Буранбай сидел на камне у потухающего костерка, угрюмый и злой, как тысяча шайтанов. Весь день он рыскал по приграничным степям во главе своего конного отряда – да так и остался ни с чем.

Куда же подевались все соколоты?

Их деревни пусты, либо сожжены, а поля заросли сорной травой. Их дозорные стоят на курганах и, лишь завидят врага – тут же оповещают об этом всех своих соплеменников и те устремляются в леса, или же в города под защиту крепостных стен.

А что может сделать он с горсткой юных смельчаков?

Идти на городские стены?

А и в леса ведь тоже не ткнешься – в них очень легко угодить в засаду. Кыпчакский  воин хорош в бою, когда он на коне, в своей родной степи. Но пеший, на ограниченном пространстве, он уступает русскому воителю по всем статьям. К тому же, леса нынче наводнены лесными братьями. Проклятые ланцепупы! Неуловимые нелюди! Они засели под землей в своих потаенных норах, и ты можешь ходить над их головами, даже и не подозревая об этом. Их секреты рассредоточены едва ли не под каждым кустиком, и чужака они замечают издалека. И глазом не успеешь мигнуть, как они навалятся на твой отряд всем скопом и порубают его в капусту своими топориками.

И что же делать? Возвращаться на стойбище с пустыми руками?

Щенок! Еще молоко на губах не обсохло! – вот что скажут тогда о нём испытанные в боях воины, перемигиваясь за его спиной.

А что подумает о нем Агагюль?

При мысли об этой красавице кровь вскипела в жилах Буранбая, а грудь стеснило так, что ему стало тяжело дышать. Он вскочил с камня и пошел к Волчьей реке, протекавшей впереди за редкими деревцами.

Он остановился на берегу и стал глядеть на её темные воды, а его мысли уносились лишь к ней… к ней одной.

Ах, Агагюль, Агагюль! Сколько бессонных ночей провел он, мечтая о ней! И чего же он только не вытворял с этой красоткой в своем ненасытном воображении!

Но – увы! пока только лишь в воображении…

Ведь ему нет и шестнадцати лет, и легкий пушок едва только начал пробиваться на его мальчишеских скулах, а ей – уже целых семнадцать, и в её кувшине торчит тридцать девять стрел!

Когда-то и он вонзит свою стрелу в её кувшин! И сделает это с превеликим удовольствием, уж вы поверьте!

Ибо каждый мужчина из рода бори[1], если ему вдруг приспичит, имеет исконное право воткнуть копье у кибитки любой женщины своего племени, а потом войти к ней и совокупиться в полное свое удовольствие. А если мужчина познает какую-либо женщину впервые – он должен принести ей в дар свою стрелу. Таковы священные обычаи предков, и нарушить их не позволено никому. И чем больше стрел собрано в кувшине у женщины – тем более она уважаема среди своих соплеменников: ведь ей отдают предпочтение! Значит, она красивее и лучше других!

Однако же обладание кыпчакской женщиной – это привилегия исключительно воина, мужчины, того, кто может показать своим соплеменникам голову убитого им врага. И до тех пор ты – мальчик, хотя бы тебе стукнуло уже и сто лет.

А мальчик не смеет прикасаться к женщине. Таковы законы предков.

И когда пируют воины его племени – мальчик сидит в углу, опустив очи долу, словно девица, да только слушает, о чем толкуют между собой доблестные мужи. Сам же он не смеет принимать участия в их разговорах и пить с ними вино.

Нет, сперва надобно раздобыть череп человека или, на худой конец, ланцепупа, сделать из него пиршественную чашу, и лишь затем… Богатые воины покрывают свои чаши золотом и очень гордятся этим. И каждый из них может поведать о том, когда и при каких обстоятельствах он сразил своего врага.

А чем может похвалиться он, Буранбай?

У его дяди есть несколько чаш, отделанных сусальным золотом. У отца – великолепная посудина из черепа его родного брата, хана Кончака, которого он убил в борьбе за власть, заманив в хитроумную ловушку. А когда его деду, Шаракуну, было пятнадцать лет, он уже снял свой первый скальп с головы какого-то соколота.

Да, скальп – стоящая вещь!

Мужчины их племени высушивают скальпы на солнце и их дубленную кожу используют в качестве полотенца. Чем больше таких полотенец приторочено к седлу воина, тем большим почётом он пользуется в своем народе. Недаром ведь старинная половецкая поговорка гласит: «Женщина гордится своими стрелами в кувшине, а мужчина – рушниками у седла». 

В последнее время пошла новая мода: на колчаны из кожи человеческих рук. Они, конечно, не столь удобны, как обычные, но иметь их считается особенным шиком среди удалой молодежи из племени ель-борилей[2].

И он, Буранбай, непременно должен сделать себе такой колчан! И из него он достанет свою стрелу и поднесет ее в дар прекрасной Агагюль…

О, Агагюль, Агагюль… Какая же ты сладкая, желанная!

Буранбай смотрел на плавное течение реки в густеющих сумерках и мысли его уносились далеко, далеко…

И не ведомо ему, что по этой реке плывут в ночи три человекомуравья – те самые ланцепупы, что отправились с Конфеткиным на хутор близ Диканьки и которые были атакованы на Потерянном озере крылатыми существами.  Радуясь тому, что так легко отделались, посланцы Анабелы решили воротиться назад, в Васильки, но впотьмах заплутали и свернули не в ту протоку. Всю ночь гребли они по неизвестной им речушке, сменяя друг друга, и к утру пристали к берегу.

…Всплыла луна, освещая реку серебристым светом. Буранбай задрал голову и завыл по-волчьи, как это делал перед сражением его отец.

Некоторое время стояла тишина. И вдруг раздался протяжный волчий вой.

Бори откликнулся! В груди Буранбая воскресла надежда.

Он вернулся к товарищам. Проверил, хорошо ли привязаны кони к деревцам, выставил охрану у лагеря и улегся спать на овчину у догорающего костерка.

Первые лучи солнца еще не заскользили над рекой – а он уже был на ногах. Буранбай сразу учуял слабый запах дыма от костра. Сердце юноши взволновано застучало.

Он тронул за плечо спящего Карабека. Легкий на подъем приятель бесшумно вскочил на ноги, и Буранбай дал ему знак взять оружие и следовать за ним.

Словно бори, крался Буранбай берегом реки на едва слышный запах дыма. За ним бесшумной тенью следовал Карабек.

Но чу! Буранбай замер и вскинул руку: готовься! Карабек застыл за его плечом.

На лужайке, у тлеющего костерка, лежали три фигуры. У берега темнела лодка, привязанная к вербе. Очевидно, спавшие на земле, кто бы они ни были, приплыли на ней.

Буранбай вынул из ножен саблю и кинулся к спящим. Один из них, очевидно, услышал шум и стал подниматься – но было поздно. Кривое лезвие блеснуло в воздухе, и рыжеволосая голова слетела с плеч.

Второй ланцепуп тоже начал вставать. Он уже поднялся на одно колено, когда в воздухе тонко пропела стрела Карабека и пронзила ему сердце.

Оставался третий. Он спал, как убитый, и на его устах расплылась блаженная улыбка. Буранбай отсек ему голову. Дурачьё, подумал он, дрыхнут без задних ног, не выставили даже караул!

Он поднял за волосы отсеченные головы. Это были ланцепупы!

Его охватила пьянящая радость, и он стал осматривать свою добычу при блеклом свете занимающего утра.

Ну вот! Теперь он – воин! Свирепый, кровожадный волк!                             

Он достал нож и умело снял скальпы с голов убитых им врагов. Затем отсек им руки и содрал с них еще теплую кожу: отличные выйдут сагайдаки! Он радовался своему успеху, как ребенок. Плечи его горделиво распрямились, и грудь выгнулась колесом, а на устах играла самодовольная улыбка. Он – воин! Воин! И уж теперь-то он с полным правом вонзит свое копье в кувшин Агагюль – уж можете не сомневаться в этом!

Между тем Карабек свежевал тело своего человекомуравья – так мясник разделывает тушу барана или свиньи.

Забрав трофеи, друзья вернулись в стан – наполненные самодовольством по самые колпаки. 

Продолжение 25. Ультиматум

1 из рода бори – из рода волков.

2 Ель-борили – народ волка.

Доклад черного офицера

Господину Алле-Базарову снился всё тот же сон.

Валит мокрый жёлтый снег, и уличные фонари отбрасывают тусклый свет, покачиваясь на ветру, а он по-волчьи настороженно, крадется по полутемной улице. Его гложет дурное предчувствие, и как-то особенно гадко сосет под ложечкой.

Возле подъезда мрачного безликого дома он приостановился и окинул взглядом улицу – кажется, все чисто.

Он нырнул в подъезд и по скрипучей лестнице стал подниматься на площадку второго этажа. Оказавшись на ней, открыл дверь квартиры ключом.

Это – одна из его секретных нор.

Город в панике от его дерзких кровавых преступлений. С наступлением темноты двери домов закрываются, и редкий прохожий рискнет выйти на улицу без крайней на то нужды. За ним идёт охота, настоящая охота! Все силы милиции и чекистов брошены на поимку знаменитого Леньки Пантелеева.

Но Ленька осторожен, уж он-то зря в руки не дастся!

Вот, по дороге сюда, за ним увязался какой-то матросик. Возможно, это был простой прохожий – но… кто ж его знает? И Леонид не стал рисковать: свернул за угол, дождался матроса и, на всякий случай, пристрелил его из револьвера.

Каждую ночь Леонид Пантелеев – гроза всех обывателей Петрограда – ночует в новой берлоге. А, в какой именно, не знает никто.

Ничего, теперь ждать осталось уже недолго: скоро, совсем скоро он смоется в Эстонию. И, уж понятно, не с пустыми руками! Уходить, пожалуй, лучше всего через Псковские леса – места там тихие, отлично известные ему еще по службе в Красной Армии…

С такими мыслями Леонид Пантелеев переступает порог квартиры, делает несколько шагов по темному коридору, заходит на кухню, нащупывает на стене выключатель. Вспыхивает свет.

Опаньки! Засада! Четыре лба в чекистских кожанках. Сзади наверняка страхуют, не углядел…

Ленька делает резкий шаг вперед и произносит недоуменным тоном:

– В чем дело, товарищи? Вы кого-то ждете?

Одновременно с этим Леонид пытается вытащить из кармана пистолет, но на сей раз фортуна отворачивается от него. Курок цепляется за одежду и происходит непроизвольный выстрел. Чекисты открывают ответный огонь. С простреленной головой Ленька падает на пол.

Он лежит в луже крови, головой к окну. За окном – непроглядная темень. От черного стекла отделяется сухопарая фигура – человек в козлиной бородке, с острым чеканным лицом и пронзительными глазами. Он кажется Леониду вырезанным из куска фанеры. Фигура приближается к трупу. Над ним, с дымящимся пистолетом в руке, стоит хмурый молодой чекист – тот самый, что прострелил ему череп.

– Неплохо стреляешь, братишка, – одобрительно говорит ему козлиная бородка. – Где так наловчился?

– На фронтах революции.

– Великолепно, молодой человек! Как фамилия?

– Иван Бузько.

– Будешь представлен к правительственной награде. А это – тот самый Пантелеев, не так ли?

– По всем ориентировкам – он.

– Отлично! Отныне наши мирные граждане могут спать спокойно.

– А с ним что делать будем, Феликс Эдмундович? – осведомляется Бузько, кивая на труп.

Тот, кого называют Феликсом Эдмундовичем, задумчиво пощипывает козлиную бородку. Он стоит подле убитого в длинной серой шинели, распахнутой на груди. Под шинелью видна застиранная гимнастерка, перехваченная в узкой талии широким солдатским ремнем с жёлтой четырехугольной бляхой. Феликс Эдмундович пинает мертвеца носком сапога, словно кучу навоза:

– А в созвездие Медузы его! На планету Тэц!

Где-то хлопает фрамуга. Слышатся приглушенные разговоры, и Леньку Пантелеева охватывает чувство опасности. Он хочет проснуться – и не может. Он чувствует нависшую над ним угрозу, и в то же время понимает, что это – всего лишь дурной сон. Пантелеев делает попытку расщепить глаза, но веки кажутся залепленными пластилином; он пробует пошевелиться – и не может: тело стало тяжелое, вязкое, текучее, словно кусок намокшей глины.

И тут Леонид Пантелеев начинает ощущать, как его голова отделяется от тела! Батюшки-светы! Голова уплывает куда-то вбок, а тело колышется, и его крутит, словно сухой лист, брошенный в чан с водой.

Во сне он не видит, как через открытую фрамугу в его апартаменты влетает дракон. И, тем не менее, он чует – в доме посторонний.

А дракон выпускает когтистые лапы и опускается на навощённый паркет. Крылья у него рассыпаются ещё в воздухе, и по полупрозрачному телу проскакивают желтоватые искры. Коснувшись пола, дракон превращается в чёрного офицера – адъютанта Аиды Иудовны Кривогорбатовой.

Офицер осторожно приближается к спящему и трясет его за плечо:

– Господин Алле-Базаров?

Но тот никак не может вырваться из цепких объятий сна.

– Господин министр!

Сон был поганый, а пробуждение – и того гаже, словно с перепоя. Господин министр раздирает глаза, мотает головой.

В первые мгновения он никак не может сообразить, кто он такой и где находится.

Бандит Ленька Пантелеев в революционном Петрограде, только что застреленный чекистами? Или кто-то другой?

Что это за комната? И кто стоит перед с ним? Еще один фантом из его нелепого сна?

Он тупо болтает головой, отгоняя ночные наваждения.

Постепенно в сознание просачивается мутная мысль: он – господин Алле-Базаров, министр юстиции, у себя в постели… Он… Он… на планете Тэц! А это… Это же адъютант Кривогорбатовой!

– Ну? Что случилось, чёрт побери? – хмуро ворчит Алле-Базаров.

– Скверные новости…

Алле-Базаров вяло поднимает руку, прерывая офицера и, морщась, говорит:

– Погоди, братец, потом…

Он растирает ладонью грудь в районе сердца. Другой рукой берет с тумбочки колокольчик и звонит:

– Матрена!

Голос у него слабый, страдальческий.

В покоях появляется миловидная девушка в белом переднике:

– Чего изволите, господин министр?

– Чашечку кофе. И покрепче.

Девушка удаляется. Господин Алле-Базаров вываливается из постели, сует ноги в тапочки и облачается в халат, расшитый золотыми драконами.

Волосы у него всклокочены, словно перья на куриной заднице. Господин министр выуживает из кармана халата расческу и придает им более-менее упорядоченный вид.

Ему необходимо выпить кофе. Иначе вести беседу будет просто невозможно. Адъютант Кривогорбатовой все это отлично видит и понимает. Он терпеливо ждет, когда министру подадут кофе, когда он выпьет его и, наконец, придёт в себя.

– Что ж это ты, братец, ломишься без доклада? – отставляя порожнюю чашечку, сварливо вопрошает министр. – Я, чай, отдыхаю, а ты тревожишь мой сон… и откуда это у тебя такие дурные манеры? Небось, у Кривогорбатовой нахватался?

Офицер хранит невозмутимое молчание – он ждет, когда развеется дурное настроение господина министра.

– Ну, что стряслось? – сухо осведомляется Алле-Базаров. – Докладывай!

– Из камеры сбежал Конфеткин.

Алле-Базаров желчно усмехается:

– Тэ-эк-с…

– Наши люди сообщили, что он перешел через Преображенку и направился к мастеру Тэну. Кривогорбатова тут же кинулась за ним в погоню…

На костлявом лице министра выдавилась саркастическая улыбка:

– И на чем же это, интересно? Верхом на метле?

– На одной из галер.

– Она что, совсем спятила?

– Похоже на то.

Господин министр, зевая, прикрывает ладошкой рот:

– Вот дура, а? – презрительно усмехается он. – Ну, да баба – она ведь и есть баба, не так ли? Заметил ли ты, братец, одну их характерную черту: они всегда думают задницей, а не головой, поскольку у них это самое продуктивное место.

Он потирает виски.

– Н-да… – раздумчиво произносит Алле-Базаров. – Напрасно я поручил этой дурехе его вербовку. Топорная работа. Впредь мне наука будет.

– Не удивлюсь, если после такого буйного приступа шизофрении ей придется уехать от нас в иные края, – ядовито роняет черный офицер, рассматривая ногти на своих холеных пальцах. – Если, понятно, она не сгинет вместе со всей командой уже сегодня ночью.

– И тогда её вакансия освободится, не так ли, братец?

Ночной гость поднимает на господина министра твердый взгляд:

– Да, так.

Алле-Базаров хитро прищуривается:

– А уж не хочешь ли ты, братишка, занять ее место?

И «братишка» решает идти ва-банк:

– А почему бы и нет? Надеюсь, я уже доказал свою преданность отечеству и лично вам, господин министр?

– Ну, ну… что же ты так сразу берешь быка за рога? Тут нужно все хорошенько обдумать, взвесить. Такие решения не принимаются с кондачка… Да и госпожа Кривогорбатова нас ещё пока что не покинула… Она, хотя и дура знатная, не спорю, – но все ещё полна энергии и сил!

– Могу ли я быть с вами откровенен, господин министр?

– Вполне! – заверяет его Алле-Базаров с плутоватым видом. – Ведь я же для тебя – все равно, что отец родной!

На его губах дрожит ироническая улыбка. Но адъютант Кривогорбатовой пропускаем его иронию мимо ушей. Он уже давно привык к этой его манере говорить обо всем в легкомысленно-ироническом тоне. Однако министр – далеко не так прост. И те, кто имел глупость довериться его кажущейся простоте, уже поплатились за это.

Чёрный офицер прижимает руку к сердцу. Он и сам чувствует, что это, пожалуй, уже и перебор:

– Так вот, скажу вам всё как на духу…

– Скажи, братец, скажи…

– Сложившаяся ситуация меня крайне тревожит.

– Да? – Алле-Базаров удивленно вскидывает на него сухие черточки бровей. – И чем же она, голубчик, тебя так тревожит?

Теперь главное не переиграть, правильно расставить акценты…

– Я – не аналитик, – начинает закидывать удочку адъютант Аиды Иудовны. – Я – простой служака. Мое дело не рассуждать, а исполнять. Но даже и такому солдафону, как я, кое-что видно.

– Вот как? И что же тебе видно, дружок?

– А вот что, – говорит чёрный офицер, стараясь не замечать иронии министра. – Дела у нас идут не так уж хорошо, как как рапортует вам Горбатова. Взять хотя бы эту историю с Конфеткиным. Как он сумел просочиться в наш мир? С какой целью? Быть может, для того, чтобы прославиться, либо научится нашему колдовству? Или чтобы кому-нибудь отомстить? Ради богатства, почестей и земных удовольствий полез он по звездной лестнице к черту на кулички? О, если бы это было так! Но нет! Он сделал это, чтобы помочь несчастной девчонке! Причем бескорыстно! Вы понимаете, к чему я клоню?

– Да, скверно, – согласился Алле-Базаров.

– И вот мы встречаем его здесь. Мы расставляем ему свои сети, хватаем его и запираем в каменный мешок. И что же? Он ускользает от нас! При этом у него находятся покровители из высших сфер: сперва какая-то светлая фея, а теперь ещё и мастер Тэн! Наши люди просто остолбенели, увидев, как этот парень шагает по золотой тропе, разбрызгивая небесный свет. И теперь он на той стороне, вне зоны нашей досягаемости! И его мощь постоянно возрастает! Если так дело и дальше пойдет, этот рыцарь начнет разгуливать в наших краях, как у себя в огороде. И это – только первая ласточка. За ним придут другие. Свет озарит нашу тьму и зальет все окрест. И что же тогда?!

– Да. Что тогда, дружок?

Алле-Базаров почесывает небритый подбородок.       

– Вы и сами знаете это лучше всех нас. Мы не приспособлены к жизни в лучах небесного света. Наша стихия – тьма. Здесь мы находимся в своей естественной среде обитания. А что случиться, если божественный свет начнет озарять нашу тьму? Мы будем вынуждены отступать, постепенно сдавая свои позиции. И, наконец, для нас уже не останется места не только в наших городах, но и на нашей древней прародине, куда все мы в свое время уедем на Железном Змие. Я думаю, что видеть всё это и сидеть, сложа руки, делая вид, будто ничего не происходит –  преступная халатность, если не более того!

– Но разве госпожа Кривогорбатова сидит, сложа руки? – возражает Алле-Базаров с кислой усмешкой. – Напротив, она действует! Ты же сам только что толковал мне о том, как она, обезумев от бешенства, бросилась в погоню за Конфеткиным. Разве это – не свидетельство ее служебного рвения?

– Скорее наоборот: это доказательство ее непроходимой тупости, если не хуже…

– Так, так… Излагай, дружок, излагай… Я слушаю тебя.

– Судите сами, господин министр, зачем пытаться попасть в страну Благоденствия, если это в принципе невозможно? Она отлично знает, что путь туда для таких, как мы, закрыт. И что она намеревалась там делать? Стать змеей? Других ведь вариантов у неё попросту нет. Да первый же крестьянин отрубил бы ей голову мотыгой.

– Ну, что ж, слегка погорячилась, – заступился за свою подчиненную Алле-Базаров. – С кем не бывает? Хотела, как лучше, а вышло как всегда…

– И теперь мы пожинаем плоды ее головотяпства! – горячился адъютант. – Если, понятно, считать все это простым головотяпством…

– Да? А чем же еще?

Черный офицер опускает холодный взор на свои холеные ногти.

– Ну… Это, конечно, только мое предположение… Возможно, я и ошибаюсь…

– Ну, ну? – приободряет его господин министр, прекрасно видя, что адъютант Кривогорбатовой собирается вылить на голову своей начальницы ушат помоев.

– Так вот… а не является ли эта её погоня за Конфеткиным всего лишь бутафорией? Попыткой отвести от себя подозрения?

– Подозрения? Но в чем?

– А вот смотрите, господин министр, смотрите, как всё интересно завязывается! Конфеткин сбежал из тюрьмы – так? Так. Но каким образом? Ведь сбежать оттуда без посторонней помощи невозможно. А что, если предположить – пусть пока только в качестве рабочей гипотезы… предположить, что это именно Горбатая и устроила Конфеткину побег?! А? Что, если эта старая шлюха вошла в сговор со светлой феей, и они вдвоем и обтяпали это дельце? Разве так уж нелепо представить, что эта идиотка ведёт двойную игру и водит всех нас за нос? А это – уже государственная измена, не так ли?! Это… это пятно и на вашу репутацию, господин министр!

– Да… Ну, и фантазия у тебя, однако, братишка! Видать, крепко допекла тебя Горбатая.

– Я всего лишь поделился с вами своими соображениями… – высокопарно ответил чёрный офицер. – Возможно, я и ошибаюсь. Но я – всего лишь простой служака. И я счел своим долгом…

– Нет, вряд ли, – машет ладошкой Алле-Базаров. – Всё это твои досужие вымыслы, дружок. Аида Иудовна – преданный нам человек. Она не станет помогать светлым силам – слишком уж она их ненавидит. Да и какая светлая фея станет сотрудничать с ней?

– И даже во имя спасения светлого воина?

Алле-Базаров вздыхает:

– Вот что я скажу тебе, дружок… но только это между нами, ладно? – он хитро прищуривает глаз. – Смотри, никому ни гу-гу! Так вот, для того, чтобы вызволить комиссара, фее нет никакой необходимости прибегать к нашим услугам. Светлые силы и без того слишком могущественны – хотим мы этого, или нет.

– Ну, хорошо. Пусть она не причастна к побегу. Допустим, – с неохотою уступает чёрный адъютант. – Но ведь она могла повести игру и иначе?

– И как же?

– Попытаться обольстить этого парня! Околпачить его! Усыпить его бдительность, и путем ловких трюков и интриг перетянуть на нашу сторону. Предложить ему власть, деньги, почёт. Посулить ему всё, что угодно – но только чтобы он усомнился в себе, проявил слабость. А эта дура пошла напролом.

– Ну, околпачить Конфеткина, не так-то просто, – замечает Алле-Базаров. – Не из того он слеплен теста, братишка…

– Но все-таки возможно! А она решила взять его нахрапом – и вот, вот вам результат!

– Ничего, – сказал Алле-Базаров, подавляя зевок и прикрывая рот ладошкой. – Мы еще отыграемся. Не здесь – так в Стране Теней. Конфеткин ведь очень упрям. Он ни при каких обстоятельствах не прекратит поисков медвежонка. И мы устроим ему новую засаду. Тем более, когда он забредет в наши родные края.

– И вы опять поручите вести дело этой бабе?

– А ты что предлагаешь, дружок?

– Турнуть эту стерву с должности начальника шестого отдела! И поставить на её место верного, надежного и достойного человека, с головой на плечах.

– То-есть тебя?

– А почему бы и нет?

– А не пугает ли тебя такая огромная ответственность, братишка? Ведь быть начальником тайной полиции – тяжелая ноша!

– Для блага отечества я готов взвалить на свои плечи любую ношу! И полагаю, что под вашим руководством сумею справиться со всеми задачами.

– Что ж, это похвально, – кивает Алле-Базаров. – Я поразмыслю над твоим предложением, дружок. И даже, возможно, сделаю эту небольшую рокировочку… если сочту это целесообразным.

– И вы не пожалеете об этом, – заверяет чёрный офицер. – Если мое назначение состоится – я стану вашей тенью.

Он всё-таки достиг своей цели – ему удалось забросить семена сомнения в душу министра. Рано или поздно, эти семена дадут свои всходы. Желая закрепить успех, он пускает в ход последний аргумент:

– И я не стану, подобно этой стерве, пытаться затмить вас собой! Вы только посмотрите, господин министр, что эта гадина себе позволяет! Закатывает балы на триста персон, разъезжает по всему городу на огнедышащих жеребцах, в то время как вы довольствуетесь самой обычной каретой. Теперь вот ещё наняла художника, некоего Пупкова-Водкина, и он рисует по утрам её натуру с обнаженной грудью! Когда ж ей заниматься государственными делами? Она ведь у нас теперь без художников и репортеров и пёрнуть не может! Она нынче у нас дама светская, прогрессивная, не так ли? Начала памятники себе ваять, как вам такой анекдот? И вместо того, чтобы наводить в государстве порядок железной рукой, хлопочет лишь о своем престиже, сеет в народе недовольство и разброд. А это, в свою очередь, является живительной почвой для всяких революционеров. В итоге повсюду растут, как грибы, всякие там: «Народ и Воля» и прочие группировки. И кто же будет бороться со всеми этими радикалами? Кто будет выжигать эту либеральную ересь калёным железом? Эта глупая надутая гусыня, возомнившая себя, чёрт знает кем?! Потому-то я и хочу, чтобы вы правильно поняли мою гражданскую позицию: не кресло для меня важно, о, нет! Я буду работать там, где нужнее отечеству, и где мне прикажете лично вы! Но ведь за державу обидно!

А ведь он прав, подумал Алле-Базаров, слушая сумбурную речь чёрного карьериста. Эта хренова баба и впрямь вообразила себя чёрт знает кем. Надо бы ее осадить…

Он недовольно нахмурился, вяло махнул ладошкой:

– Ладно, братишка… Я поразмыслю над этим. Ступай.

Продолжение 15 Планерка