Гарольд Ланцепуп не отошел от Киева, несмотря даже на повеление великого князя Владимира Всеволодовича, а наутро городская стража увидела в его стане множество каких-то доселе не виданных существ. Новость быстро разлетелась по городу, и многие киевляне поднимались в тот день на крепостные стены, чтобы посмотреть на них.

Впрочем, эти твари вызывали скорее любопытство, нежели страх: и не такую погань бивали! Не воспринял их всерьёз и великий князь Владимир Всеволодович: ведь городские стены были крепки, а русские витязи храбры и испытаны в битвах, и эту нечисть, как думалось ему, можно было рассеять по степи одной лишь лихой вылазкой.

Однако же, на душе его было тревожно. И, опасаясь поступить опрометчиво, он созвал совет думских бояр.

– Други и братья! ­– так повел свою речь великий князь Киевский. – Все вы, конечно же, знаете, что на завтра назначена свадьба моего сына, Святослава Владимировича и дочери Ярослава Львовича, Людмилы Ярославны, и все вы приглашены на этот свадебный пир.

Вы осведомлены также и о том, что в день помолвки молодых явилось дурное знамение: в терем Ярослава Львовича влетел чёрный ворон и принес на своих крыльях беду. С ней мы, слава Богу, управились: побили изменника Толерант Леопольдовича и собаку Буняка – этих двух трусливых шакалов, замысливших всадить нож в спину Переяславцам. Однако же ввиду этих событий, свадьба была отсрочена. И вот теперь явилась новая напасть: под наши стены пришёл злой волшебник Гарольд Ланцепуп с какими-то упырями.

Други и братья! Ваши очи видели дерзкое поведение послов этого пса, и ваши уши слышали их оскорбительные речи. Но жизнь послов, вступивших под кров соколота, священна, и я отпустил их с миром. Однако же, несмотря на моё повеление убираться из-под стен Киева, колдун по-прежнему стоит под ними. И как же нам ныне поступить, други и братья? О том, чтобы выполнить наглое требование этого пса, конечно же, не может быть и речи. И что же? Выйти за городские стены и дать этой нечестии отведать русских копий, да вострых мечей, дабы неповадно ей было впредь ходить на землю Русскую за нашими невестами? Но ведь завтра – день особый: завтра свадьба молодых! А в такие дни мы, по обычаям наших предков, прекращаем все распри, прощаем все обиды и блюдём мир. Ибо в священные дни рождений, помолвок и свадеб богиня Доля завязывает в своей пряже особые узелки. И от того, какой узелок она свяжет там, в горних высях, зависит жизнь на нашей земле, причём не только мужа и жены, но и всего нашего рода, ибо жених – не простой соколот, но наследник киевского трона. И коли мы прольем кровь в священный день богини Лады, покровительницы всех влюбленных, когда их души соединяются на небесах – не понесём ли мы за то суровое наказание?

А, с другой стороны, хорошо ли будет нам пировать на свадьбе, когда чёрный ворон стоит у наших ворот? Ибо мы не ведаем, какие чары может наслать на нас чёрный маг в день свадьбы, и какие беды он способен накликать не только на жениха и на невесту, но и на всю землю русскую.  

Итак, други и братья, обдумайте мои слова и подайте добрый совет.

Почесали бояре в затылках, стали думу думать… Первым поднялся со скамьи думный боярин Вячеслав Ростиславович Головатый, чьи советы уже не раз приносили великую пользу отчизне:

– Дозволь слово молвить, великий князь.

– Говори, Вячеслав Ростиславович.

– Оно, конешно, злой колдун нагл и вероломен превыше всякой меры, – неторопливо повел он свою речь. – И надо бы ему, конешно, преподать урок. Да только, мыслю я, накануне свадьбы делать это нам не с руки будет. Что ж это за празднество такое вперемешку с кровью? И не потерпит такового пренебрежения к светлому празднику любви богиня Лада. А и то возьми ещё в рассуждение, Владимир Всеволодович: уж больно заносчиво держали себя послы этого змея. А войска-то у него не густо, не так ли? Так с чего бы это ему так надмеваться над нами? Вот и выходит, что силушка у колдуна не в военной рати упрятана, а в каких-то неведомых нам бесовских чарах. А потому тебе, опрежь всего, следует разведать, насколько силен этот колдун в своём чародействе. А для того призвать к себе волхвов – послушать, что они присоветуют. А затем ужо, все хорошенько обмозговав, и выступать на Гарольда Ланцепупа. А со свадьбой чуток погодь. Не следует её справлять при таких дурных знамениях. Ведь недаром же народная мудрость гласит: «Не зная броду – не суйся в воду».

Такой совет подал великому князю Вячеслав Ростиславович Головатый. После него слово взял Ярослав Львович.

– А ещё есть и такая поговорка на земле русской, – промолвил он, хмуря брови. – «Волков бояться – в лес не ходить». Неужто станем терпеть бахвальство и наглость этого супостата? Станем отсиживаться в городских стенах, поджав хвосты, словно трусливые зайцы, на потеху всему свету? Али не бивали мы ворога и пострашнее этого заморского упыря? Пускай волхвы состязаются с колдуном в чародействе – это их дело. А мы люди ратные, мы выйдем из города и рассеем эту нечисть поганую, а потом закатим пир горой на свадьбе молодых. И богиня Лада, видя нашу правду и доблесть, будет на нашей стороне!

Таким-то вот образом, мнения бояр разделились: сторонники воеводы желали идти в бой немедля, а приверженцы Головатого полагали, что следует ещё чуток погодить.

Так и не придя ни к какому решению, Владимир Всеволодович отправился на крепостные стены осмотреть войско колдуна. Но едва он выехал со двора – как под ноги его коню бросилась чёрная свинья. Конь встал на дыбы и заржал таким жутким голосом, каким доселе ещё не ржал ни один конь. С огромным трудом Владимиру Всеволодовичу удалось удержаться в седле.

Ещё через некоторое время конь споткнулся на ровном месте, захромал и поплелся шагом. И вдруг откуда не возьмись на его пути возник старец в чёрном одеянии. Он взял коня под уздцы и вымолвил: 

– Владимир Всеволодович, не ходи на крепостные стены.

Погруженный в раздумья, великий князь замешкался, и стража тут же оттеснила старца, зычно выкрикивая: «Куда прешь, мужлан неотесанный!» и «Дорогу великому князю!» Когда же Владимир Всеволодович повелел привести к себе старика, того уже и след простыл.

И, наконец, третье знаменье был явлено ему уже при самих крепостных стенах. На солнце вдруг набежала чёрная туча и всё погрузилось во тьму.

Таковы были зловещие знаки, данные накануне великого перелома. Теперь скажем несколько слов о Людмиле. 

Несмотря на то, что она была обвенчана с князем Переяславским и дело шло уже к их свадьбе, сердце девушки терзали дурные предчувствия, а душу томило раскаяние. Ведь это из-за неё злой колдун приплыл на её родину из заморских стран. Из-за неё одной, как полагала она, он разбил свой стан под стенами города. И, следственно, она была причиной всех этих напастей.

Движимая угрызениями совести и желанием узнать, так ли уж силён колдун со своим войском, как бахвалились его послы, Людмила взошла на крепостную стену и приблизилась к зубчатым венцам. Внизу она увидела палатки, вокруг которых расхаживали воины Гарольда Ланцепупа и сновали какие-то диковинные существа в коричневых штанах и тулупах. За кушаками у них, на манер у пастухов, были заткнуты бичи. Внезапно из шатра, выделявшегося среди прочих палаток своей роскошью, вышел человек в чёрном одеянии, и на плечах у него стояли две змеи. Людмила тотчас узнала нём то самое чудище, что явилось ей в зеркальце на купальскую ночь. Колдун поднял голову, и устремил на девушку горящий взгляд. Их взоры встретились, и Людмила упала без чувств.

Гарольд Ланцепуп нахмурился. Он воздел длани к небесам и пробормотал какое-то заклятие. На солнце набежала чёрная тень, и всё погрузилось во тьму. Тем временем стража подняла Людмилу, зажгла светильники, и перенесла её в одну из бойниц на попечение старой няни (а та тоже поднялась со своей питомицей на стену). Вскоре затмение прошло, и засияло солнышко.

После этого происшествия на городские стены поднялся и великий князь в сопровождении Ярослава Львовича и Святослава Владимировича. Им доложили об обмороке Людмилы, и обеспокоенные мужи поспешили в бойницу к девице. Людмила уже очнулась и, увидев мужчин, упала перед ними на колени, обливаясь горючими слезами и простирая к ним руки.

– Просите, батюшка! Просите Владимир Всеволодович и свет мой Святослав Владимирович! – убивалась она. – Это из-за меня, лишь только из-за меня одной пришел супостат на нашу землю! Ведь это же я, я накликала беду!

– Ну, полноте. Что ты такое говоришь, дочка? – произнес храбрый воевода.

– Нет, нет, – плакала несчастная девушка, мотая головой. – Я виновата перед всеми вами!

Её подняли с пола и бережно усадили на топчан. Обливаясь слезами, Людмила поведала о том, как она, пренебрегая предостережениями старших, гадала на купальскую ночь, и как увидела в зеркальце сначала Святослава Владимировича на гнедом коне, а затем – этого мерзкого колдуна, что стоит сейчас лагерем под их стенами.

– Не казни себя, дочка, – сказал Ярослав Львович взволнованным голосом, выслушав её рассказ. – На все воля божья.

– Он еще ответит мне за каждую слезинку, скатившуюся из её очей! – пообещал Святослав Владимирович.

– Разобьем колдуна! – сжимая кулаки, сказал Ярослав Львович.

Великий князь промолчал.

– А сейчас ступай домой, дочка, – наказал воевода. – Не место красной девицы на городских стенах. Пелагеюшка, присмотри за ней.

Он мог бы и не говорить ей этого. Старая няня взяла за руку свою питомицу и ласково шепнула:

– Пошли, голубушка.

После этого мужчины спустились с бойницы и остановились у зубчатого венца стены, обозревая лагерь противника.

– Эй, трусливый русский цар! – закричал им снизу рыжебородый великан. – Почему же ты не выходить, чтоб прогнать нас от свой город, как обещаль? Или ты уже передумаль, и решил отдавать Людмила мой косподин? Тогда поспеши! Иды скорей сюда и кланяйся ему в ножки! Может быть, ты еще даже получать от него какой-нибудь маленький подарок!

В ответ послышался гул голосов негодующих русских ратников. В рыжебородого полетело несколько стрел, не причинив ему, впрочем, никакого вреда. Посол Гарольда Ланцепупа издевательски расхохотался:

– Эй, русский цар! Скоро я сделать из твоей шкура барабан и играть на нём на свадьба Гарольд Ланцепуп и Людмила!

Лицо воеводы покрылось пунцовыми пятнами. 

– Неужели мы стерпим такой срам? – задыхаясь от обиды, произнес он. – Лучше смерть на поле брани, чем такой позор.

– Добро, – сказал Владимир Всеволодович, предчувствуя, что он переступает некую роковую черту. – Готовь дружины к вылазке.

Продолжение 18. Анабела

На престоле восседал великий князь Владимир Всеволодович. В правой руке он держал кий – символ верховной княжеской власти, а левая рука его покоилась на подлокотнике.

В некотором отдалении от него стояли Святослав Владимирович, Ярослав Львович и ещё несколько человек из числа его ближайшего окружения. У подножия трона расстилался богатый бактрийский ковер, по обеим сторонам коего, образуя живой коридор, расположились люди в нарядных кафтанах. В ожидании диковинных гостей среди бояр велись негромкие беседы, и в зале стоял гул голосов, подобных гудению весенних шмелей. 

Но вот глашатай ударил посохом об пол и возвестил:

– Послы великого мага и чародея Гарольда Ланцепупа!

Разговоры смолкли. Двери в тронную залу отворились, и вошли посланцы колдуна. Руссы, словно малые дети, разглядывали иноземцев, даже и отдаленно не представляя себе, сколько ужасных бедствий принесут они их отчизне.

Впереди посольства уверенно вышагивал широкоплечий детина гигантского роста с рыжей лопатообразной бородой. Он был одет как воин, и на боку у него висел меч. За ним следовали ещё двое. Они несли инкрустированный золотыми накладками и медью ларь внушительных размеров, держа его за бронзовые ручки, прикрепленные к боковым стенкам. Внешний вид этих людей выдавал скорее свирепых воинов, привыкших к кровавым сечам, чем велеречивых послов.

Подойдя к престолу, рыжебородый гигант остановился и с легким поклоном прижал ладонь к груди. Затем вскинул голову и устремил на великого князя пронзительный взгляд синих глаз.

– Прифет тибе, о, великий цар Руссав, от могучий маг и волшебник Гарольд Ланцепуп, – произнес он на каком-то ломаном языке, смахивающем на рычание дикого зверя.

Великий князь легким наклонением головы дал понять послу, что тот может продолжать свою речь. Поначалу он решил, было, что перед ним стоят купцы из далеких заморских стран, а в сундуке у них – образцы каких-то товаров. В преддверии свадьбы это было бы весьма кстати.

– Мой повелитель, – продолжил посол свою варварскую речь, – шифёт на один из оштроф далёкой Аквилонии. Он пересекаль бурный океан, и потом шёль день и ношь через дремучий лес и широкий поля… Он хотель заключать с тобой ошень выгодный для тепя шделка.

– Что за сделка? – спросил великий князь.

– Мой господин флюпился…

– Что сделал? – переспросил Владимир Всеволодович, не поняв посла.

– Флюпился, – пояснил тот. – В твоей штране шифет один ошень красивый дефушка, и её краса доштигла его очей. И фот он флюпился в неё, как мальчик. И теперь готоф ради неё на всё. Поэтому он шлет тебе эти ошень щедрый подарки.

Рыжебородый дал знак, и его товарищи выступили со своим сундуком вперед. Они бережно опустили его на ковер и открыли крышку.

Владимир Всеволодович, с высоты своего трона, взглянул на содержимое сундука. Тот был разделен перегородками на три отделения. Одно было наполнено золотыми монетами, другое – всевозможными украшениями: кольцами с драгоценными камнями, ожерельями, серьгами и гривнами. И даже, как подметил великий князь, среди всего этого сверкающего изобилия, виднелось несколько королевских корон. В третьем же отделении была собрана всевозможная утварь – кубки из золота и серебра, медные зеркала, блюда, ножи и вилки.

– Весь этот сокровищ храпрые воины Гарольда завоевать в разный страна, – пояснил посол. – Фот эти монеты из Лидия. А фот эти  зеркала пришел к нему из страна Вольсков. Кольца и другой украшений он получать из Египет.

Рыжебородый взял из сундука две короны, украшенные драгоценными каменьями.

– Эта корона, – с этими словами он взвесил в левой руке одну из корон, – мой господин снял с голова царь Апис. А эта корона, – посол поднял вторую руку – он брал с голова другой царь, Ганон.

Чужестранец небрежно опустил короны в сундук и извлек из него большое блюдо.

– А фот с этот тарелка ел корол Абарис из земля Дандарий, или Железный Арий.

Посол приблизился к великому князю и протянул ему «тарелка», из которой ел король Абарис. Владимир Всеволодович прислонил кий к престолу, взял блюдо из рук посла и принялся его разглядывать. «Тарелка» Абариса была сделана из чистого золота толщиной едва ли не в палец. По ее бордюру шла искусная резьба, выполненная в зверином стиле.

– И чего же хочет от меня твой маг?

– Чтобы ты отпускал с ним эта девица. Мой косподин отвесёт её к себе домой, в свой замок, а ты за это получать сундук сокровищ. Это есть очень короший предлошений!

Великий князь призадумался. Нехорошее предчувствие шевельнулось в его душе.

– Ты не сказал нам еще, кто же эта девица, на которой хочет жениться твой маг?

– Она есть дочь твой воевода, Людмила.

После этих наглых слов все так и замерли, словно фигурки на некой картине. В напряженной тишине зазвучал спокойный голос великого князя:

– Передай твоему повелителю, что он уже опоздал. У этой девицы есть жених, мой сын, Святослав Владимирович, и завтра мы играем их свадьбу.

– Мой косподин знает это, и он сказал, что этот свадьба не бывать, – высокомерно произнёс рыжебородый великан. – Слушай же, о, царь Руссов, волю мой косподин! Могучий маг и волшепник Гарольд Ланцепуп, моими уста, повелеват тебе отменять свадьба и отдавать дэвушка ему.

На какой-то миг все даже оторопели от этой неслыханной дерзости, но уже в следующее мгновение схватились за мечи. В воздухе запахло кровью.

– Опомнитесь, други! – сказал Владимир Всеволодович, поднимая широкую ладонь. – Гнев затмил ваш разум! Где это видано, чтобы Руссы проливали кровь послов? Да, к тому же ещё, и под своим кровом? А вы, – обратился он к посланникам Гарольда Ланцепупа, – придержите свои языки, если не хотите, чтобы вам укоротили головы.

– Мы не бояться смерти, – сказал рыжебородый. – Мы пришоль к тебе, чтобы передать волю свой косподин. Знай же, о цар Руссов, что лучше тебе брать подарок Гарольд и отдавать ему одын дэвушка, чем потерять и дэвушка, и свой царство, а самому стать покорный рапом мой корол.

Лицо великого князя побагровело, и на виске гулко забилась вздувшаяся жилка. Он начал скатывать своими железными пальцами блюдо Абариса, как будто оно было сделано из фольги.

– Ты все сказал, посол?

– Да. И если ты не давать дэвушка – мой господин придет в твой город, сест на твой трон, и будет править твоя страна, а ты будешь сидеть у него в клетка, как макака…

– Собака! – вскричал воевода, выхватывая меч. – Как смеешь ты держать такие речи перед великим князем?

С ледяным спокойствием зазвучал с трона властный голос великого князя:

– Ярослав Львович! Уйми свой гнев и вложи меч в ножны! Быть может, Доля еще улыбнется тебе, и ты встретишь этого наглеца в чистом поле!

Кипя гневом, воевода подчинился приказу. Рыжебородый гигант надменно скрестил на груди свои могучие руки.

– Что передать мой повелитель?

– Передай ему, собака, что русский князь не торгует своими девицами. И еще скажи твоему песьему магу, чтобы он поскорее уносил отсюда ноги. Если он не уйдет от Киева еще до заката солнца…

– И что же тогда произойти? – с наглой ухмылкой перебил посол.

– Тогда твой колдун горько пожалеет о том, что пришел на мою землю и осмелился отдавать мне свои нелепые приказы.

С этими словами Владимир Всеволодович скрутил в бараний рог блюдо Абариса и швырнул его к ногам рыжебородого:

– А теперь забирай свое барахло, и убирайся вон.

Продолжение 15. Хмурое утро

Великий князь Владимир Всеволодович праздновал победу.

Он сидел за столом, покрытом белой скатертью с широкой золотистой каймой, стоявшем на возвышении в три вершка высоты. За высокой спинкой стула и чуть сбоку от него, застыл на посту чернобородый страж в тёмно-синем кафтане, и такого же цвета шапке-колпаке, надвинутой на лохматые брови. Лицо его было бесстрастное, и взгляд устремлен куда-то поверх голов пирующих; правой рукой он сжимал древко секиры. С левой руки от великого князя подвизался виночерпий, подливая ему в кубок вино из кувшина, а у другого угла стола паясничал лилипут-скоморох в двухцветном колпаке с кистями, и в огромных, как у домового, лаптях, выдувая на дудке шутовской мотивчик; несколько приближенных вились у стола Великого князя, находясь всё время под его рукой и готовых в мгновение ока выполнить любое его повеление; за спиной виночерпия, у стены, завешенной ковром, восседали на лавочке гусляры.

Перед возвышением, в шаге от великокняжеского стола, был установлен длинный стол на багряном ковре, застеленный такой же точно скатертью, что и стол Владимира Всеволодовича, и за ним расположились на скамьях почётные гости – вернувшиеся с похода князья и иные родовитые бояре.

В высокие витражные окна, прорезанные в толстых стенах кремля, лился белый дневной свет, освещая эту картину. Но природного света, по всей видимости, было ещё недостаточно, и над столом пирующих горела люстра с зажжёнными восковыми свечами, свисавшая с потолка на длинной кованной цепи, а на стене за столом великого князя, горели свечи в канделябрах. 

Медовуха текла рекой и поглощалась суровыми ратоборцами в изрядных количествах. Нежное мясо ланей, телят, бекасов, гусей и прочей живности перемалывалось крепкими зубами воинов, как жерновами и исчезало в их бездонных желудках. Повсюду царило оживление и веселье, слышались шуточки – иной раз и несколько грубоватые и безыскусные, но сказанные от доброго сердца.

Один лишь Толерант Леопольдович, князь Тмутараканский, сидел, по меткому выражению одного из гостей, словно ощипанная курица.

Это был человек уже лет сорока пяти, темнолицый, губастый, с крупным кривым носом и какими-то топорными чертами лица – длинного, хмурого и весьма неприятного.

Съедено было немало, а выпито и того больше, когда Ярослав Владимирович, князь Новгородский, привстал из-за стола и с благодушною улыбкой на устах возгласил:

– Поднимаю сей кубок за храброго князя Переяславского, Святослава Владимировича! Кабы не он – не видать бы нам этой победы, как своих ушей. Слава Святославу Владимировичу!

Этот тост пришелся явно не вкусу князю Тмутараканскому – если судить по его кислой физиономии.

– Слава! Слава!  – загремели дружинники.

И тут Толерант Леопольдович не удержался.

– Ну, да! – вскипел он. – Конечно! Слава Святославу Владимировичу! А как же! Ему, ему одному! Как будто он единолично басурман побил!? А я…

– Сиди уж там, ворона… – пренебрежительно осадил его князь Ростовский. – И не каркай. Да скажи спасибо своему племяннику, что он вовремя подоспел и выручил тебя из беды. А не то порубали бы тебя басурмане в капусту.

Этого уже стерпеть Толерант Леопольдович не мог. Он раздраженно отставил кубок:

– Не буду пить славу Святославу Владимировичу! И без него бы обошлись! Кабы не он – я бы и сам, в одиночку, побил всех поганых!

От такой наглости ратники в первый миг даже онемели. Ведь они только что вернулись с похода, были его живыми участниками, и все перипетии отгремевшей баталии были слишком свежи в их памяти.

– Да ты что такое городишь? – сказал, наконец, князь Суздальский, первым приходя в себя от этих возмутительных речей. – Аль память коротка стала? Так мы можем тебе и напомнить. Или забыл, как ты, не дожидаясь наших полков, как было между нами условлено, пошёл на хана Боняка в одиночку и что из этого вышло?

А что из этого вышло, Толерант Леопольдович знал не хуже всех остальных. Полагая, что Боняк слабее его, он решил разбить его единолично, дабы добыть всю славу себе одному. И, пока другие князья были в пути, напал на басурман и обратил их в бегство. При этом его дружина растянулась по шляху, ибо конники ускакали вперед, преследуя врага, а пешие воины отстали.

Сам же Толерант Леопольдович очертя голову мчался в авангарде своего войска за ускользающим противником, как вдруг за одним из поворотов увидел холм, на котором в полном боевом порядке застыли несметные орды поганых. Это была ловушка, и Толерант Леопольдович попался в нее, как кур во щи, но отступать было уже поздно: враг лавиной скатился с возвышенности, сминая его дружину. Завязалась кровавая сеча. Басурмане имели преимущество в численности и, к тому же, находились в более выгодной позиции: они атаковали с холма широким фронтом, захватывая конницу Толерант Леопольдовича, как неводом, в свои подвижные сети. Пешие воины князя – как уже было сказано раньше – отстали и ничем помочь ему не могли. В итоге, басурмане получили прекрасную возможность истребить сначала конницу Руссов, а затем уже без помех взяться и за пеших воинов.

На великое счастье князя Тмутараканского, как раз в это время рядом находился отряд его племянника, Святослава Владимировича. Услышав шум битвы и поняв, что происходит, он отрядил гонца за подмогой, а сам ударил во фланг Боняку. Этот удар был столь стремителен и смел, что басурмане дрогнули. Решив, что в бой вступили главные силы Руссов, поганые оттянули значительные силы на дружину князя Переяславского. Это дало возможность продержаться его дяде до той поры, пока не подтянулись его пешие ратники и не вступили в сечу. Впрочем, половцы вскоре поняли, что их атаковала горстка смельчаков и, оправившись от удара, снова усилили натиск, неуклонно сжимая вокруг русских витязей гремящие кольца своих войск – одно из них, подобно гигантской змее, извивалось вокруг полков князя Толерант Леопольдовича, а другое – вокруг отряда его племянника, Святослава Владимировича.

Силы русских слабели и таяли в этих кровавых кольцах, когда подоспел воевода Ярослав Львович с другими князьями. Он с ходу, словно топор в студень, вонзился в орды поганых, рассекая их на две части. Окруженные воины воспрянули духом и удесятерили силы. Какое-то время чаша весов на поле брани колебались, но все же русское оружие перевесило: басурмане дрогнули и побежали.

Таким-то вот образом из-за тщеславного поступка Толерант Леопольдовича в сыру землю полегло немало русских воинов – и это знали все. Так что князь Ростовский имел все основания назвать Толерант Леопольдовича вороной, и тот был принужден переваривать эту неудобоваримую птицу (без особого, впрочем, аппетита) повесив нос, как середа на пятницу. А вокруг него, как бы рефреном к его мрачным мыслям, гремели голоса князей:

– Слава Святославу Владимировичу!

– Слава! Слава!

Подобно невидимым стрелам, эти возгласы ранили его сердце, переполненное жгучей гордыней. Растревоженные ею, из него высунули головы две незримые змеи. Имя одной из них была Обида, а второй – Зависть. Вместе с ними зашевелилась и третья – глубинная, потаенная, о которой не ведала ещё ни одна живая душа, и которой будет сказано в своем месте. Эти змеи язвили душу, туманили рассудок, и Толерант Леопольдович не вынес пытки. Он вскинул голову и грохнул кулаком по столу.

– Слава! Слава! – передразнил он собравшихся с красными, трясущимися от гнева щеками и застучал себя кулаком по груди: – Да что вы носитесь с этим Святославом Владимировичем, как дурень с писанной торбой? Да я, я один тысяч таких Святославов Владимировичей стою! Я – Толерант Леопольдович, брат великого князя Владимира Всеволодовича – стоял один на один против целой орды басурман! Я дрался с ними аки лев рыкающий, охраняя отчие рубежи, пока вы где-то там, на печах, сидели! А сколько моих добрых молодцев полегло костьми за Русь святую, так и не дожив до светлого часа победы? Сколько кровушки пролили мои полки? А где были все вы? Где?! Медлили! Выжидали! Смотрели, куда дело качнется. А как я уже почти одолел всех поганых – явились, не запылились! Пришли на разбор шапок, чтобы похитить мою победу! А теперь еще – и ворона!?

Толерант Леопольдович обвел князей пылающими глазами. И тут же наткнулся на ироничный взгляд Судислава Владимировича, князя Псковского.

– Ого! Так ты у нас теперь, выходит, самый главный герой и есть? – произнес он, хитро прищуривая око. – А мы все, значит, на печи сидели?

Он насмешливо качнул головой и с аппетитом вонзил зубы в запеченную баранью ножку.

– Ну да! – в тон ему, вставил и князь Новгородский. – Куда уж нам! Сидели на печи да блины ели, пока там Толерант Леопольдович один, аки лев рыкающий, басурман в капусту крошил!

Гости рассмеялись, вполне справедливо приняв эти слова за шутку. Ярослав Львович, воевода Киевский, топорща брови, произнёс, обращаясь к Толерант Леопольдовичу:

– Я вижу, хмель ударила тебе в голову, и ты сам не ведаешь, что несешь. Пошто поганишь нашу славу?

Владимир Всеволодович поднял ладонь:

– Не дело это, други мои, учинять распри в такой великий день! Для того ль я собрал вас за своим столом? Толерант Леопольдович, уйми свою гордыню, выпей кубок славы Святославу Владимировичу, сыну моему! Вспомни, что ты обязан ему жизнью. Негоже отвечать неблагодарностью на славное деяние. Иль не боишься ты, что Доля обернётся к тебе, за твою заносчивость, своей обратной стороной – Недолею?

– Знаю, знаю! – вскипел Толерант Леопольдович, гневно щетинясь. – Все вы тут против меня! А коли по Праву, коли по обычаям наших предков – то не я ль должен княжить в Переяславе, а не сидеть в Тмутаракани?

– Так не люб же ты Переяславцам, – напомнил брату великий князь. – Не пожелали они сажать тебя на княжение. Трижды присылали ко мне посольство, просили дать им сына моего, Святослава Владимировича. Али забыл уже?

– Как же забыть? – косо усмехнулся Толерант Леопольдович. – Отлично ведаю все ваши козни! Подговорили Переяславцев, что я их вольности отберу – вот они на вече горло и драли. 

– Ну да. Все кругом плохи – один ты хорош, – заметил князь Псковский.

– Смотри, – посуровел великий князь, – не погляжу, что брат мой. Подыми кубок…

Но Толерант Леопольдович уже вставал из-за стола:

– Не стану пить славу Святославу Владимировичу! Пируйте тут сами, без меня, а я завтра же ухожу к себе в Тмутаракань!

Продолжение 8. Появление Конфеткина

Журнашлюхам из Украины, Америки и Европы посвящаю я это нехитрое стихотворение.

Эй, лжецы записные, выходите на суд!
  Перед Богом вставайте, заждались вас уж тут!

 Отвечайте, мерзавцы, за деянья свои!
  Обличают Вас ныне эти строки мои!

 Это вы пропитали жизнь мою ядом лжи!
  Это вы подстрекали: «москалей на ножи!»

 Это вы раздували пламя черных костров
 По методам абамовских инструкторов, 

 Вы стреляли с экранов словом смрадным своим,
 По старухам, по детям, и по внукам моим,

 Жгли, кайфуя, людей на моих площадях,
 И топтали копытом мой Андреевский стяг,  

 Загоняли в сырые подвалы меня,
 Лицемерно за это Россию виня, 

 Продавались, дешевки, за заморский калач.
  Это вы украинцев – вашингтонский палач!

 На Крещенье Господне проливали вы кровь.
  И на пасху Христову вновь вы пролили кровь!

 Вы глумились над памятью предков моих,
  И холуев нацистских восхваляли своих. 

 И сердца погружали в смердящую грязь,
  И кормил с вас ладошки мира темного князь.

 Порожденья ехидны! и сыны сатаны!
  Вы от века – иуды. Вы – позор всей страны!

 Выходите! Вставайте! Первым – пятый канал!
  Нет программы вонючей! До печенок достал!

 Если б Геббельс бы ожил – он от зависти б сдох!
  Так мозги промывать нам – даже он бы не смог!

 А затем – остальные, весь лгунов легион!
  Призывает на суд вас и Славянск и Херсон,

 И Одесса, и Харьков, и шахтерский Донбасс,
  Города и деревни – миллионы здесь нас! 

 Эй, лжецы записные, выходите на суд!
  Черти с вилами в пекле вас давно уже ждут!