Текст рассказа

Юрий Илларионович Сомов очень долго не решался на этот шаг, убеждая себя в том, что он может справиться со всем этим и самостоятельно. Да и повседневные хлопоты не отпускали его, затягивая в свой водоворот, и у него всегда находились какие-то предлоги, чтобы отложить это на потом. Но сегодня его припекло так, что он уже не выдержал. Он сел на автобус, доехал до диагностического центра, что на проспекте адмирала Ушакова, вошел в просторный вестибюль этого здания через широкие стеклянные двери и направился к регистратуре.

— Скажите, пожалуйста, а доктор Ноев принимает? – справился он, наклоняясь к окошку. 

 — Да, – сказала девушка, сидевшая по ту сторону прозрачной перегородки. 

— А в каком кабинете?

— В десятом.

 — Можно записаться к нему на прием?

— Он принимает так, без записи.

— Спасибо.  

Сомов двинулся по коридору. Он миновал двери с табличками: «Терапевт», «Хирургия», «Ухо-горло-нос» и возле каждой из них роились многочисленные больные. И только на скамье возле десятого кабинета сидели две женщины уже преклонного возраста и, несколько особняком от них ожидал своей очереди какой-то старичок. 

— К доктору Ноеву Вы крайний будете? – спросил Юрий Илларионович у старичка. 

— Так точно! – бодрым голоском ответил тот.

Лицо у него было приятным, словно подсвеченным изнутри добрыми и ласковыми лучами. Сомов опустился рядом с ним на оббитую коричневым дерматином скамью. Женщины, скользнув по нему равнодушными глазами, продолжали свою беседу. 

— …а я ж такая нервенная, такая нервенная стала! – слезливо жаловалась тучная бабушка в широком темном платье своей соседке. – Прямо ужас какой-то! Вилка на пол упадет – так я вся и вскидываюсь, как будто граната под ногами разорвалась! 

Ясноглазая женщина с лицом доброй феи сочувственно кивала. У нее были гладкие седые волосы, доходившие до плеч. В вырезе строгого темно-синего жакета белела нарядная блузка. 

— И такое состояние, знаете ли… — сетовала бабуля. — Трудно даже и словами описать… Вся какая-то квелая хожу, словно лягушка-квакушка, и никакой радости от жизни нету. Утром проснешься – и глаза открывать не хочется. И зачем живешь на этом свете – сама не знаешь. И так весь день маешься, так маешься, как неприкаянная, ох-ох! И всю-то тебя крутит, мутит… 

— Ничего, доктор Ноев поможет, — обнадежила женщина с лицом доброй феи.

— Дай-то Бог! Дай-то Бог! На него только вся и надежда! На него, милого! – бабуля умильно всхлипнула. — Такой же чуткий, такой внимательный… Святой человек! 

И тут старичок подмигнул Сомову:

— Что, брат, тебя тоже, небось, прикрутило?

Было в его облике что-то простосердечное, вызывающее симпатию. 

— Угу, — угрюмо проронил Сомов.

— Что-то серьезное?

Валерий Илларионович неопределенно сдвинул плечами и повертел пальцами:

— Да так…

Несмотря на свой почтенный возраст, дедушка был подтянут, как юноша. Ясные пепельно-серые глаза светились умом и добротой. Сомов вдруг улыбнулся ему и спросил:

— А Вы сами-то, по какому поводу сюда пришли, дедуля? 

— О! – дедушка взмахнул сухой ладошкой. — У меня, брат ты мой, болезней – хоть отбавляй!

— Да? А по вас и не скажешь…

— И! Это только так кажется. А на самом-то деле, как копнешь поглубже — и чего только во мне нет! 

— И чего же, например? 

—  У-у! Да целый ворох всяких болячек! – дедуля начал загибать пальцы: – И гордыня, и зависть, и злоба, и лукавство… 

Сомов заметил ему с невольной улыбкой:

— Однако же Вы что-то не унываете, а?

— А чего ж унывать-то? Уныние, брат ты мой – это тоже ведь болезнь. И причем довольно скверная. 

— Ну, а как же и не унывать-то, коли болезни допекают? 

— Эк новость – болезни! – отмахнулся его странный собеседник. – Весь мир – это, юнооша, клиника для душевнобольных. И чего же нам теперь, головою об стенки биться? Нет, тут не унывать надобно, а радоваться. 

— Чему?

Разговор становился Сомову, все более интересен. 

— А тому, мил человек, что спасение есть! И мы с тобою излечиться можем! — странный старичок посмотрел на Валерия Илларионовича с затаенной хитринкой: — А унывают-то как раз те, кто мнят себя здоровяками. А как кольнет им чуток в одно деликатное местечко – так они сразу же и в панику! 

— Это что ж… Это… уж не меня ли Вы имеете в виду? – вдруг догадался Сомов.

— А то… Прискакал, как грозовая туча, вот-вот гром грянет! 

— … и читает в твоей душе, словно в открытой книге, — произнесла бабушка умилительным голоском. – Только глянет на тебя – и уже всю наскрозь видит. И рентгена ему даже не надо.

Юрий Илларионович повесил нос… А и впрямь, зачем он сюда прискакал? Это другим была нужна помощь доктора Ноева. А он-то, как раз, на фоне всеобщей деградации, выглядел еще и ничего! 

— Что, брат, тяжело признаваться? – сочувственно кивнул старичок, как бы читая его потаенные мысли.

— В чем?

— Дак, тебе, из погреба, виднее…

Сомов нахмурился:

— То есть, Вы хотите узнать, что меня сюда привело?

— А чего ж узнавать-то? Поди, не на танцы пришел. Коли явился – так, значит, хвори тебя заели. А уж, какие именно – так ты и сам должон знать.

— Злоба, — тихо вымолвил Сомов.

Старичок сочувственно кивнул. 

— Злоба и раздражение, – присовокупил Сомов с какой-то горькой решимостью.

— А на что? 

— Да на все… На всю эту нашу мерзкую жизнь! 

Он нервно почесал за ухом и исподлобья взглянул на старика… И — беспомощно развел руки, силясь выдавить улыбку на невеселом лице:

— Такие вот дела, дедушка… То на жену наору ни с того ни с сего, то на детей накинусь, как коршун… Уж и не знаю, что делать, совсем с катушек слетел… Вы знаете, иной раз так и подмывает взять гранату – да и швырнуть ее в прокуратуру, или в дом какого-нибудь чинуши. А то еще пойти к горисполкому, облить себя бензином, и поджечь…

Старичок опять кивнул – понимающе, без осуждения.

— Уж до чего дошло, — продолжал Сомов таинственным тоном. – Увижу, как по улице едет автомобиль с украинским флажком на капоте – так руки и чешутся взять в руки булыжник и запустить в него, как во вражеский танк.

— Ну, это нормально, — сказал старичок. — После всего того, что под этим флагом натворили… Нормально…

Он не сказал, кто именно натворил, но они поняли другу друга.

— А то еще зацепили меня на рынке два… ну, очень… очень больных человека. Мне б посочувствовать их горю. А я, вместо этого, обругал их матерными словесами, и даже чуть было не кинулся в драку. А как пришел в себя, думаю – Боже! Боже! И что ж я творю! И до того стыдно мне стало…

— Да, слаб человек… Однако и унывать не стоит. 

В этот момент дверь распахнулась, и из кабинета выпорхнул молодой человек спортивного вида. И, словно луч света, блеснул из-за его спины. За ним выглянула медсестра:

— Потапова! 

Со скамьи тяжело поднялась грузная бабушка, сетовавшая на жизнь. Она вошла в кабинет и закрыла за собой дверь.

— А чему же радоваться? – сказал Сомов с усмешкой.

— Как – чему? – лицо старичка осветилось улыбкой. – Да тому, что у тебя есть возможность излечиться, дурья твоя башка! 

— Излечиться? — Сомов придвинулся вплотную к старичку, бросив косой взгляд на старушку в темно-синем жакете. – Да ведь это я только так, по вершкам еще прошелся. А если опуститься на самое дно? Так там, скажу я вам, такие гады водятся… Ой-ей!

— Да? И какие же?

— А всякие. И похоти блудные, и гордыня, и разные праздные мечтания… И много, много еще чего…

— Ох, удивил! – сказал ему старичок, словно малому ребенку. – Эка невидаль – блудные похотения да гордыня! Мне вон уже восьмой десяток пошел – а вся эта дрянь и по сей день копошиться в моей душе.

— А похоть-то, дедушка, похоть-то, вы знаете, такая вонючая, да с грязнотцой, — прикрывая рот ладонью, зашептал в ухо старичку Сомов. —  И в самых гадких, в самых извращенных ее видах! Вот она-то мне как раз ум и застилает, душу-то и манит! Именно вот эта вонь, этот душок адский, смрадный да тягучий. И ничего-то я с этим поделать не могу. Змей наглый воспаляет кровь, лезет в ум и жалит сердце. Оседал, и потешается надо мной, гад. И никуда мне ведь от него не деться. 

— Ну… Оно-то так, — раздумчиво сказал старичок, покачивая головой. — Конечно. Однако коли ты опоясался мечом, да вышел на брань — то бейся, не робей; бежать с поля боя негоже. И, с Божьей помощью, одолеешь врага. 

— Ага! Одолеешь его, как же! Когда он уже все плацдармы захватил. А ты — и пикнуть не смеешь. Да и кому скажешь? Жене? Друзьям? Детям? Стыд-то какой! Вот только вам почему-то все это и поверяю.

— Накипело, значит. 

— Да и как жить на свете, если все сошли с ума? Вы по улицам-то ходите? Телевизор смотрите? Ведь все же осатанели. Все до единого. Весь мир, как Вы верно сказали – это клиника для душевнобольных. А управляют-то ею как раз самые буйно помешанные. И, причем, без всякой даже надежды на выздоровление! Ведь так?

— Ну, так… А тебе что до этого? Ты свой плацдарм блюди. 

— Так как же мне блюсти его, когда вокруг – одни сплошные шизофреники? А врачи-то у нас – самые главные дураки!

— Ну, так ведь по-другому то и быть не может, — рассудительно ответил старичок. — В нашей буче, молодой и кипучей, как раз все права и должны принадлежать именно им.  

— Это отчего же?

— Да ты сам посуди. От чего человек перво-наперво теряет рассудок?

— Ну, от гордыни, конечно. 

— Верно. И уже на нее наматываются весь остальной змеиный клубок.Так?

— Ну, так, — согласился Сомов. 

— И где больше всего кишит этих змей поганых? 

Сомов воздел палец вверх.

— Верно. Как раз там, в самых элитных кругах, среди бомонда блистательного, и обретается наибольшее число педерастов, ворья, да лжецов. А среди комбайнеров и горняков их почти и не видно. А у шахтеров, скажу я тебе, так и вообще не жизнь – а лафа. Вылез себе из забоя, сходил в баню – и снова чистеньким стал. А эти-то, политиканы да хапуги разные, еще пока взберутся на свой шесток, всех так обгадят и сами перемажутся, что ни в какой бане их, сердешных, потом не отмоешь. За версту, от них мертвечиной воняет. Вот и выходит, что миром они управляют, по справедливости. Потому что где власть, гордыня да алчность — там самая погибель и есть. И в таком болоте, какой хош человек повредится рассудком. И потому ты, как рядовой член нашей клиники для сумасшедших, своих руководителей должон понимать и ни в коем разе их не хулить. Ты сам-то умом своим пораскинь. Вот, допустим, какой-нибудь там жирный туз на своей вилле в бассейне с шампанским плескается, а вокруг него голые девы плавают – и что ему от этого, счастье? А душа-то, душа его бессмертная в это время в дерьме лежит!  

— Оригинально! — восхитился Сомов. – Это что же, по-вашему, выходит? Мне еще и пожалеть этих гадюк надо? 

— Во! В самый корень зришь! – обрадовался старичок. – Ведь они-то люди убогие, бессердечные да лживые, лишенные всякой любви. И даже не осознают своего убожества. И как же их не пожалеть? Ты-то, допустим, – в куда лучшем положении!  

— Я? – Сомов с удивлением приставил палец к груди. 

— А то! Вот скажи, захотел бы ты, к примеру, поменяться местами с Соросом?

— Боже упаси! – ужаснулся Сомов.

— О! А он в своей говняной бочке сидит – и доволен. Разглядеть свои болячки — это, скажу я тебе, большое дело! Сколько мертвецов в нашем городе обитает, а? А на прием-то к доктору пришли только лишь мы. 

Сомов хотел ответить старичку, но тут дверь открылась, и из кабинета вышла Потапова. Морщины на ее лице как бы разгладились, и она словно помолодела на десять лет. 

— Сомов! Проходите! – сказал медсестра, выглядывая в дверь.

Юрий Илларионович поднялся со скамьи. Он хотел было объяснить ей, что впереди него еще два человека, но старичок сказал ему:

— Иди, иди, коли зовет. Не мешкай! 

Сомов, и сам не зная, почему, поклонился старичку и пошел к врачу, гадая, откуда тот знает его фамилию?

Корреспондент: Сегодня наша телевизионная группа вышла на эту площадь, чтобы узнать мнение горожан по двум вопросам.

Мимо пробегает человек в спортивной форме.

Корр. (окликает) Молодой че­ловек!

Пробегающий (останавливаясь) Да?

Корр.: Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к курению и употреблению спиртных напит­ков?

Пробегающий: Отрицатель­но. Я не курю, не пью и чувствую себя превосходно. И вам того желаю.

Корр. Спасибо. И второй вопрос: ваше отношение к жен­щинам?

Пробегающий. Прекрасное! Женщины – это для меня все. Я их очень, очень люблю.

Убегает. Приближаются муж­чина и женщина.

Корр. (мужчине) Добрый день. Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к алкоголю и…

Женщина (вырывая микро­фон) Ой, плохо! Очень плохо! Вы знаете, вот раньше мой муж выпивал — так это же был та­кой ад, такой ад! А теперь как бросил пить — так я словно заново народилась! И лишь сейчас поняла: какое же это великое счастье — непью­щий муж! Вы верите, я теперь каждый день Бога молю: «Гос­поди милосердный, сделай так, чтобы он больше никогда в рот ее не брал, окаянную!»

Корр. Спасибо, (мужчине) Не хотите ли что-нибудь доба­вить?

Мужчина (громким голосом) Я призываю всех, кто сейчас меня слышит: не пейте вы эту гадость! От нее — одни неприятности, горе и слезы.

Женщина (захватывая микро­фон) И когда уже прекратится эта пропаганда пьянства и курения? Как не включишь телевизор — а там только наливают да пьют.

Корр. Спасибо. (мужчине) И еще воп­рос. Как вы относитесь к женщинам?

Мужчина: (косясь на жену) Очень хорошо отношусь. Если бы не моя жена — я бы уже давно пропал. Это — мой ангел хранитель. (снимает шляпу и кланяется) Низкий от меня поклон всем женщинам.

Корр. А вот и представи­тель старшего поколения. (Громко) Здравствуйте, дедуш­ка!

Старик (останавливаясь) Ась?

Корр. (еще громче): Здрав­ствуйте, дедушка!

Старик. А! Ждравштуй, ждравштуй, шынок…

Корр. Скажите, дедушка, как вы относитесь к выпивке и курению?

Старик: А как я отношушь? Нормально отношушь…

Корр. А сами-то вы как, выпиваете?

Старик. Выпивам, выпивам… Как же не выпивать?

Корр. И часто?

Старик: Да каждый день.

Корр. И как вы себя чув­ствуете?

Старик: Нормально. Как молодой боец.

Корр. А к женщинам как вы относитесь?

Старик: Ась?

Корр. К женщи­нам, спрашиваю, вы как относитесь?

Старик: А, к женшинам… А ну их к бесу. От них же — одно только жло.

Корр. Да вы, дедушка, как я погляжу, фи­лософ! Хотелось бы узнать, сколько вам лет?

Старик. Школько мне лет? (чешет затылок) Да, шчитай, уж шкоро трид­цать шемь годков штукнет…

На пасхальные праздники погода стояла пасмурная: дул мокрый, порывистый ветер, на небе клубились низкие пепельно-серые облака, и их косматые шапки то и дело прорывались холодным душем, словно дырявые сита. Но вдруг в хмурых промоинах туч проглядывало солнышко – и все окрест оживало, озарялось звонким веселым светом, и на душе становилось празднично и хорошо: весна, однако!

На провода май таки взял свое: деньки установились ясные, погожие. По прогретой земле поползли майские жуки, и трудяги-муравьи пробуравили ходы из своих подземных лабиринтов, нарыв повсюду махонькие кратеры из песка, на которые было жалко наступить ногой. Все, что только возможно, укрылось нежно-зеленой листвой, расцвели одуванчики, во всю зацвели вишни, а женщины наконец-то решительно сбросили с себя плащи и куртки и предстали перед очнувшимися от зимней спячки мужчинами во всей своей неотразимой красе!

Дачники навострили сапки, вооружились вилами, лопатами, и валом повалили на свои дачные участки: перекапывать грядки, насаживать лук, помидоры, редиску, поливать на клумбах источавшие нежный аромат гиацинты. Во всем царило солнечное оживление и, как казалось, даже в самом воздухе была растворена могучая и нежная сила всепобеждающей весны.

В такую-то вот чудную весеннюю пору на одной из улочек нашего города шагали двое мужчин, вполне прилично одетых и, по всей видимости, уже перешагнувших свои тридцатилетние рубежи. Один из них был белобрысым крепышом, в костюме с галстуком. Другой – курчавый, смуглый, гибкий, чуток повыше своего приятеля. Мужчины неспешно двигались по тротуару, о чем-то мирно беседуя и, если судить по их не вполне твердой походке, были уже подшофе. Дело шло к вечеру, и солнце величаво погружалось за крыши домов в оранжевой пыли небес.

Вдруг мужчины остановились. Белобрысый встал напротив курчавого, расставил ноги, как моряк на палубе, и слегка подал корпус вперед. Он опустил руки по швам и плотно сжал кулаки. Лица у обоих мужчин были напряжены.

– Ну, – сказал белобрысый. – Давай!

Его товарищ размахнулся и со всего маха звезданул белобрысого кулаком по лбу. Тот пошатнулся, но удар удержал.

Курчавый одобрительно крякнул. Товарищи обменялись рукопожатием. Лица у них были очень сосредоточены и умны.

– Теперь ты, – сказал курчавый.

Он выставил лоб вперед и весь подобрался. Белобрысый поплевал на кулак, хитро прищурился и врезал приятеля по скуле. Курчавого повело, как карася на крючке, он клацнул зубами, всплеснул руками, однако также устоял и важно напыжился.

Друзья посмотрели друг на друга чрезвычайно строгими и умными глазами. Затем пожали друг другу руки и, неторопливой поступью, продолжили свой путь.

Весна, однако!