И снился Конфеткину сон – будто он идёт лесом, стоит густая полутьма, и из-за дерева выходит тигр. И вдруг видит комиссар, что это вовсе и не тигр, а русский витязь. И этот витязь падает перед ним на колени и, простирая к нему руки, говорит:

– Господом Богом, вседержителем мира, молю тебя: спаси мою дочь, Людмилу!

– Не печалься, отец, – отвечает ему Конфеткин. – Спасена будет дочь твоя.

Он бережно касается руки воина и поднимает его на ноги.

– Негоже храброму воеводе стоять передо мной на коленях, – ласково журит Конфеткин.

Он идёт дальше по лесной тропе, а витязь снова превращается в тигра и следует за ним по пятам. Из-за другого дерева выходит женщина с лицом, исполненным невыразимой скорби, а за ней, весело хрюкая и виляя хвостиками, бегут два розовых поросёночка. Страдалица бухается перед ним на колени:

– Сжалься над моими малыми детками, о, спаситель мира! – молит она. – Пожалей моих детушек, не дай им быть зажаренными на вертеле злого волшебника!

– Вставайте, матушка, – ласково отвечает он. – Негоже стоять Вам предо мной на коленях, словно перед кем-то великим.

– Воля твоя, батюшка, – а не встану, – упрямится женщина, мотая головой. – Не поднимусь, пока ты не дашь слово, что смилуешься над моими детишками.

– Хорошо, матушка. Обещаю вам свое заступничество, – успокаивает её Конфеткин. – А теперь поднимайтесь, прошу вас…

Он протягивает к женщине руку, желая поднять ее с земли, в этот миг замечает, как из-под трухлявого пня выползает змея. Сейчас она кинется на него и укусит его за руку, протянутую к женщине. И тут на змею прыгает тигр и перегрызает ей горло.

Потом Конфеткин выходит на берег реки. У горизонта сияет ослепительно белое солнце, а рядом с ним, словно нарисованный кистью художника, стоит злой великан в короткой тунике и черной юбке с рваными, как у кленового листа, краями. Концы юбки полыхают красным огнём. На тонких ногах великана – чёрные лосины. Великан движется по небу, заслоняя собой солнце, и от его зловещей фигуры на землю падает холодная мертвящая тень.

Внезапно перед колоссом возникает могучий витязь, и злой демон мечет в него трезубец, на концах которого трепещут желтобрюхие змеи, но витязь взмахивает мечом и отсекает змеиные головы. Вторым ударом он пронзает мракобеса, и тот падает на колено, и из его груди начинает хлестать кровь. И кровь заливает весь горизонт, и она багровыми потоками стекает на землю, и всё пылает в кровавом огне, пронизанном лучами солнца. И демон валится с небес и исчезает в бордовой пучине. А солнце величественно всплывает над обновленной Землей, и Конфеткин уже стоит на белом облаке, и плывёт на нём по небу, опираясь на меч. И откуда-то свысока раздается звон колоколов, и льется прекрасная мелодия – торжественная и величавая…

И вдруг в этот стройный хор голосов врываются какие-то скрежещущие звуки, и он слышит грубый лающий голос:

– Эй, русшвайн! Подъем!

Он открывает глаза. Решетчатая дверца его клети поднята, и около неё расхаживают ланцепупы.

– Вставай, грязная, тупая русская свинья! – в бок ему вонзается конец плётки одного из этих типов.

Комиссар Конфеткин протирает глаза и мотает головой, пытаясь разогнать остатки сна. Холодный серый рассвет занимается над неведомой страной. И какой же он блеклый, невыразительный и тусклый по сравнению с его ярким, красочным сном!

Продолжение 16. Кое-что проясняется

Папа Карло

Позже, воскрешая в памяти все детали этого нашумевшего дела, комиссар Конфеткин отмечал, что тот памятный день начался для него самым тривиальным образом.

Как и всегда, он явился на службу к восьми часам. Погода была ветреной, и ему пришлось надеть поверх полосатой рубахи синюю тужурку. Короткие штанишки с небольшим фартучком на лямках (лямки, перекрещиваясь на спине, пристегивались сзади к поясу) комиссар решил поначалу не менять, но потом, поразмыслив как следует, пришел к выводу, что идти на работу в таком виде будет верхом легкомыслия. Стоило ли ему, подумал он, выставлять напоказ всему свету свои ободранные, словно у мальчишки, колени? Конечно, в этот момент прославленного комиссара меньше всего заботила мысль о своем престиже, но, тем не менее, ему не хотелось, чтобы его подчиненные посмеивались у него за спиной. После некоторых колебаний, Конфеткин все же удосужился надеть свои желтые клетчатые брюки.

Явившись к себе в кабинет, комиссар посвятил какое-то время рутинным делам: приводил в порядок некоторые запущенные бумаги, писал отчеты…

Оба телефона (и красный, и синий) как вспоминал потом Конфеткин, на его массивном, с двумя тумбами, столе молчали. За высокими готическими окнами по небу ползли серые унылые тучи. В пепельной дымке тонули мокрые крыши домов. Однако в кабинете было тепло и сухо – паровое отопление, проведенное во Дворце Правосудия два года тому назад, работало исправно.

В 28 минут одиннадцатого сквозь толстую, оббитую кожей дверь, в кабинет комиссара Конфеткина ворвались взволнованные голоса. Один – тонкий, задорный, как безошибочно определил комиссар, принадлежал Сластене. Другой – суховатый, надтреснутый – Бублику. А вот третий, – хриплый, взволнованный, исполненный глубокого драматизма, – был ему неизвестен.

Через секунду дверь распахнулась и на пороге появился инспектор Бублик.

– К вам посетитель, – доложил он.

– Имя? Фамилия? – осведомился комиссар.

За спиной Бублика показалась круглая физиономия Сластены. Он возбужденно воскликнул:

– Папа Карло из сказки Алексея Толстого «Золотой ключик!»

За год службы под началом Конфеткина, Сластена так и не научился подавлять свои эмоции.

– Тэк-с… – протянул комиссар. – Внесите его в книгу регистрации наших клиентов и попросите войти.

Но тут, не дожидаясь приглашения, в кабинет ворвался сам папа Карло. По его впалым щекам катились слезы.

– Мой милый мальчик! – простирая руки к Конфеткину, вскричал папа Карло. – Мой милый, славный Буратино!

Безутешный отец в отчаянии схватился за голову. Он находился в сильнейшем волнении.

– Он исчез, понимаете, исчез! – голова папы Карло беспомощно поникла. – Вышел из дому и – не вернулся!

Комиссар налил из графина в стакан газированной воды.

– Успокойтесь, пожалуйста, – сказал он, протягивая воду старому шарманщику. – Вот, выпейте. И расскажите все, что вам известно об его исчезновении.

Несчастный отец одним махом осушил стакан, даже не разобрав сгоряча, что там было.

– Ах, зачем, зачем я отпустил его из дому! – вскричал папа Карло, дергая себя за жидкие кустики волос.

Он затопал ногами и застучал кулаками по своей плешивой голове. Комиссар Конфеткин дал знак инспектору Бублику приступить к стенографированию беседы. Бублик извлек из кармана куртки блокнот, на обложке которой красовался кот в сапогах и, раскрыв его, замер с пером наготове.

– Папа Карло, – продиктовал комиссар инспектору Бублику. – По профессии шарманщик… Проживает по улице?

Он вопросительно вскинул на посетителя рыжие брови.

– Лунных Грез, коморка № 9, – сказал папа Карло.

– Лунных Грез, 9, – проворчал комиссар, посасывая леденец. – Дело об исчезновении Буратино.

Он окинул шарманщика проницательным взглядом и переместил леденец за левую щеку:

– Когда это произошло?

– Позавчера утром! Сперва на него напала злая глупая крыса Шушара и едва не утянула в свою ужасную нору. Я услышал, как мой бедный мальчик зовет меня на помощь, и подоспел как раз вовремя. А потом Буратино отправился в школу и с тех пор не возвращался.

Старый шарманщик утер покрасневшие глаза кончиком шейного платка.

– Минуточку! – комиссар приподнял указательный палец. – Вы справлялись в школе о Буратино?

– О, да! Я был у директора школы, и он сообщил мне, что Буратино на уроки не являлся!

– Номер школы?

– Одиннадцать.

– Во время нападения крысы Шушары вы находились дома?

– Нет, – сказал шарманщик. – Мне пришлось отлучиться на короткое время.

– С какой целью?

– Я вышел купить своему сыночку курточку, букварь, несколько луковиц и хлеба, так как он ужасно проголодался.

– Насколько я понимаю, – уточнил Конфеткин, – это был его первый учебный день?

– Да! Самый первый-препервый учебный день…

– И он пошел в школу один, без всякого сопровождения?

Папа Карло понурился.

– Это моя вина, – пробормотал он с тяжелым вздохом. – Никогда, никогда себе этого не прощу.

Он застучал себя кулаками по темени. И, как отметили сыщики, проделал это с большим энтузиазмом.

– Возвращаясь домой с курточкой, провизией и букварем, вы услышали крики о помощи? – напомнил ему Конфеткин.

– Совершенно справедливо. Я услышал шум борьбы в своей коморке и пронзительные крики Буратино: «Папа Карло, на помощь! На помощь!»

Шарманщик схватился руками за ворот куртки. Он судорожно сглотнул воздух.

– И?

– Я распахнул дверь… Шушара тянула Буратино в свою омерзительную нору, злобно сверкая красными глазами. Мой мальчик взывал о помощи звонким пронзительным голосом. Я снял башмак и запустил им в крысу. Шушара выпустила Буратино и шмыгнула в дыру под лестницей.

Комиссар Конфеткин закрыл глаза, рисуя в своем воображении эту картину. В кабинете нависла напряженная тишина.

– Дальше, – наконец проронил комиссар, массируя длинными музыкальными пальцами свой гладкий выпуклый лоб. – Попытайтесь воскресить в памяти все подробности этого рокового утра… Важна каждая деталь!

– Ну, потом Буратино поел, надел новую курточку и, рассматривая букварь с картинками, спросил, куда подевалась моя куртка…

Комиссар усмехнулся:

– Вы продали свою единственную куртку для того, чтобы купить все необходимое малышу?

Шарманщик, потупив взор, конфузливо развел руки.

– Так вот почему, оказывается, этот человек выскочил из дому без куртки! – жарко зашептал в самое ухо инспектору Бублику инспектор Сластена. – Загадка решена! Ай да комиссар!

Он восхищенно потер руки. Комиссар поднял палец.

– А теперь припомните хорошенько, какова была реакция Буратино, когда он понял, что вы продали свою куртку?

– Вы хотите узнать, что сказал мой добрый, славный Буратино, узнав, что я остался без куртки?

– Вот именно, – сказал комиссар.

– Так вот! – произнес старый шарманщик, и в его голосе зазвучали горделивые нотки. – Мой милый мальчуган сказал мне, что, когда он вырастит и станет большим-пребольшим – то купит мне не одну, а целую тысячу красивых теплых курток! И, можете поверить мне, это – не пустые слова!

– Итак, – подытожил комиссар, – накануне своего исчезновения Буратино подвергся нападению Шушары. Были у неё для этого какие-то причины?

– Да, – вынужден был признать несчастный отец. – К сожалению, причины у Шушары были.

– И какие?

– Мой мальчик дернул Шушару за хвост.

– Зачем?

– Да так. Из любопытства.

– Гм, гм… – задумчиво проронил комиссар.

Он сцепил пальцы рук на животе и прикрыл веки.

– Это важно? – спросил папа Карло.

– Еще не знаю. Продолжайте…

Пока комиссар брел на ощупь, по крупицам впитывая в себя информацию. В этот момент он еще не знал, что ему пригодится в его расследовании, а что – нет. Сейчас комиссару важно было составить себе общее впечатление, проникнуться атмосферой, царившей в доме старого шарманщика. Позже появятся новые детали, выявятся скрытые пружины преступления, если таковое имело место. Но пока все было покрыто туманом неизвестности.

– Не был ли Буратино накануне своего исчезновения чем-нибудь озабочен, расстроен? – спросил комиссар. – Возможно, его что-нибудь угнетало?

– Ну что вы, что вы! – замахал руками шарманщик. – У Буратино было прекрасное настроение! Он был так весел, энергичен, полон сил!

– Он съел весь хлеб?

– О, да!

– Весь-весь?

– До последней крошечки!

– А луковицы?

– Подмел подчистую! Говорю же вам, у него был отменный аппетит! Вы не поверите, комиссар, но перед тем, как я отправился за покупками, произошел один забавный случай. Уж и не знаю, стоит ли о нем говорить…

– Уважаемый папа Карло, – нахмурился Конфеткин, – хотите ли вы, чтобы ваш малыш, живым и невредимым, вернулся домой?

– Еще как! – с пылом воскликнул несчастный отец. – Конечно!

– В таком случае, – назидательным тоном произнес Конфеткин, – прошу сообщить нам все, что вам известно по этому делу. А уж о том, что важно, а что – нет, предоставьте судить мне.

– Ну, что ж, – сказал Папа Карло, пожимая плечами. – Тут нет никакого секрета. Все дело в том, что у меня в коморке с давних пор висит на стене кусок старого холста. А на холсте изображен очаг, в котором разведен огонь. И на очаге стоит котелок. Понимаете?

Папа Карло в нерешительности умолк, все еще сомневаясь, стоит ли занимать внимание комиссара подобными пустяками.

– Продолжайте, – сказал Конфеткин.

– И вот Буратино вообразил, будто все это не нарисованное, а настоящее, – пояснил старый шарманщик. – Ему захотелось узнать, что варится в котелке. Он попытался заглянуть в него, и проткнул носом в холсте дырку. Представляете?

– Н-да… – задумчиво молвил комиссар. – Любознательный молодой человек…

– Это имеет значение?

– Возможно. Опишите, как он выглядит.

– Кто? Котелок?

– Нет. Ваш сын.

– Ну, невысок, худощав…

– Во что он был одет, когда вышел из дому?

– В короткие штанишки, курточку, остроконечную шапочку, скроенную из разноцветных лоскутков и деревянные башмаки.

– Голос звонкий, веселый? – уточнил комиссар.

– Точно!

– Нос длинный, заостренный. Любит проказничать. Непоседлив и беззаботен. Легко поддается чужому влиянию. Очень большой озорник.

– Все правильно! Но откуда вам это известно?

– Не имеет значения, – Конфеткин вяло махнул рукой. – Сколько ему лет?

– Три дня и две ночи, – сказал папа Карло.

– Что?

Конфеткин едва не проглотил леденец.

Работая долгие годы во Дворце Правосудия, комиссар Конфеткин привык не удивляться ничему. Он лично брал Колобка, отважно преследовал в сапогах-скороходах Бабу Ягу, которая пыталась скрыться от него в своей ступе, натворив немало всяких нехороших дел. Он имел дело с Серым Волком, Кощеем Бессмертным и Змеем Горынычем; нередко комиссар попадал во всякого рода переделки, но всегда с блеском выходил из любых затруднительных ситуаций. И все же этот опытный, мужественный, умный и решительный сыщик оставался в душе простодушным ребенком, и иной раз поражал окружающих своей непосредственностью.

– Три дня и две ночи! – удивленно молвил комиссар, покачивая головой. – Ну и ну!

Шарманщик счел нужным пояснить.

– Видите ли… к-хе, к-хе… Все дело в том, что Буратино – не совсем обыкновенный мальчик. Вернее сказать, он совсем необыкновенный мальчик…

Папа Карло умолк, чувствуя, что запутался окончательно.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду… – сказал папа Карло. – Я… как бы вам это сказать… В общем, я выстругал Буратино из полена.

Похоже, сюрпризы еще не окончились…

– Из какого еще полена?

– Не знаю. Возможно, из липового. А, может быть, и из ясенего. Я в поленьях не разбираюсь. Мое дело – шарманка. Мир искусства…

– Как оно к вам попало?

– Полено-то?

– Да.

– Ну, зашел это я на днях к Сизому Носу…

– К какому, простите, Носу?

– К Сизому. То есть к Джузеппе. Это у него прозвище такое. В общем-то, он старик неплохой, но имеет пристрастие к горячительным напиткам, в результате чего его нос…

– Понятно! – комиссар сделал нетерпеливый жест. – Итак, вы заглянули к Джузеппе по прозвищу Сизый Нос…

– Ну да. Захожу я, значит, к Сизому Носу. А он мне: «Как дела, Карло?» Я: «Неважно, старина» Он: «Что так?» Я: Да вот, мол, опять на мели – сломалась шарманка, теперь не знаю, что и делать. А Джузеппе в ответ: «Э, чего проще! Вон, возьми-ка у меня это полено, выстругай из него куклу, обучи ее разным трюкам, и ходи по дворам, показывай людям представления. Будет тебе на стакан вина, да еще и на кусок хлеба останется». Я так и поступил.

С Красным Носом и его внучкой Снегурочкой, Конфеткину приходилось иметь дело. Но Сизый нос… Сизый нос… Нет, о нем он слышал впервые…

– Его адрес?

– Джузеппе-то? Да по соседству со мной, на Лунных Грезах. У меня – коморка №9, а у него – хибарка №7.

Комиссар знал этот район, как свои пять пальцев. Он находился на окраине города, вдали от респектабельных кварталов. Там обитали клоуны, шарманщики, поэты и художники, актрисы и звездочеты. В нем нашли свое прибежище цветочницы, торговцы пиявками, мороженным, экстрасенсы, шпагоглотатели, игроки в кости и прочий мелкий люд…

– Как давно вы с ним знакомы?

– С самого детства. Вместе учились в школе, вместе… гм, гм… приударяли за девочками. Потом Джузеппе открыл столярную мастерскую, а я стал музыкантом… Э-хе-хе! Годы, годы! Я так и не женился – весь с головой ушел в мир музыки и чистого искусства… А Джузеппе… что ж, бедняге не повезло… Он был обручен с одной из самых шикарных девушек во всем Карабасском королевстве. Но… в день свадьбы его невеста сбежала с одним заезжим канатоходцем, и с тех пор бедняга Джузеппе пристрастился к вину.

По роду службы, Конфеткину нередко доводилось выслушивать подобного рода истории. Разбитые судьбы… Несбывшиеся надежды… Стены этого кабинета хранили немало тайн, они были немыми свидетелями суровых драм и самых невероятных признаний. Казалось, здесь, в этом скромной комнате, причудливо переплетались судьбы многих людей.

Давно ли, на том самом стуле, что пустовал сейчас у стола комиссара, сидела Баба-яга, костяная нога, и с горючими слезами на темных морщинистых щеках каялась в своих неблаговидных проделках? Было ли ее раскаяние искренним? Покончила ли она раз и навсегда со своими темными делишками? Комиссару Конфеткину очень хотелось бы верить в это, и он от всей души желал Бабе Яге, чтобы она, выйдя из мест лишения свободы, встала на путь исправления и начала новую светлую жизнь. Но, положа руку на сердце, Конфеткин был далеко не уверен в том, что именно так оно и будет.

Побывал в этих стенах и закоренелый грабитель рецидивист по кличке Колобок. Он ловко улизнул от обманутых им подельщиков – Медведя, Зайца и Волка. А это все были отчаянные ребята, тертые калачи! Ему удалось даже ускользнуть от самой Лисы! Но только не от Конфеткина.

Однако бывали и другие: люди слабовольные, задавленные жизнью – различного пошиба курильщики, выпивохи, любители легкой наживы и острых ощущений. Люди без строгих моральных устоев и определенных занятий. Они стояли на самом низу общественной лестницы и были презираемы представителями так называемых высших сословий. Но, по сути дела, грань между теми и другими была не столь уж и велика. Конфеткин знал, что и среди тех, кого принято считать отбросами общества, встречались натуры цельные, возвышенные, со своими понятиями о долге и чести. Годами бились они, как мухи в паутине, в путах нищеты. И все же зачастую выходили победителями в суровой схватке с жизнью…

Комиссар сцепил руки на животе и, закрыв глаза, стал покачиваться на задних ножках стула. Нижняя губа Конфеткина задумчиво выпятилась.

Сизый нос… Сизый Нос… И все же, не проходил ли он по делу Снегурочки?

Эта давняя история приключилась в новогоднюю ночь. Тогда Снегурочка была похищена шайкой лесной нечисти во главе с Ведьмой и ее подручным Лешим. Все это были отпетые сорвиголовы, жившие по своим неписаным лесным законам. Той ночью Конфеткину с Красным Носом и Снеговиком пришлось изрядно попотеть, прежде чем они вызволили Снегурочку и привезли ее на елку к детям. Но, по-видимому, то давнее дело не имело ничего общего с нынешним.

Продолжение 6 В баре «Пилигрим»

Был вечер, я мыла на кухне посуду, а мои драгоценные мужчины уже заняли места в креслах, приготовившись к просмотру очередного американского боевика. Пока же по телевизору крутили рекламные ролики, и им при­ходи­лось терпеть восторженные возгласы, типа: «Сникерс!» – «Твикс!» – «И толстый, толстый слой шоколада!»

Когда я, наконец, управилась с мытьем посуды и вошла в комнату, реклама закончилась и ее сменила заставка: «Встреча с кандидатом в народ­ные депутаты Вовком С.М.»

– Ты только посмотри на этих барбосов,– сказал муж, кривя губы в усмешке. – Пятнадцать минут они проморочили нам головы своей дурацкой рекламой, а теперь здрасьте: решили показать якогось Вовка!

Едва он произнес эту фразу, как на экране появился и сам Вовк. И я сразу же узнала его.

Давно это было.

Жарким летним днем игралась я во дворе родительского дома с моей любимой куклой Оксаной. Вдруг за забором залаяла собака и раздался грозный окрик тети Люды:

– Стрелка! Молчать!

Затем голос тети Люды стал ласковым, как будто даже заискивающим:

– Сюда, Мироныч, сюда. Проходите, не бойтесь. Она вас не тронет… Стрелка! Я т-те пакажу, дрянь такая!

Прижав куклу к груди, я подкралась к забору. В одной из досок выпал сучок, и на его месте светилась дырка, представляющая собой превосходное место для наблюдений. Я опустилась на колени и прильнула глазом к дыре.

В поле моего зрения попала часть соседского двора. В тени винограда, на рассохшемся венском стуле, лежал кот, уронив голову на белые перчатки лап. На дорожке, у глинобитной хаты, стоял человек невысокого роста, с рябым лицом и копной рыжих волос над узким скошенным лбом. Несмотря на летнюю теплынь, на нем была байковая рубаха, а серые вельветовые штаны – заправлены в сапоги.

– Сейчас, Мироныч, сейчас,– сказала тетя Люда певучим голоском, заискивающе улыбаясь.

Она засеменила к веранде.

Ее гость остался стоять во дворе. Он заложил руки за спину, независимо выпятив живот и нижнюю губу. Был он хмур и словно чем-то даже озабочен. Запомнился мне один его жест: в ожидании тети Люды, Мироныч эдак неспешно, по-хозяйски уверенно, протянул руку к кусту винограда и, отщипнув несколько ягод, кинул в рот. Ягоды оказались незрелыми и Мироныч, скривившись, выплюнул их.

Вскоре во дворе снова показалась тетя Люда. В одной руке у нее был стакан с мутной жидкостью, а в другой – помидор. Угодливо улыбаясь, она протянула угощение Миронычу и тот жадно осушил стакан. Потом удовлетворенно крякнул и с аппетитом взялся за помидор. Закусив, он вытер руки о штаны и деловито спросил:

– Ну, где она?

– Здесь, здесь,– сказала тетя Люда и торопливыми шажочками засеменила к сараю. Мироныч последовал за ней. Прошло несколько минут…

У стены летней кухни стоит деревянная скамейка. Рядом, у алюминиевой миски, лежит лохматая дворняга, и два пушистых щеночка, похожих на снежные комки, тыкаются мокрыми черными носами в ее соски. Неженка-кот по-прежнему дремлет на солнышке…

Внезапно тишину резануло тоскливое блеяние. Спрыгнув со стула, кот кинулся наутек, а собака, жалобно заскулив, забилась со своим выводком под скамью.

– Ах ты, треклятая скотина! – сердито рыкнул Мироныч, и я увидела, как он тянет за рога белую пушистую козу. Несчастное животное, жалобно мекая, отчаянно упиралось. За козой, сжав у груди кулачки, с потерянной улыбкой топталась тетя Люда.

– Ну, шо? – косо усмехнулся Мироныч. – Небось, жить охота, га?

Он грохнул литым кулаком козу по спине. Коза, мекнув, осела. Мироныч потянулся к сапогу…

Уж сколько лет прошло с той поры, а эта картина так и стоит перед моими глазами.

Грубая, мускулистая рука, сжимающая рукоять ножа, торчащего из-за кокетливой гармошки голенища. Плоское рябое лицо с криво вздернутым уголком губы. И – глаза…

С первой же секунды они произвели на меня нехорошее впечатление: было в них что-то неживое, мерзкое. Тускло-желтый блеск этих глаз был так неприятен, так жесток!

Удерживая козу за рога, Мироныч занес нож над обреченным животным. Я в ужасе закрыла лицо ладошками и уткнулась головой в доски забора…

Когда я снова осмелилась посмотреть в дыру, коза с хрипом рыла землю копытцем, а из шеи у нее фонтаном била кровь. Алая жидкость стекала в небольшую лужицу, и Мироныч умело держал агонизирующую козу за рога, прижимая ее мордочкой к земле с таким расчетом, чтобы кровь не растекалась по всему двору. В обалделых глазах мясника плясали восторженные огоньки.

Таким и вошел в мое детское сознание этот человек. И вот теперь он смотрел на меня с экрана телевизора…

Вовк сидел в вольтеровском кресле, на фоне узорчатого ковра, с собакой у ног и с котиком на коленях. На столе пыхтел самовар, стояли чайные чашечки, сахарница, ваза с печеньем, и Мироныч, в простых домашних тапочках, в спортивных брючках с кантиками по бокам, производил впечатление эдакого мирного законопослушного гражданина.

– Вот я заметил,– сказал сидевший с ним за столом репортер,– что вы все время поглаживаете то кота, то собаку… Наверное, вы очень любите животных?

– А как же! – сказал Мироныч. – Очень, очень люблю! Это, знаете ли, моя слабость…

Репортер сделал микроскопический глоточек чаю, церемонно оттопырив мизинец, и аккуратно поставил чашечку на стол. Объектив камеры скользнул к груди депутата. Ворот его пестрой, в цветочках, рубахи был, по-домашнему расстегнут, и в его вырезе красовался большой крест.

– Я, знаете ли, еще когда был пацаном,– решил поделиться своими воспоминаниями Мироныч,– всегда таскал домой кошечек, птичек, и потом подолгу ухаживал за ними. Найду, знаете ли, бывало, на улице какую-нибудь бездомную собачонку, принесу ее домой, отогрею, постелю ей мягкую постельку, напою теплым молочком… Меня уж, бывало, и родители за это наказывали. Но – ничего не помогало. Любовь к животным – это, знаете ли, у меня в крови!

Оператор переместил объектив камеры с креста на стену с висевшей там иконой Божьей матери.

– Я, знаете ли, такой человек,– продолжал Вовк, пытаясь придать своему голосу задушевные оттенки,– что даже и мухи-то обидеть не могу! Я даже рыбу-то – и то ни разу в жизни не ловил! Как увижу, иной раз, как она, бедненькая, трепещет на крючке у иного рыбака – так у меня просто сердце от жалости к ней разрывается.

– Ай-яй! – подал голос сын. – И как только, с таким слабеньким сердцем, он думает выдержать избирательную компанию!

– Этот выдержит,– сказал муж. – Можешь не сомневаться в этом.

– Понятно,– сказал репортер с вежливой улыбкой. – Ну, а есть у вас какие-нибудь увлечения, так сказать, хобби?

– Конечно,– Мироныч пригубил чайку. – Я, например, очень люблю читать книжки… Люблю музыку…

В объектив снова попал крест. Затем – рука, по-хозяйски уверенно оглаживающая собаку.

– И какие книги вы больше всего любите? – слащаво улыбнулся репортер. – Наверное, богословские?

– Ну, почему же непременно богословские? – Мироныч как будто даже слегка обиделся. – Вот почему-то все считают: раз он христианский демократ – так, значит, уже никаких нормальных книг и не читает. А я, напротив, очень люблю Пушкина, Лермонтова… потом еще этого… Как его… – Вовк прищелкнул пальцами, мучительно нахмурив лоб.

– Иными словами, ничто человеческое вам не чуждо? – пришел на выручку репортер.

– Вот, вот! – просиял Мироныч, и оператор показал гитару на стене. – Ведь я такой же, как и все! Просто имею свои убеждения. И вижу, что продвижение вперед, к гармонии и прогрессу,– он очертил перед собою контуры большого пузыря,– немыслимо без нравственного обновления общества!

Сын широко зевнул:

– Интересно, скоро эта Балалайка уже сбацает нам что-нибудь на гитаре?

Я спросила:

– А почему ты решил, что он будет играть?

– А неужели не ясно? – сын самоуверенно вскинул палец. – Классиков изучать надо! Если по ходу пьесы на стене висит ружье – значит, оно должно в нужный момент выстрелить. А тут – гитара.

– Таковы мои убеждения,– плел свои словесные кружева Вовк. – А этого тоталитаризма я не приемлю. Вы знаете, я не хотел вам об этом говорить – но раз уж у нас с вами получается такой откровенный разговор – то я вам скажу: я тоже, как и все мы, вышел из недр той, старой прогнившей системы. И, когда в нашей стране начались демократические преобразования, я работал не кем-нибудь, а инструктором в обкоме партии! И я мог бы еще продолжать там работать и делать себе карьеру. Как, кстати, делали многие другие. Но я уже тогда, уже в то время понял, что к чему. И срочно вышел из партии! Между прочим, на три дня раньше Бориса Николаевича! Вот так!

Сын восхищенно рассмеялся:

– Это надо же, а! Во молодец! Самому Ельцину нос утер!

– И, если уж на то пошло,– совсем уже распахнул свою душу кандидат в народные депутаты,– открою вам еще один секрет. Вы знаете, еще когда я был пионером и стоял у красного знамени в почетном карауле – так вот, я еще тогда, еще в те времена (а вы ведь помните, какие это были времена…) так я еще тогда, тайком от всех, понимаешь ли, высморкался в эту красную кумачовую тряпку с изображением серпа и молота! А это, согласитесь, по тем временам был поступок! Ведь вы же помните, какая тогда царила атмосфера в обществе?

– Да, да, конечно,– с кислой улыбочкой промямлил репортер.

– И вот, я уже в ту пору видел, что мы не туда идем! – набирал обороты Вовк – Не в ту сторону движемся. И, как умел, выражал свой протест!

– Вот видишь, ма,– заметил сын,– а ты с папой не сморкалась в кумачовые знамена – и осталась на бобах. А человек, гляди, как ловко сориентировался.

Что ж, сын был прав…

Не сморкалась я ни в кумачовые знамена, ни в «жовто-блакитні». И не выходила из рядов компартии. Ни на три дня раньше Бориса Николаевича, ни после него. По той простой причине, что никогда в этой самой партии не состояла…

С грустью вспоминаю я свои школьные годы… Как свято верила я в идеалы коммунизма! Какой была наивной, простодушной девочкой…

Помнится, козу «христианский демократ» зарезал летом 1972 года. А спустя месяц с копейками мне снова довелось увидеть его. Случилось это погожим утром первого сентября. Я стояла со сверстниками на школьном дворе в ожидании «линейки». К нам подошел директор и сказал:

– А, Машенька! Ты-то мне как раз и нужна. Пошли со мной.

Так оказалась я за длинным, покрытым красной скатертью столом среди учителей и лучших учеников школы.

Празднично одетые школьники с букетами цветов стояли в первых рядах, окаймляя прямоугольную площадку. За ними теснились мамы, папы, бабушки, У всех было праздничное настроение, все ждали торжества. Но «линейка» все почему-то не начиналась.

И тут я увидела, как к нам идут какие-то люди в мышиных костюмах. А среди них – и Мироныч! Сердце мое оборвалось.

Протиснувшись ко мне, Вовк грузно опустился на скамью. Через несколько минут «линейка» началась. После вступительных слов было объявлено:

– Слово представляется председателю профсоюзного комитета фабрики «Заря» Вовку Степану Мироновичу.

Под жидкие аплодисменты собравшихся поднялся со скамьи Вовк, мотнул вправо-влево ершистой головой, поправил тугой, как удавка, галстук. И поведал детворе почтенный гость, на сколько именно процентов и по каким показателям коллектив его фабрики перевыполнил план. После чего призвал нас с честью нести эстафету славных дел. Да, кстати уж, не упустил упомянуть и о пионерском галстуке – частице красного знамени, щедро политого на полях сражений кровью наших дедов и отцов. И был дан строгий наказ: беречь, как зеницу ока, заветы великого Ильича, брать примеры с Тимура, Павла Корчагина и Павлика Морозова. Воздав хвалу «родной коммунистической партии и лично товарищу Леониду Ильичу Брежневу», Вовк вытер лоб несвежим носовым платком и тяжко опустился на скамью.

Хлопали сдержанно, без чрезмерного энтузиазма.

Вперед выступила звонкоголосая пионерия и бойко заверила «дорогого нашего Степана Мироновича» в том, что дело великого Ленина находится в надежных руках. А бедные первоклашки, теряясь от переживаний, пролепетали свои стихи.

Я сидела рядом с Вовком, не смея шелохнуться…

– Скажите, а вот о Боге вы думаете? – спросил ведущий.

– О ком, о ком? – не сразу вник христианский демократ.

– О Боге.

– А! О боге… А как же! Конечно, думаю… Вон вчера, понимаешь ли, целый день только о Боге и размышлял.

– Да? И по какому же поводу?

– Ну, как же! – Вовк загнул палец. – Ведь приближаются же праздники святых апостолов Петра и Павла! Это раз. И мы задумали организовать в их честь благотворительный концерт рок звезд эстрады. Затем, на троицу, я участвовал в крестном ходе. Потом буду готовиться к празднику Благовещенья и Пресвятой Богородицы… Так что, как видите, о Боге я не забываю.

– Что-то рановато он решил готовиться к Благовещенью,– не без сарказма заметил муж.

Сын рассмеялся:

– И вы верите в то, что он – христианский демократ?

– А как же! – сказал муж. – Гляди, какой здоровенный крест нацепил!

Сын ернически улыбнулся:

– Ну, па, да ты еще наивней мамы! Ты вообще видел когда-нибудь по-настоящему верующих людей? У них же лица светятся внутренним духовным светом. А теперь взгляни на этого карася. У него же глаза отмороженные! Вот он толкует тут о Боге – а у самого такое рыло, как будто он готов человека зарезать. Ведь это же оборотень! Волк в овечьей шкуре! Вчера он ходил в личине коммуниста, сегодня выдает себя за христианского демократа, а завтра, если ему это будет выгодно, наденет скафандр и станет уверять всех, что прилетел к нам из созвездия Альфа Центавра, чтобы спасти гибнущее человечество.

– А что ж ему прикажешь делать? – удивился муж. – Не для себя же человек старается. Печется о народном благе!

– О кармане он своем печется,– насмешливо сказал сын. – И больше не о чем. Вот как ты думаешь, па, какую музыку он любит?

– Наверное, Баха. Или же Моцарта,– предположил мой муж.

– А вот и нет! Сейчас он должен любить либо рок, либо, что для него еще надежнее, народные песни.

– Почему это?

– А как же! Ведь он же за народ горой стоит! Должен же он продемонстрировать избирателю свои народные корни? А рок,– растолковал сын,– это чтобы привлечь на свою сторону молодежь…

– И какие песни вы любите? – словно подслушав наш разговор,– спросил репортер.

– Тише! – закричал сын, хотя никто, кроме него, и не шумел. – Сейчас услышим!

– Народные,– сказал Мироныч.

– А! Слыхали! А что я говорил! – радостно вскричал сын.

– Я, знаете ли, всегда был вместе со своим народом,– по­яснил Вовк.

Сын радостно хихикнул:

– И даже в сортир только вместе со своим народом ходил!

– Вы знаете, моя мама была из народа. И папа тоже был из народа. А бабушка,– Вовк махнул ладошкой куда-то в неопределенную вдаль,– так та вообще из самого глухого и забитого села…

– Ну что? Видали? – сын удовлетворенно потер руки. – Сперва опозорил своих родителей, заявив, будто они не позволяли ему ухаживать за кошечками и собачками, а теперь еще и бабушку зачем-то приплел. Как будто народ у нас и вправду только в глухих селах живет!

– Вот я заметил, что у вас тут на стене висит гитара… – вяло интервьюировал репортер.

– Какой глазастый, а? – не унимался сын. – Все же заметил!

– Так, может быть, вы нам что-нибудь споете?

– Ну что ж, попробую,– не стал отнекиваться Вовк. – Правда, я уже давненько не пел…

– Ничего, давай, валяй! – сказал сын. – Чтобы до корыта добраться – ты и гопака перед нами спляшешь.

– Так что прошу извинить меня за мой голос,– тонкие губы Вовка раздвинулись в лицемерной улыбке.

Любитель народных песен, не спеша, поднялся с кресла. Он подошел к стене и снял гитару… Опустив веки, словно слепой бандурист, он провел рукой струнам и, ужасно фальшивя, запел:

Дивлюсь я на небо,
 Та й думку гадаю:
 Чому я не сокіл,
 Чому не літаю?
 Чому мені, Боже,
 Ти крилець не дав?

ПСАЛТИРЬ. ПСАЛОМ 72

Ты держишь меня за правую руку,
 Чтобы я не упал,
 И я осторожно шагаю по узкой тропе.
 Но вот, Ты отнимаешь крепкую руку свою,
 И я остаюсь один,
 И некому меня поддержать.
 Отче!
 Зачем Ты отнял крепкую руку свою?
 Что мне делать?
 Я не вижу пути.
 Колени мои подгибаются,
 И ноги трясутся от страха.
 А вокруг – слепая ночь,
 И во тьме рыщут мерзкие чудища,
 Желая меня поглотить.
 Сердца их пышут коварством и злобой,
 А уста наполнены ядом клеветы и хулой, 
 Яд капает с мертвенных губ.
 Вот, они уже раскинули свои сети,
 Чтобы меня уловить.
 Отче!
 Я не вижу пути!
 Отче!
 Я не слышу тебя!
 Я ослеп и оглох, словно червь в черной норе.
 Я взываю к Тебе в этой черной ночи:
 Отче!
 Для чего ты отнял от меня крепкую руку свою?
 О, горе мне, горе!
 Без тебя я совсем потерял свой рассудок.
 Ступил лишь только один шаг –
 И вот, стопы мои поскользнулись на чьем-то кале,
 И меня повлекло в темный омут,
 Полный смрада и нечистот,
 И я погружаюсь в зыбкие хляби,
 И тина смыкается над моей головой.
 Грудь теснит страх и уныние,
 И душа вопиет от отчаяния.
 Отче, зачем ты оставил меня?
 Отче, как мне выбраться из этого омута?
 Отче, без Тебя не могу ничего!
 Мой вопль рвется из глотки,
 И жгучие слезы катятся по щекам,
 Но твое ухо не слышит моих стенаний.
 Я один, один в этой тьме!
 Но Ты не оставил меня, Отче.
 Нет, Твои зоркие очи все время следили за мною с горних высот,
 И в моей скорби Ты протянул мне свою крепкую руку,
 И вытащил меня из болота,
 И поставил на крепкую твердь,
 И сказал мне: «Иди!»
 И вот Ты опять держишь меня за правую руку,
 Чтобы я не упал,
 И я осторожно шагаю по узкой тропе,
 А Ты отнимаешь крепкую руку свою,
 И колени мои подгибаются,
 И ноги трясутся от страха.
 Но я не один!
 Нет, я не один, и я знаю теперь, что ты всегда со мной.
 Просто ты учишь меня ходить.
 Слава тебе, Боже наш! Слава Тебе!