем помазал. Уши ему надрать, а?

– На кол его посадить,– внес предложение Иван Грозный, грозя кельмой пародисту. – Или сварить живьем в казане с кипящей смолой.

Тут Пушкин глянул на Казарина с какой-то гадливостью, и лицо свое от него отворотил. И, глядя куда-то в сторону, говорит:

– Как же так, а? Ведь пращуры твои за Русь Святую животов своих не жалели, а ты… Кабы не твои предки великие, которых ты так нагло опошлил – не стоять тебе тут сейчас перед нами.

– Ты хоть сказки-то наши не трогай,– попросил Гоголь. – Ну, не дано тебе Богом, по скудоумию твоему, понять, какие сокровища духа сокрыты в наших народных сказаниях – так не касайся их своими погаными руками. Ты уж лучше о том, что тебе ближе, да милее всего – о сортирах своих толкуй.

– Вот ты все о заднице своей либеральной, да о клозетах заморских печешься,– наставляет его и Достоевский. – А о душе своей ты подумал? А ну, как предстанешь перед Всевышним? Чем оправдаешься?

– В общем так: даем тебе еще малое время на исправление,– заключает Гоголь. – Хоть ты и человек с дрянцой – а все ж таки, носишь в себе образ божий. И, может быть, еще покаешься, слезу горькую прольешь. Вот Бог и смилуется над тобой по долготерпению своему.

Казарин и отвечает им с поклоном:

– Благодарю покорно, господа хорошие.

И проснулся.

Что за дичь, думает, приснилась? А осадок на душе неприятный остался… И стало томить нашего пародиста какое-то дурное предчувствие. Даже, поначалу, подумалось: а не отменить ли концерт?

Но билеты уже проданы, толстолобики пришли оттянутся по полной, а наш Казарин не верил ни в Бога, ни в черта, и ни в какие вещие сны. А как вышел на сцену – так и вообще позабыл обо все на свете. И пошел, и поехал!

И снова о сортирах, и об Иване Сусанине, и о Пушкине с Гоголем, и о русских народных сказках – все в одну кучу свалил, все с грязью смешал, и доволен. Потом попсу русскую изобразил, насчет экстремального секса лихо проехал. И о том, что русский язык – это язык мата и Жириновского как бы невзначай брякнул. А под занавес прошелся, своей едкой казаринской сатирой, по грязным небритым трактористам с их удивительными тракторами – такими же загадочными, как и душа русского народа. И по их женкам, титькастым дояркам. И как! Опять-таки используя задницу! Повернулся к зрительному залу спиной, штаны спустил до колен, вывалил свой упитанный зад, изображая, как две русские бабы бранятся на меже… Успех – оглушительный. Настоящий фурор! В общем, выступил, всем чертям на славу!

И что же? Небо не разверзлось, и гром небесный не грянул. Напротив, кругом фанаты толпятся, автографы просят. И у Казарина каждый нерв от такой славы так и дрожит, так и поет!

А на следующий день шел наш «академик веселого жанра» к своему сверкающему роллс-ройсу. Двигался по обычному русскому тротуару, вальяжной поступью отлично понимающего свою цену либерал-демократа. А навстречу ему, откуда ни возьмись, уже ковылял на своих криво накаченных скатах, непостижимый русский трактор, за рулем которого, вне всякого сомнения, сидел тупой и ленивый забулдыга Иван. И когда этот чумазый, обшарпанный русский трактор приблизился к лощеному, обаятельному и остроумному пародисту Казарину – в этот самый миг одно из его колес вдруг с оглушительным громом лопнуло. И, ударив актера по груди, прихлопнуло его, как назойливую муху.

Так сбылся вещий сон актера Казарина.