Голова в болоте

– Никуда вы не выберетесь! – злорадно зашипела Голова, сверкая холодными угольками глаз. – Попались, субчики! Будете знать, как шататься по ночам под окнами добропорядочных людей!

Конфеткин смело взглянул в глаза чудищу.

– Кто ты? – спросил он высоким звенящим голосом.

– Хозяин этих мест, – зашипела Голова. – Без моей помощи вам ни за что не выбраться отсюда.

Длинная белесая шея вытягивалась из болотных топей, подобно ножке ядовитого гриба. Сама голова, с заостренным подбородком, постоянно меняющая свои очертания, казалось, была соткана из болезненных испарений трясин. Было в облике этой гадины что-то, неуловимо напоминающее гнусную физиономию господина Дуремара.

– Не уйти вам отсюда, нет, не уйти, – шипела Голова. – Не видать больше белого света. Тут так и сгинете.

– Прочь с дороги, дурья башка, – воскликнул Конфеткин.

Прощупывая почву палкой, он двинулся прямо на Голову.

– Погоди, комиссар … Погоди… Не спеши! – зашипело видение. – Лишь в моих силах вывести тебя из этих трясин! Лишь в моих!

От сознания собственного могущества Голова стала раздуваться:

– Я могу уничтожить тебя – а могу сделать самым влиятельным из людей! Тебе будут служить змеи, кикиморы, жабы и даже сам водяной! Ты будешь повелевать всем подлунным миром!

– И что ты хочешь взамен?

– Прекрати расследование дела Буратино!

Так вот оно что! Смелый, веселый деревянный человечек, созданный на радость людям, не давал покоя силам тьмы.

Что ожидало его впереди, попади он в лапы таких гнусных подонков, как Дуремар, Карабас Барабас, кот Базилио и лиса Алиса? Они выучат его лгать, ловчить, курить табак и пить спиртное. Невинный малыш превратится в злобного, серого человечка! От одной этой мысли комиссара передернуло. Нет, видит Бог, он не отдаст этой дутой поганке веселого Буратино, даже если ему придется найти здесь свой конец!

– Брось, брось поиски скверного деревянного мальчишки! – угрожающе шипела Голова. – Или ты горько раскаешься в этом!

– Та-та-та! – передразнил ее комиссар. – И как только в твою дурью башку могла прийти такая мысль?

Он размахнулся и с силой швырнул в Голову палкой. Голова лопнула, разлетаясь на тысячи серых брызг, и в тот же миг голосисто запел петух. Болото, словно по мановению волшебной палочки, исчезло, и сыщики увидели себя в маленьком дворике Дуремара.

– Ура! Земля, комиссар! Земля! – радостно завопил Сластена, пускаясь в пляс. – Мы спасены! Спасены!

– Т-сс! Не шуми так. Разбудишь всю округу!

Сластена перешел на возбужденный шепот:

– А я-то уж думал, нам крышка! И здорово же вы ее огрели палкой, шеф!

Конфеткин приподнял ладонь, призывая инспектора к спокойствию. Он приблизился к окну и постучал в него. Занавеска раздвинулась, за стеклом показалась плешивая голова Дуремара. Он напряженно всматривался в темноту. Комиссар сделал ему знак рукой, предлагая выйти. Через некоторое время дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель высунулась голова торговца лечебными пиявками.

Продолжение 16 Третий фигурант

– А вкус у него – просто изумительный,– сказала Таисия Павловна. – Мякоть сочная-пресочная, так и тает во рту. И запах, вы знаете, ну такой же душистый, такой же душистый! Ах, Боже ты мой! Еще за километр до дачи у меня начинает кружиться голова! И, знаете, на каждом кусту – до трехсот гроздьев! И причем каждое – величиною с ведро!

Рассказчица сидела в салоне теплохода Каштан, плывущего вниз по течению Днепра, держа сапку меж широко расставленных ног. Лицо у нее было округлое, простодушное, а голос – внушающий всяческое доверие.

– А это что ж за сорт такой будет? – спросил Осип Михайлович, белобрысый мужчина преклонного возраста в видавшей виды клетчатой рубахе навыпуск. Он был высок и сухощав, словно подросток-акселерат.

– Шамот Гамбургский.

– А-а… Знаю, знаю…– значительно протянул Осип Михайлович, покачивая белым мальчишеским чубом. – У меня раньше тоже такой был, а потом пропал, зараза. Он же теплолюбивый, елки-палки, как тот грузин! И за ним уход нужен, словно за малым ребенком. Я как-то раз упустил, не укутал его на зиму – и все, амба: он у меня вымерз… Думал потом опять посадить… но с ним же столько мороки, столько мороки…

– Что верно, то верно,– подтвердила Таисия Павловна. – Мороки хватает…

– А удобряете вы его чем? Гумусом? Или же коровяком?

– Гумусом, – поделилась секретом дачница. – У меня зять ездит в своей лодке на озеро Чичужное, и черпает его там специальным черпаком. А там такой ил! Такой ил! На нем все растет, как на дрожжах!

Слушая байки этих тихо-помешанных садоводов, Сан Саныч не удержался, и брякнул с невинным видом:

– А гроздья на вашем винограде с какое ведро будут? На восемь литров, или на двенадцать? 

Осип Михайлович поправил очки на своем тонком хрящеватом носу и строго воззрился поверх них на Сан Саныча:

– Вот вы смеетесь, молодой человек,– хмуря белесые брови, заметил Осип Михайлович,– а знаете ли вы, что такое гумус?!

Сан Саныч сдвинул плечам – в этих вопросах он был дилетант.

– Не знаете… – с усмешкой констатировал садовод. – А беретесь судить…

Называя Сан Саныча молодым человеком, он, конечно же, не имел в виду его возраст (ибо Сан Саныч был уже пенсионером со стажем) а лишь подчеркивал, что в делах садоводства он – сущий младенец.

– Ну, так вот! – сказал Осип Михайлович, назидательно приподнимая указательный палец. – Несколько лет тому назад, уже под осень дело было, моя жена, Анечка, нажарила семечек, и мы с ней расхаживали по дачному участку, лузгали семечки и планировали, где и что нам посадить. А одна-то семечка возьми, да и упади на участок, удобренный гумусом. И что же вы думаете? По весне на этом месте подсолнечник вырос… Да как погнал, как погнал вверх! К лету выше вербы вымахал! Попробовал я, было, его осенью ножовкой спилить – куда там! древесина твердая, как дуб, и полотно все время зажимает… Пришлось топором рубить его, заразу… Уж я рубал его, рубал… уж я рубал его, рубал… Хуу! Сто потов с меня сошло! Наконец-таки срубал, ели-пали! Приезжаю домой и рассказываю за чаркой первача об этом подсолнечнике своему племяшу – а он ржет, пацан, как тот жеребец! И до того ж мне обидно стало! – с этими словами Осип Михайлович приставил руку к сердцу и обвел своих слушателей светлыми невинными очами, ища сочувствия. – Такая ж обида меня взяла, такая обида взяла, что я не могу вам этого и передать! Да что же это такое, думаю, а? Ведь я ж с того подсолнечника – три трехлитровых бутылька масла набил! А этот мальчишка гогочет, как будто я ему сказки Шехеризады рассказываю! И, представляете себе, так и не поверил мне, пацан! Аж пока я его не взял за ухо, и не привез на дачу и не показал ему тот пень – а он же такой был, что и втроем его не обхватишь. И только тогда, – тут палец рассказчика торжествующе взмыл к потолку, пень– когда я ткнул его носом в тот пень – лишь тогда только этот Фома неверующий мне поверил!

Сан Саныч подхватил свой рюкзак и снялся со скамьи, под одобрительный галдеж чокнутых садоводов. Он вышел на верхнюю палубу.

Катер двигался вдоль правого берега Днепра. В тени живописных садов, проплывали дачные постройки. У самой воды росли вербы и плакучие ивы. Перед ними стояли камыши, и в них были прорублены просеки для деревянных мостков.

На палубе почти все места были заняты, да и народ тут был какой-то баламутный: если не тихо-помешанный садовод-огородник, так зеленая молодежь, и Сан Саныч спустился по трапу вниз, на корму.

За кормой тянулся пенистый бурун, и спиной к нему сидели на скамье двое мужчин – солидных, не каких-то вертопрахов. Один – средних лет, в высоких охотничьих сапогах и штормовке, с зачехленными удилищами, стоящими между его колен. Другой помоложе, с ясными глазами, возбужденно блестевшими под длинным козырьком парусиновой кепки. Он прислонил свои спиннинги к краю скамью и время от времени любовно поглаживал их рукой. Сан Саныч подсел к этим достойным людям, развязал свой рюкзачок и стал проверять свои снасти.

– Да-а…– произнес человек в штормовке, очевидно, продолжая начатый разговор. – Что правда – то правда… У Милашкиного ерека лещ отменно берет… Я там, на прошлой неделе за 2 часа 60 килограммов взял. Один, подлец, такой же здоровенный попался! Вот такой вот, с-сабака! – рыболов раскинул руки. – Килограммов, наверное, на 25, а то и больше! Уж я его вываживал, вываживал! Уж я его вываживал, вываживал! Часа полтора, наверное, не меньше, с ним проваландался. А вы же знаете, там коряг полным-полно. Ну, думаю, сейчас как зацепится за какую-нибудь – и все, пиши пропало… Но таки выудил его, подлеца… подтягиваю к берегу, подвожу сачок ему под рыло… а он не лезет, гад ползучий! Ряшка – как у того народного депутата, ни в какие сачки не проходит! Так хорошо, брат ты мой, у меня с собой острога была. Так я ж его той острогой за жабры подцепил и, с горем пополам, таки выволок на берег! Хотел потом, было, еще на память с ним сфоткаться, чтоб, так сказать, увековечить для истории – да, блин, как назло дома фотоаппарат позабыл!

– А на что вы его брали? – справился Сан Саныч, доставая из рюкзака свои донки. – На хлебный мякиш, или же на червя?

– На червя,– сказал человек в штормовке. – У меня ж сосед по даче разводит навозных червей, чтоб они ему, значит, навоз на гумус перерабатывали – так я у него такими отменными червяками разжился!

– А прикормку давали?

– Давал?

– И что? Макуху?

– И макуху, и кашу…

Сан Саныч подумал-подумал, и решил привязать на одну из своих донок еще один, дополнительный поводок.

– А на каком масле у вас каша была? – раздался над рыбаками насмешливый басок. – На сливочном? Или на подсолнечном?

Сан Саныч поднял голову. Рядом стоял крепко сбитый, мордатый мужчина в спортивном костюме и иронически улыбался. В руке у него дымилась сигарета. По всей видимости, он только что подошел и услышал конец разговора.

– На анисовом,– хмуро отрезал рыбак в штормовке.

– Ах! Вон оно что! – ухмыльнулся мордатый. – А я-то думал, в чем тут дело? Рыбачил я не так давно на Милашкином ереке! Обложился удочками, словно веером, пять часов кряду просидел, весь продрог, как та собака – и хоть бы какой малек мои крючки шевельнул!

Сан Саныч затянул зубами узел на крючке и степенно осведомился:

– А течение было какое?

– Прекрасное!

– А ветер откуда дул? С востока? Или с запада?

– Низовка дула.

– Гм-гм… – Сан Саныч откусил от крючка лишний кусок лески и сплюнул. – А луна… в какой фазе находилась?

– В той, что ей и положено! – нервно отреагировал человек с сигаретой. – И солнце взошло там, где ему следует – на востоке! А кашу для прикорма я такую сварил, что и сам бы ее ел! А им, вишь, не подходит!

– Постойте, постойте! А вы где стояли? – уточнил ясноглазый спиннингист.

– В смысле?

– В том смысле, что вам следовало становиться аккурат против трех верб,– нравоучительно пояснил ясноглазый, вздымая палец. – Там, на средней вербе, на самой ее макушке, один еще той, старой закваски рыболов прибил крест, чтобы, значит, засечь точные координаты рыбного места. Сдвинься вы хотя бы на десять метров вверх, или же вниз по течению – и все, клев будет уже не тот!

– Так, так! – подтвердил и рыбак в штормовке. – Это он верно вам говорит. Вся рыба как раз напротив того креста кучкуется! Прямо-таки кишит! Руку с лодки иной раз в воду опустишь – так она тебя за палец – хвать! Но только вы об этом – ш-ш! Никому ни-гу-гу!

– И еще я, так и быть, по-свойски с вами поделюсь… – таинственно понизил голос ясноглазый. – Но только об этом тоже т-сс! – никому не говорите, – он приложил палец к губам. – Так вот, вниз по течению, на повороте к Чичужному, лежит коса… Видали ее?

– Ну, видел. И что с того?

– Так там щука берет… Ай-яй! Вы даже и не поверите! Как-то раз у меня блесна оборвалась, а запасной нету. Что делать? А тут же, елки-моталки, такой жор пошел! Рыба хватает, словно помешанная, как перед концом света! Так что я делаю? Нахожу у себя в кармане ржавый гвоздь, загибаю его в виде крючка, цепляю у шляпки красную тряпицу – и давай щук одну за другой таскать! И столько ж я рыбы тогда на тот гвоздь взял… Едва сумел до причала догрести! Лодка от перегруза так просела, что уже стала черпать бортами воду.

– А раки? – подхватил эстафету и Сан Саныч. – Вы знаете, какие там раки водятся? Ой-ей! – Он изогнул руку крюком, и рубанул другой рукой у локтевого изгиба. – Вот такие вот, шельмы! Кинешь три-четыре штуки в ведро – и уже все, больше не лезут!

– Да ну! – мордатый ухмыльнулся.

– Баранки гну! – вспылил Сан Саныч. – Не смыслите в этих делах, молодой человек – так слушайте, что вам люди сведущие говорят…

Сан Саныч умолк, не желая более толковать с этим пустозвоном.

– Ну, так что там насчет раков? – спросил спиннингист.

– А то,– недовольно проворчал Сан Саныч. – Поехал я как-то раз на рыбалку. Решил встать на Заборах¹, часам этак к двум ночи, когда самый жор пойдет. А дело уже, помнится, глубокой осенью было. И тут такой ветрюган поднялся! Зыбь гонит так, что и на якоре не устоять… А небо заволокло тучами… ладонь перед носом поставишь – ее и не видно. И ветрище – такой же холодный, такой пронизывающий… в общем, продрог я до самых костей! Ну, и решил причалить к косе, переждать, пока ветер чуток стихнет. Взял фонарь, пошел в плавни, нарубал там хворосту, развел костерок… Потом, как водится, достаю из рюкзака чекушечку, свой походный стаканчик и наливаю себе свои законные рыбацкие сто грамм… И только это я поднес его к губам… Ба! Что за диво? Гляжу лезут к костру из реки какие-то тени… Присмотрелся… Ого! Так это же раки! И вот подползли они, значит, к костру, повставали на хвосты, и давай себя клешнями подмышками хлопать – греются, значит… А у меня ж в лодке как раз мешки были – такие, знаете, в каких обычно картошку возят. Ну, я, недолго думая, мешки хвать и давай туда раков кидать. Набил три мешка, под самую завязку – а больше-то мешков и нету. А раки – все ползут и ползут… Целыми полчищами к костру валят! И все, знаете, такие огромные! Такие матерые! Сантиметров, наверное, по сорок каждый! В общем, плюнул я в тот раз на рыбалку, загрузился раками и айда домой…

– И что ж вы потом с такой гибелью раков делали, батя? – иронично осведомился мордатый. – На базар вынесли?

– Зачем же на базар… – степенно ответил Сан Саныч. – Соседям раздал, детям, внукам… А один мешок, так на работу отнес, хлопцев из своей бригады угостил… Вот сидят они, значит, в бытовке, уминают моих раков за обе щеки, а тут заходит наш мастер, Гриня Бондаренко. А он же, доложу я вам, тоже из тех еще рыбаков будет! Ну, я и ему, по-свойски, с десяток раков наделяю. Так он вместо того, чтобы спасибочки мне сказать, еще меня же и подначивает! что это ты, дескать, Сан Саныч, из рыбаков в раколовы записался? Или на базаре раков накупил? Ну, тут я не сдержался, и всю правду, как есть, ему про этих раков и выложил! А он гогочет, пацан, аж за животик хватается, словно я ему сказки Шехеризады рассказываю. Ну, думаю, ладно, смейся, смейся, мальчишка… Когда на следующий понедельник хлопцы мне и говорят: иди, мол, тебя зачем-то Бондаренко к себе вызывает. Ну, захожу я к нему в комнату мастеров. Смотрю, сидит за столом, злой, как лысый черт. Глаза воспаленные, нос распух, словно картошка, и шея шарфом замотана… Схватился рукою за грудь и, кехекая, кричит мне: «Ах ты, трепло! Вот лишу тебя квартальных – будешь знать, как мне свои байки рассказывать!»

Вышел я от него – ничего не пойму! Когда стороной узнаю от своих хлопцев, в чем дело… И, ведь оказывается, что? Оказывается, он в выходной, тишком-нишком, собрался, да и мотнул на ту косу. Всю ночь просидел там, костры жег, ждал, когда раки к нему на берег погреться полезут! Да только так и не дождался…

– Это почему же? – спросил толстомордый, разливаясь в улыбке.

– Ясень пень, почему! – усмехнулся Сан Саныч. Я-то палил костер, когда низовка дула! А он по всему берегу развел костры, когда горишняк задул! Да еще и в полнолуние! Какой же рак полезет при таких условиях к огню? Он что, совсем уже дурак, что ли?

Но тут Каштан стал причаливать к четвертому причалу и слушатели Сан Саныча двинулись на выход.

Сан Саныч поехал дальше, до шестого причала.  А там есть одна потаенная тропка на озеро Чичужное… И на нем – одно засекреченное местечко… Но только о этом – тсс! Никому ни гу-гу!

26.04.10

Заборы – излюбленное рыбаками место на Днепре, где когда-то водилось много рыбы.

Загадка

Кто стучится в мавзолей
 С раскладушкою своей?
 Он – четырежды герой.
 Он – писатель молодой
 Кто даст правильный ответ,
 Тот получит десять лет.

Подсказка

Спутал

— Рота строиться! – гаркнул старшина Мамухин. – Так… Сейчас я погляжу, чем Вы там у меня на самоподготовке занимались … – Рядовой Иванов!

— Я!

— При какой температуре кипит вода?

— При ста градусах.

— Неверно. Вода кипит при девяноста градусах! Повтори!

— Но, товарищ старшина, ведь вы же не правы. Вода кипит при ста градусах…

Старшина Мамухин был человеком принципиальным и, если он бывал не прав, то умел признавать свои ошибки. Явление, конечно, небывалое в нашей Армии, но — хотите верьте, а хотите нет — а это было так. Поэтому он распустил роту и еще раз хорошенько проштудировал свои методички. Затем снова построил солдат.

— Слушайте все! Рядовой Иванов был прав: вода действительно кипит при ста градусах… А девяносто градусов – это я спутал. Девяносто градусов – это прямой угол.

Зачем мозги генералу?

Служил в одной летной части полковник Дубенко. Как-то раз делали ему операцию, связанную с трепанацией черепа. Вот вскрыли ему черепную полость, вынули мозги, и рассматривают их – что там у него не в порядке? Тут вбегает запыхавшийся лейтенант и с порога докладывает: «Товарищ полковник! Только что Вам присвоено звание генерала!»

— Закрывай череп! – кричит больной.

Врач:

— Погодите, мы же еще мозги не положили на место…

— А! Зачем мне теперь мозги?! Ведь я же уже генерал!

Солдатская байка

Поздний вечер. Околица села. Крайняя хата. Стук в калитку. Из окошка высовывается женская голова:

— Кто там?

— Сержант Иванов! Мы сбились с пути, пустите переночевать!

— Ты один?

— Нет, с ефрейтором!

Небольшая пауза. И затем:

— Хорошо, заходи! А Ефрейтора привяжи у забора.

Старая сказка на новый лад

Действующие лица:

Дедка

Бабка

Колобок

Медведь

Волк с оранжевым хвостом

Лиса

Часть первая

Дедка

Бабка, дай што пожевать.

Бабка

А чаво ж тебе подать?

В кладовой нет ни крупинки.

Пусты лари и корзинки.

Дедка

А по амбару помети.

По сусекам поскреби…

Что-нибудь сообрази!

Бабка

И! Со-о-бра-зи!

Сам разлегси на печи,

А ты – скреби, мети!

Дедка

Ну, не ворчи. Ступай.

Бабка

Ох, ох! Ай-яй!

Уходит.

Дедка (слезая с печи)

Ну, и глупая старуха!

(И, как подвело мне брюхо!)

Да была бы тут еда –

Я б лежал бы? Ни-ког-да!

Съел бы я сейчас гуся,

Иль в сметане карася.

Пряник медовый, печенье,

Крендель маковый с вареньем,

Золотистый мандарин,

Аль заморский апельсин…

Ах, какой же я страдалец!

Что б куснуть мне? А? свой палец?

Смотрит на палец.

Ох ты, долюшка лихая!

Хоть бы корочка, кака

Завалялась где-нибудь…

Съесть бы уж хоть что-нибудь.

Расхаживает по горнице.

Где ж она запропастилась?

Ну, скажите мне на милость?

Никакого уваженья

К моему пищеваренью!

Входит бабка с кружкой муки.

Дедка

Ну, явилась! Наконец!

Я уж думал, мне копец!

Хоть маленько наскребла?

Заглядывает в кружку.

Ай, да бабка! Голова!

Обнимает бабку. Бабка толкает дедку локтем в бок:

Брысь!

Дедка

Но, но! Уймись!

Отступает. Бабка замешивает тесто.

Дедка

Сахарку-то положила?

Бабка

Нет. Тебя спросить забыла.

Дедка

Сыпь поболе! Не жалей!

Молочка чуток подлей…

Бабка

А изюму положить?

Дедка

Да не забудь яичек вбить!

Бабка

Мели, Емеля – твоя неделя.

Дедка

Уж нельзя молвить и слово…

Бабка

Тесто уж почти готово.

Языком-то чем молоть,

Дров сходил бы наколоть.

Дедка

Ох,ох! Вот жисть настала!

Кручусь, верчусь – и все ей мало!

Уходит.

Бабка.

И за что мне эта доля?

Будь на это моя воля,

Я бы энтих мужиков

Потопила, как котов!

Никакого от них прока.

Только лишь одна морока.

День-деньской с печи не слазит!

Ум за разум уж залазит –

Что сготовить? Что подать?

Хоть сама в кастрюлю сядь!

Входит дедка.

Все! Порядок! Наколол!

Бабка

Ну, так сыпь тады на пол.

Дедка сваливает дрова на пол, подбрасывает поленья в печь. Встает, наблюдает за бабкой.

Дедка

Долго будешь ты месить?

Иль меня со свету сжить

Ты решила, душегубка?

Бабка (делая колобок)

Счас. Еще одна минутка.

Налеплю я пирожков…

Дедка

Ставь-ка в печь! И так готов!

Бабка

Ты в своем уме ли, старый?

Прямо как ребенок малый…

Дедка

Что? Перечить? Вот так штука!

Ишь, запела… Ну-ка, ну-ка…

Кто тут в доме голова?!

Знаю я свои права!

Рукава как засучу –

Уму живо научу!

Бабка

И! Гроза! Трясусь от страха!

Аж промокла вся рубаха!

Напужал! Ах, боже мой!

Дедка (грозит бабке пальцем)

Я голодный – страх как злой!

За себя не отвечаю!

Стерегись! Коль осерчаю,

Будя жуткая бяда!

Бабка (ворчливо)

Расходился.… Вот, балда!

Дедка

Это что ты там бормочешь?

Иль изведать больно хочешь,

Мой характер заводной?

Я и так уж сам не свой!

Совершенно изнемог…

Сунь в духовку колобок!

Бабка

Бог с тобой. (Ставит колобок в духовку) Совсем сказился.

Дедка (мечтательно)

Кабы стол – да сам накрылся!

А вокруг – плясали б девы…

Сделал номер бы я левый…

Э-хе-хе… уже неймется…

Ну, што там?

Бабка

Еще пякется.

Дедка

Хуже пытки нет на свете,

Чем терпеть мученья эти!

А-а, как вкусно потянуло…

Все внутри перевернуло…

Не пора ль уже вымать?

Бабка

Рано. Надоть подождать.

Дедка

О, зловредная страуха!

Бестолковая стряпуха!

Коль не вытащит тяперя –

Превращусь тады я в зверя!

Разбяруся я с тобой…

Ну, што там?

Бабка

Еще сырой!

Дедка

Нету мочи, нету сил!

Третий час уже пробил!

Ты играешься с огнем!

Бабка

Еще минутку подождем.

Подрумянится нехай.

Дедка

Все! Довольно! Вынимай!

Бабка

Не пропекся он еще.

Сыроват пока еще.

Пусть поболе подойдет.

Дедка

Ничаво! И так сойдет!

Бабка

Эка, как его забрало.

Нету выдержки нимало.

Безрассудный, вздорный дед!

Получи-ка свой обед!

Вынимает колобок и ставит его на стол.

Дедка (подходит к колобку, трогает его пальцем)

Уф! Горячий! С пылу, с жару!

Да к нему еще бы чару

Бархатистого вина…

Бабка

Разогнался… Сатана!

Дедка (потирая руки)

Ах, как корочка блестит!

Словно солнышко горит!

Отворю-ка я окошко,

Охолонет пусть немножко.

Открывает окно и переносит колобок на подоконник.

Дедка (подмигивая бабке)

Ты еще бы подшустрила,

Да кастрюльку б щей сварила –

Была б самой клёвой в мире!

Бабка

Счас! Держи карман-т пошире!

Тебе рябчиков подам!

С хреном поросенка дам!

Гармониста позову,

Красных девок созову,

Принесу я пива с медом,

Погуляем всем народом!

Дедка

Ну, пошла… Спаси, Ярило!

Не язык – а чисто шило!

Лучше б ты сходила, что ли,

Принесла б маненько соли…

Бабка

Разбежалась! Енерал!

Глянь к, лампасы потерял!

Дедка

Ну, ступай, ступай, давай!

Бабка

Только рот не разевай

Без меня на колобок!

Дедка

Больно нужен! Не пирог!

Бабка уходит. Дедка, пританцовывает и, поет:

Во поле березонька стояла,
 Во поле кудрявая стояла.
 Люли, люли стояла.
 Люли, люли стояла.

Тем временем колобок выкатывается в окно. Дедка, не замечая этого, продолжает петь:

Некому березку пощипати,
 Неком у березку поломати.
 Люли, люли пощипати…

Входит бабка с солонкой в руке.

Ба! А где же колобок?

Дедка (оборачиваясь к окну)

Вот так чудо! Ай, убёг?

Бабка

Ах ты, старый крокодил!

Ну, спасибо! Удружил!

Слопал! Слопал колобок!

Ну, молись! Настал твой срок!

Швыряет в дедку солонкой.

Дедка

Ты чаво? Вот дура баба!

Аль свалилась с баобаба?

Соль просыпать – не к добру!

Бабка (хватаясь за кочергу)

В порошок сичас сотру!

Я стираю, вяжу, глажу,

Выгребаю с печи сажу,

А он знай – баклуши бьет,

Да мне песенки поет!

Поглядите на него!

Бросается на дедку с кочергой.

Дедка (улепетывая от бабки)

Да не трогал я его!

Бабка

Ах ты, мерзкий бармалей!

Дедка (увертываясь от ударов кочерги)

Погоди! Не бей! Не бей!

Бабка (гоняясь за дедкой)

Изверг! Ирод! Душегуб!

Обскубу тебе я чуб!

Душу вынул из меня!

Ну, попомнишь ты меня!

Отольются коту слезы,

Бородатая заноза!

Верно девки говорили,

Когда замуж выходила,

Что погубит он тебя!

А я ж вышла за тебя!

Не оставить и кусочка

От такого колобочка!

Смял – и глазом не моргнул!

Дедка (спасаясь от бабки бегством)

Убивают! Караул!

Окончание

Витя Бобров скорчил зверскую рожицу Сереже Сорокину и сказал: «Мэ-мэ-мэ!» Сережа Сорокин показал Вите большой красный язык и сказал: «Бэ-бэ-бэ!» Веня Дерман довольно хихикнул и дернул Свету Соломенцеву за косу. Света Соломенцева обернулась и стукнула обидчика увесистым учебником русского языка по башке.

– Дурочка! – пискнул Веня Дерман.

– Сам дурак! – воскликнула Соломенцева, нанося еще один удар по Вениному лбу. Вене, впрочем, удалось смягчить его руками. Пришлось треснуть его еще разок – на этот раз, правда, по темечку.

Крепка, ой крепка голова у Вени Дермана! Поболтал, поболтал он ею – и снова тянется к Светиной косе с хитрой улыбкой.

Шумно в классе… Ой, шумно. Вот Витя Пискунов, например, ничего в таком бедламе расслышать не может: вскинул плечи, искривил губы и постукивает пальцами по кончикам ушей, недоуменно хлопая глазами.

«Б –5!» – крикнул Вите Пискунову Миша Свидерский, сложив ладони рупором.

Пискунов закивал ему утвердительно – мол, понял, понял! И, поставив точку на листке с дислокацией своей эскадры, замотал головой отрицательно: «Нет! Не попал!» А Миша, решив, что его не расслышали, рявкнул опять: «Б – 5!», да так звучно, что Лена Ленева, задумчиво водившая обслюнявленным пальцем по парте, с перепугу прочертила на ней резкую зигзагообразную кривую…

А вот – Григорий Бида, лучший в классе снайпер! Смотрите, как осторожно он привстает со стула. Как тщательно прицеливается поднесенным к губам карандашом с предварительно вынутым грифелем. Как раздувает пухлые щеки, держа во рту пшено! И вот – дунул! Какой залп, а! Гена Ганченко так и взвизгнул, так и подпрыгнул, схватившись за шею. И, грозно обернувшись, обвел суровым взглядом класс. А Гриша Бида, тем временем, как ни в чем ни бывало, усаживается за парту. А его приятель, Игорь Соболевский, услужливо подкладывает ему на сиденье кнопку – острием вверх. С какой-то даже вальяжной небрежностью опускается Григорий на стул. Но, впрочем, тут же вскакивает, схватившись обеими руками за уколотое место. Раздается бодрый жизнеутверждающий смех. Остроумно, не так ли? Игорь Соболевский на радостях даже свалился под парту. О! А это что? Над классом взмыл бумажный самолет и, описав красивую петлю, плавно пошел на посадку. Приземлился как раз на раскрытую тетрадь Людмилы Анатольевны. Учительница смахнула летательный аппарат с «аэродрома» и постучала шариковой ручкой по столу:

– Тише, дети, тише!

Она вновь погрузилась в проверку контрольной. А Миша Свидерский тихонечко сказал:

– Г – 4!

А Витя Пискунов пророкотал:

– Ранил!

И пошло! И поехало! Смех, шушуканье, переговоры… Юра Лаптев радирует экстренное сообщение на передатчике, изготовленном из обрывка старой фотопленки. Петя Маточкин насвистывает романс на слова Тютчева: «Я встретил вас – и все былое в отжившем сердце ожило…», имея в виду, конечно, Киру Голубцову из 5-А, в то время как Боря Сова бормочет считалочку: «сим, сим, сема, окаема восемь сема, окаема сим, сим, сим, мой отец Максим, моя мама Даша, и сестра Наташа…» При этом никто, кажется, даже и не обращает внимание, что с Мишей Кульбакиным творится что-то неладное. Возможно, виною тому сегодняшняя двойка по географии? Как樂威壯 бы то ни было, но он решил свести счеты с жизнью. Причем прямо на уроке. Пальцы его драматически переплелись вокруг тощего кадыка, голова безжизненно упала на плечо, язык вывалился, глаза закатились… Талантливо. Очень талантливо! Да есть ли в этом классе хоть кто нибудь, кто не паясничает и не шумит?

Ага, есть! Григорий Бида. Он не паясничает и не шумит. Он занят делом: накручивает пуговицу на резинку, прикрепленную к концу U – образной проволоки. И что же теперь? Заворачивает сей хитроумный механизм в тетрадный лист? Затем просит Соломенцеву передать бандероль Леночке Леневой? Ужасно заинтригованная Леночка вскрывает пикет и он вдруг выпрыгивает из ее рук! Лена визжит, пакет трещит и подпрыгивает на парте, словно в нем бьет крыльями большой майский жук. Здорово! Просто здорово! Да, голова у Григория Биды работает что надо! А какой талант у Вити Скобликова? Залез под парту, и оттуда доносится его голосистое: «Ку-ка-ре-ку!» Пожалуй, выходит даже лучше, чем у настоящего петуха! А Витя Бобриков? А? Что выделывает Витя Бобриков! Приставил к голове руки с растопыренными пальцами и мычит: «Мэ-мэ-мэ!» А Сережа Сорокин: «Бэ-бэ-бэ!» А Боря Сова все бубнит и бубнит считалочку: «…а я пионер, подаю всем пример: курить табак, гонять собак, душить котов – на это я всегда…»

– Молчать, я сказала! – вскричала учительница, стукнув кулаком по столу.

…Медленным шагом вышла она из родной школы и пошла к автобусной остановке. Улицы были залиты майским солнышком, на деревьях беззаботно чирикали хохлатые воробьи.

В автобусе учительница уселась на порезанное кем-то сиденье и, устало, смежив веки, прислонилась к окну.

Автобус тряско кружил по ухабистым улочкам города, и учительница задремала. Из душного салона наплывали нестройные голоса:

– Скажите, пожалуйста, а как попасть в мединститут?

Голос был тоненький, вежливый – такой голосок был, пожалуй, у Лены Леневой.

– Это вам надо проехать еще три остановки и потом, возле грязелечебницы, пересесть на одиннадцатый,– важно разъяснял какой-то человек, и в сознании Людмилы Анатольевны всплыл образ Миши Свидерского. Тот тоже любил говорить не спеша, со значением, концентрируя на себе внимание всего класса.

А вот – агрессивно-повелительный дискант:

– Молодой человек, продвигайтесь вперед, там же свободно!

Это – голос человека, всегда уверенного в своей правоте.

Кто же так говорит? Соломенцева? Да, пожалуй…

Раздался сладенький, как конфетка, сюсюкающий голосок:

– Деточка, закомпостируйте, пожалуйста, билетик…

Таким умирающим, слезливым тоном у них в классе говорит только Оля Гончаренко.

… И доехать по площади декабристов,– неторопливо объяснял важный бас.

– Спасибо, деточка! – голос задрожал от полноты чувств, словно его обладателю только что спасли жизнь.

– …а около парка увидите трехэтажное здание.

Задиристый тенор, смахивающий на голос Григория Биды, грубо произнес:

– Ты чо толкаешься? Тебе чо, место мало?

– А ты чо застрял на проходе? – ответили ему пронзительно-нетерпимым, как у Вити Боброва, дискантом.

– Тише, дети, тише,– не открывая глаз, пробормотала учительница.

– Ты, лось,– грозно сказал задира. – Ты чо, в натуре… Смотри, допрыгаешься…

– А ты чо, сильно крутой? – воинственно спросил тот, кого назвали лосем.

– А ты чо вареный?

– К-козел. Я вижу, ты совсем обозрел…– сказал крутой. – Гляди-ка, я т-те рога пообломаю…

– Ты, чмо болотное,– ответил задира. Ты чо, хочешь стукнуться? Так давай выйдем.

– Давай,– сказал крутой. – И я сделаю из тебя отбивную кот…

– Молчать, я сказала! – истерично завопила Людмила Анатольевнав.

Наступила какая-то нереальная тишина.

Никто не пискнул: «Г- 4!», не закричал «Ку-ка-ре-ку!» Лишь слышно было, как урчит мотор, да поскрипывает на ухабах металлический кузов автобуса.

Людмила Анатольевна открыла глаза. Пассажиры потрясенно смотрели на седовласую, интеллегентную женщину в белой блузке под опрятным серым жакетом.

Пунцовый румянец стыда начал заливать щеки, уши, шею Людмилы Анатольевны…

Девочка в сиреневой кофточке подняла вверх худое веснушчатое лицо и, зажмурив глаза, осторожно ступила в классики.

– Мак? – спросила девочка.

– Мак,– откликнулись чистые звонкие голоса.

Шурша колесами по влажному асфальту, к подъезду подкатил фургон трансагенства. Из кабины вылезли двое: Андрей, живущий на седьмом этаже панельного дома и шофер.

Девочка перешагнула в следующую клеточку:

– Мак?

– Мак…

Обогнув машину, мужчины приблизились к заднему борту фургона, и шофер открыл дверцу. Девочка в сиреневой кофточке наступила на линию.

– Мак?

– Дурак! – радостно завопила детвора.

«Чему они так радуются? – подумала Люси. – Вот ненормальные!»

Она стояла на балконе своей квартиры, опустив на перила холеную белую руку, и попыхивала сигаретой. С улицы долетал разноголосый шум автомашин; пахло весной. На тополях уже проклюнулись первые ярко-зеленые листочки. С высоты своего балкона Люси было хорошо видно, как мужчины выгружают небольшой блестящий сервант. К ним подбежал сын Андрея — бойкий, упитанный мальчуган — и звонко закричал:

– Это наше? Это нам привезли?

«Еще один чокнутый,– решила Люси. – Кругом одни ненормальные».

Она жадно глотнула душистого дымку и, сощурив глаза, подставила лицо весеннему солнышку. К мужчинам подошла жена Андрея. Молодые супруги о чем-то ласково заговорили, и Люси вдруг почувствовала, как злое, неприязненное чувство к ним закипает в ее груди.

«Интересно, что он в ней нашел? – с раздражением подумала она. – Маленькая, щупленькая – типичная наседка. Стоит и лыбится. Вот дура! Неужели она и впрямь рада этому барахлу?»

… За желтой будкой фургона гомонит детвора. Дугой провисла веревка с развешанным бельем. Шофер – невысокий, флегматичный мужчина лет 35 (впрочем, этот тип мужчин не в ее вкусе) – ухватился за ножки серванта. С другой стороны пятится к подъезду со своей покупкой Андрей. Сбоку радостно скачет его крикливый отпрыск. Впереди, кудахча от счастья, семенит мать семейства! (Ну и картинка! И как, однако, мало нужно этим людям для счастья!)

Настроение у Люси – скверное. Этот яркий солнечный день не приносит ей никакой радости. Да и чему ей радоваться? Скажите, чему?

2

Оленька с наслаждением стучала крышкой по алюминиевой кастрюльке. Услышав шум в прихожей, сопровождаемый радостным повизгиванием Тимки, она бросила крышку и, ухватившись за деревянные прутья решетки, упруго вскочила на ножки.

– Мама! Мама! – позвало дитя, держась за перильца кроватки и нетерпеливо вздрагивая всем тельцем.

– Что, моя девонька? Что, моя ласточка? – грудным, напевным голосом пропела Наташа, войдя в комнату. Она подошла к дочери и прижала светлую пушистую головку ребенка к своему животу. Следом за мамой в комнату вплыл орехового дерева, с зеркалами, сервант. Его нес папа с каким-то дядей. Сбоку приплясывал братец. Собачка Тимка, огненно-рыжая, с короткой шерсткой и остренькой симпатичной мордашкой, радостно кружила у них под ногами.

Мужчины осторожно опустили сервант на выцветшее рядно

– Ах ты, разбойница! – звонким голосом воскликнул отец и, оттеснив локтем жену, протянул руки к дочери. – Ну-ка, поди сюда!

Подняв дочь над головой, Андрей смешно наморщил нос и рассмеялся. Залилась серебристым смехом и Оленька, обнажив два крохотных беленьких зуба. С сияющим лицом отец подбросил ребенка, и дочь, испуганно округлив глазенки, взмыла вверх, и потом, с радостным хохотом, опустилась в сильные отцовские руки. Эти забавы продолжались не более полминуты, после чего Андрей поставил ребенка в кроватку, и Оленька захныкала, протягивая руки к отцу.

– Займись дитём,– деловито распорядился Андрей, делая соответствующую отмашку рукой.

Жена посмотрела на мужа с иронической улыбкой. Ей так и не удалось удержаться от вполне справедливого замечания о том, что он, как всегда, раздразнил дитя, а ей теперь приходится успокаивать его. После этого она взяла ребенка на руки.

– И убери это тряпье,– повелительным тоном пресек ее говорильню муж, давая таким образом понять шоферу, кто в этом доме хозяин.

Свои слова он подкрепил небрежным манием руки в направлении белья, возвышающегося живописной горкой на двух стоящих рядом стульях.

– Возьми и убери сам,– дерзко ответила жена. – Ты же видишь, что я держу ребенка.

Андрей бросил на супругу суровый взгляд и, укоризненно покачав головой, пробормотал:

– Эх, женщины, женщины! Совсем уже нас оседлали!

Затем самолично передвинул стулья с бельем!

– Ага! Вас оседлаешь, как же! – улыбнулась жена.

Вдвоем с шофером Андрей поставил сервант на освободившееся место, и новая мебель прекрасно вписалась в скромный интерьер комнатушки. Какое-то время хозяева, с разных точек, обозревают покупку – с таким видом, словно перед ними стоит редкостный раритет. После ухода шофера отец обратился к сыну:

– Дима! Ты знаешь, где лежат мои старые рваные тапочки, которые мама вот уже третью неделю грозится выбросить в мусоропровод?

– Знаю,– ответил сын.

– Тащи их сюда.

– Зачем?

– Так, давай-ка без лишних вопросов.

Когда сын принес тапочки, Андрей вырезал из их подошв несколько прокладок и подложил под ножки серванта.

– Ну, как? – спросил он у жены, окидывая довольным взглядом покупку. – Сойдет?

– Сойдет, сойдет,– сказала жена и задала вопрос, уже давно вертевшийся у нее на языке.

– Сколько ж он стоит?

– Угадай!

– Рублей сто, наверное?

Муж отрицательно качает головой.

– Сто десять?

– Уже теплее…

– Сто двадцать? – изумилась Наташа.

– Накинь еще червончик,– беззаботно улыбнулся Андрей. – Плюс четыре рэ за доставку. И еще трояк шоферу.

– Ого! Да ты что, Андрюша! – жена удивленно вскинула на него большие, небесной синевы глаза.

– Ничего, ничего,– улыбнулся Андрей, довольно потирая руки. – Знаешь, что говорят по этому поводу англичане? «Мы недостаточно богатые люди, чтобы покупать дешевые вещи». Ты посмотри, какой красавец! Сто лет простоит, и еще детям нашим останется!

И он пустился в пространный рассказ о том, как шел домой и, заглянув по пути в комиссионку, увидел этот сервант. Он сразу же загорелся идеей купить его, да вот только не знал, придется ли эта идея по вкусу его ненаглядной женушке. Сгоряча, он даже попытался обсудить вопрос о покупке серванта с продавцами, рассчитывая на их утонченный женский вкус. И лишь когда они, с окаменелыми лицами, повернули к нему свои стройные спины, опомнился.

– Так что? Будем казнить, или миловать? – заглядывая жене в глаза, ласково спрашивал Андрей.

– Миловать, миловать,– улыбалась Наташа.

Мысленно она уже складывала в сервант самые разнообразные вещи.

3

Вечер… Темный тоскливый вечер…

Как одиноко, как пусто на душе!

Как тягостен день, и как не хочется возвращаться в унылый дом, где нет ни любимого, ни детей, ни добрых, милых родителей. Пусто и одиноко. И как страшно оставаться наедине с собой.

Их не ждешь – но почему-то именно в такие безысходные вечера тебя все чаще обступают вопросы: отчего все так скверно? Где взять силы на то, чтобы и дальше шагать по жизни, продолжая лицемерить и совершать свои маленькие подлости? Ради чего вообще стоит жить?

Вот, она вернулась домой после пустого тягостного дня, попила чаю с вишневым вареньем, выкурила традиционную вечернюю сигарету, посмотрела по телевизору кино (как всегда, ерунда несусветная: погони, драки без всякого смысла, вперемежку с эротическими сценками) и улеглась спать.

Она лежала на тахте и долго не могла уснуть… Побаливала голова… В груди, казалось, застыл камень. И на душе было так скверно! И ей вдруг стало так жаль себя, что захотелось реветь, и она действительно заплакала, уткнувшись в подушку.

Ну почему, почему? Отчего так ноет сердце? Что ему нужно, глупому?

Прошел еще один день… Отлетел, как листок календаря… Что принес он ей? Как, зачем прожит?

Медленно «раскручиваются кадры» минувшего дня – усталый мозг заторможено перелопачивает дневную информацию. В ней – не за что уцепиться, нечему всколыхнуть, нет ни одного впечатления, способного озарить душу.

Люси протянула руку к настольной лампе, что стояла на тумбе, в изголовье тахты, нащупала выключатель и нажала на кнопку. Неяркая полоса света упала на лежащую в постели женщину. Свет пробивался сквозь разрез синей кофточки, накинутой на круглый металлический колпак и застегнутой на верхнюю пуговицу.

Перевалившись на бок, Люси опустила руку, пошарила по полу и подняла книгу. Это был роман Сименона. Она начала читать детектив – а мысли ее витали далеко-далеко…

Вот она за прилавком в торговом зале – этакая улыбчивая беззаботная молодка: посмотрите, как ей весело жить!

В зале снуют толпы людей. Красивые лица. Веселые лица. Угрюмые лица. Море, море лиц! И всех их объединяет одно: они ей чужие. Здесь нет никого, с кем можно было бы провести праздник. Ведь праздник – это не то, когда ты приготавливаешь сытный обед к какой-то определенной дате, к тебе в дом приходят гости, вы напиваетесь, наедаетесь до отвала, а потом, когда все уходят, и твои хлопоты почти завершены – ведь надо еще перемыть посуду и прибраться – ты, усталая и безрадостная, заваливаешься спать.

Нет. Праздник – это радость, которую ты можешь разделить с близкими тебе по духу людьми. Это – когда ты спешишь на свидание к любимому человеку. Или читаешь прекрасную книгу. Это чувство, которое ты испытываешь, глядя на своего ребенка…

Люси закрыла глаза, и перед ее сердечными очами вдруг всплыла девочка, шагавшая сегодня утром по классикам с поднятым кверху лицом… По щекам Люси потекли слезы. «За что, Боже! За что?»

Она отшвырнула книгу и обреченно вздохнула. Отбросив край одеяла, спустила ноги с постели, нащупала тапочки, встала, накинула халат и вышла на кухню. Здесь, в обществе дремавшей в клетке канарейки, Люси выпила чашечку чая с медом (говорят, мед хорошо помогает от бессонницы) и, снова вернувшись в комнату, включила свет.

По левую руку от Люси – двуспальная тахта со смятой постелью. Напротив отсвечивает шоколадным блеском стенка импортного мебельного гарнитура. На полках теснятся тома Диккенса, Льва Толстого, Достоевского (сейчас престижно собирать классику). Корешки книг прекрасно гармонируют с полировкой, посуда не уступает литературе: фарфор, фаянс, имеется и хрусталь! У окна, завешанного палевыми гардинами, красуется инкрустированный журнальный столик, и возле него стоят два элегантных кресла. Под лепным потолком висит люстра за полторы тысячи рублей!

Утопая ступнями ног в мягком ворсе, Люси прошлась по толстому ковру и застыла перед резным трюмо.

С зеркальной поверхности на нее смотрела ладная белокурая женщина с красивым холеным лицом. Полные, словно зовущие к поцелуям, губы изогнулись в высокомерной улыбке, темно-синие, с зеленоватым отливом глаза – холодны, как сталь.

Люси убрала со щек шелковистые пряди волос и отбросила их за шею. Взглянула на себя с одной стороны, с другой…

Хороша… Все еще хороша! Кожа до сих пор сохраняет свежесть и белизну (конечно, не как у семнадцатилетней девочки…) хотя шея (увы!) уже слегка заплыла жирком. Чуть пониже мочки уха, на правой щечке, видна пикантная родинка. Люси провела ладонями по груди, по животу, потянулась, как кошка и призывно подмигнула кому-то. Небрежными движениями пальчиков, она развязала пояс халата, отбросила ворот с плеч, отвела руки, как бы готовясь взлететь – и халат бесшумно скользнул к ее ногам, обнажив немножко тяжеловатое тело тридцатилетней женщины. Люси оценивающе осматривала себя с разных сторон.

Переступив халат и любуясь своим отражением в зеркале, она сделала на ковре несколько грациозных танцевальных па, резко подняла колено и, вскинув руки с растопыренными пальцами, круто развернулась. Приняла еще несколько эффектных поз и… из ее горделивых глаз хлынули слезы… Снова в душе ее задули осенние ветра. Уголки губ нервно надломились, изогнулись, как у обиженного ребенка.

Ведь ты же создана для любви! Да стоит тебе только пальчиком поманить – и толпы, толпы мужчин ринуться за тобой!

Разве не видит, разве не понимает она, как они смотрят на нее, как оборачиваются в ее сторону, когда она плывет по улицам города, словно пава! А сегодня вечером, когда она стояла за прилавком магазина, разве не оказывали они ей повышенные знаки внимания? И один из мужчин, со жгучими восточными глазами и чеканным орлиным носом, даже купил у нее безделицу, которая была ему совсем не нужна.

«Боже, какие страсти! – самодовольно подумала тогда Люси. – Прямо как в кино!»

Этот кавказский дон Жуан улыбался ей как кот и расточал обольстительные комплименты, приглашая скоротать вечерок в каком-нибудь уютном кафе, но она горделиво отказала ему.

Так почему же Люси не спится? Отчего она так раздражительна, так зла? Откуда эта осень в душе?

Больше всего ей хотелось забыться, уснуть, но сон не приходит. И вот она, обнаженная, стоит темной ночью перед резным трюмо.

Горькие мысли роятся в белокурой головке…

Бог мой, неужели пройдет еще немного времени, и это прекрасное тело одряхлеет?

Нет, нет! Не может быть! Она не хочет, не желает стареть!

Конечно, она могла бы уступить этому змию-искусителю, закружиться, завертеться с ним в бесшабашном разгуле! Хранить свою честь? Ради чего? Быть верной? Но, простите, кому?

Нет, дело не в том… Просто все это уже давно надоело… нет, опротивело ей!

Как там поется в той старой песенке? «Сегодня с этим, а завтра с третьим?»

Надоело! Надоело замещать чужих жен, чувствовать себя пустышкой в чьих-то бесстыжих руках! Все, все они смотрят на нее как на игрушку, с которой можно поразвлечься и отбросить в сторону, как только она надоест!

Неужели она и в самом деле не может вызывать никаких иных эмоций, кроме животного желания овладеть ею? Неужели она по-настоящему никому не нужна?

Маленькие кулачки гневно взметнулись у зеркала, лицо исказила гримаса отчаяния и полудетской мольбы.

«Все мужики – скоты! – злобно подумала Люси. – Подлые твари. У них у всех лишь одно на уме!»

В ту ночь ей так хотелось хотя бы капельку простого человеческого тепла.

4

Если на свете и существуют сказки, то эта ночь, несомненно, была ночью из сказки.

Волшебная майская ночь!

В воздухе разлита свежесть пробудившейся весны, акации еще не отцвели, и звездное небо казалось таким бездонным!

Дощатый забор отбрасывал черную тень. Ей стало зябко, и он накинул ей пиджак на плечи. В кронах деревьев шелестел ветер, из дома Мари долетали звуки музыки, а в окнах двигались тени танцующих пар.

Он стоял перед ней в белоснежной рубахе, немного осмелевший от выпитого вина и ее благосклонных улыбок. Потом музыка смолкла, зазвенела гитара, и Мари запела песенку приятным звонким голосом:

Мой милый мальчик, к чему грустить?
Ведь нас, девчонок, нельзя любить
Сегодня с этим, а завтра с третьим,
И так проходит вся молодая жизнь.

Там, у забора, он впервые поцеловал ее, и теперь воспоминание об этом поцелуе жгло ее сердце.

Вскоре он сделал ей предложение. Она честно призналась ему, что он уже не сумеет стать для нее первым мужчиной. Но он сказал, что любит ее и что «это» – не имеет значения.

Прошло несколько недель после свадьбы, и она стала изменять ему.

Зачем она это делала? Зачем? Тогда она не задумывалась об этом. Просто полагала, что каждый, если он только не дурак, волен устраивать свою жизнь так, как сам того желает.

Наверное, он чувствовал, что она ему неверна, хотя доказательств у него не было – ведь она так ловко заметала следы!

А последнее время ему все хотелось ребенка. Но она сказала: «Нет. Пока молодые – надо пожить для себя».

Потом стало поздно. Случилось так, что она уже не смогла рожать. Он ушел от нее. Поначалу она не слишком-то горевала. (Подумаешь, какой-то электришка, зарплата мизер, и со стороны никакого навара. Да стоит ей только ногой топнуть – и у нее в ногах будут валяться еще и не такие тузы!)

И вот теперь ей все чаще вспоминались разные мелочи из той, ушедшей жизни. Раньше она никогда не думала, что так может быть. Что эти мелочи, пустячки, которым она не придавала значения и которые, казалось, были напрочь забыты ею, могут вдруг так отчетливо выступить из мрака забвения и растревожить ее.

Это случалось в самые неожиданные минуты. На нее могло «накатить», когда она смотрела на играющих детей, или вдруг слышала знакомую песенку из «тех» времен. Это случалось, когда она проводила время с каким-то мужчиной… Он целовал ее, а она вдруг посмотрит на него пустыми равнодушными глазами, и на душе станет так тяжко…

Вдруг вспомнится, как однажды они с Валеркой сидели в своем уютном гнездышке, обняв друг друга за плечи, а за окном шелестел дождь. И им было так хорошо вместе. Казалось, есть только они на всем белом свете. Все остальное не имело значения. Это было настоящее чувство. Сейчас она ни к кому не испытывает подобных чувств.

А однажды он подарил ей пушистого игрушечного козленочка. Козленочек был таким смешным и хорошеньким. И она так радовалась ему! Совсем как маленькая девочка… Господи, если бы она умела так радоваться теперь!

С тяжелым вздохом перевалившись на бок, Люси зарылась лицом в подушку… Наревевшись, она решила отключиться от тоскливых мыслей и попыталась представить себе коров, пасущихся на лугу. Сперва – одну, потом – вторую, третью. Так дошла она до восьми коров.

А как они ссорились! Боже, как чудесно они ссорились! Бывало, она упадет на тахту, схватившись рукой за сердце, другая театрально свесится к полу, как плеть. Халатик-то на ней и задерется, обнажив крепкие, молочно-белые ноги. Лежит, соблазнительная и несчастная, и тихо стонет. Муж и запляшет перед ней вприсядку: «Люсенька, девонька ты моя милая, что с тобой, тебе плохо?» В мокрые глазки целует, стакан с валерьяновыми каплями тычет: «На, выпей, мое солнышко, моя красавица, пусть все будет по-твоему, ты только не плачь!»

Как он любил ее! Ах, как он ее любил…. А когда они расставались, была такая трогательная сцена!

Он ей сказал: «Прощай, Люся. Будь счастлива, если можешь».

Она подумала: «Смотри-ка, какой рыцарь! Ей-то чего горевать? Квартира, вещи – все осталось ей».

И вот теперь, в этой долгой, долгой ночи, в ней шевельнулся червь сомнения…

А, может быть, все-таки не стоило себя вести так? Может быть, надо было поступать как-то иначе? Быть не такой воинственной, жестокой? А быть покорной, уступчивой, ЖЕНСТВЕННОЙ? Ах, как это, должно быть, приятно, уметь прощать близкому человеку. Тем более, что и прощать-то, если по совести, нечего. Разве что свое собственное чванство, свои амбиции?

Ах, если бы можно было все вернуть назад! И ту волшебную ночь, когда они стояли у забора, и она кокетничала с ним, а он нашептывал ей на ушко разные ласковые словечки, и тот дождливый осенний вечер…

А что, если бы она стала теперь совсем другой – ласковой, заботливой, нежной? Что, если бы она, гордячка, на коленях поползла бы за ним, только бы он простил, только бы они снова были вместе?

Ведь все, все можно наладить, стоит только захотеть… Взять ребеночка из детдома (а что, многие ведь берут) никогда уже не ссориться (разве это так уж трудно?) жить дружно, весело, любя друг друга…

Как медленно, медленно тянется время! Как тяжело, как тоскливо на сердце!

Где ты, мое прибежище, моя тихая светлая гавань, мой близкий, любимый человек?

Приди, приди к своей глупой, взбалмошной жене! Прости ее, будь милосерд, увидь, как она несчастна, сжалься, сжалься!

Боже, какие глупые мысли лезут в голову в черной ночи!

5

Выйдя из подъезда, Андрей пошел по асфальтированной дорожке. Затем, на какое-то время, скрылся из виду и показался снова уже за верхушками деревьев на троллейбусной остановке.

Этот Андрей – как раз во вкусе Люси: высокий, стройный, с приятной внешностью и мягкими манерами. Когда она проплывала мимо него, плавно покачивая бедрами,– то всегда чувствовала на себе его взгляд. Этот взгляд волновал ее, он впивался ей в спину, в ноги. Но, лишь только она поворачивала голову в его сторону – он тотчас отводил глаза.

«Скромный…» – думала в такие минуты Люси, и непонятно было, чего больше в этой мысли – досады, или удовольствия.

На асфальтированном пятачке – ребячья возня, гам, крики. Женщина в цветастом платке, повязанном поверх бигуди, постукивает о край мусорного ящика перевернутым вверх дном ведром. К остановке подходит троллейбус, и Люси видит, как Андрей входит в заднюю дверь. Стрельнув окурок вниз, она уходит с балкона.

…Наташа стояла у серванта и задумчиво пела: «Ой, дубок, дубок, дубок, скоро Оленьке годок…»

– Ди-ди-ди,— лепетала малышка.

В оранжевой кофточке и желтых ползунках, с большим накладным карманом на груди, она напоминала экзотичную птичку.

«Птичка» стояла, держась пухленькими ручонками за перильца кроватки. Она грозно рычала, выпятив живот и надув губки – требовала, чтобы ее взяли на руки.

– Сейчас, сейчас… Да погоди ты! Ух, какие мы страшные! – сказала мама и строго подняла палец. – Тише, Оля, не реветь – заберет тебя медведь!

А мысли ее – далеко, далеко…

Так как же, все-таки, втиснуть в сервант побольше вещей?

В верхнюю часть, на стеклянные полочки, она поставит посуду – это, конечно, ясно. Две нижние полки уйдут на ползунки, пеленки, распашонки. Еще одну она пустит под занавески, одеяльца и всякую мелочь. Таким образом, размышляет Наташа, если все как следует уплотнить, можно выкроить полочку для журналов – а то вечно они раскиданы, где попало, стеллаж битком набит.

Плавное течение мыслей прерывает звонок, и она слышит, как в прихожей зло лает Тимка.

Отогнав собаку, Наташа отворила дверь, вышла на площадку и увидела перед собой улыбающуюся соседку.

– Здравствуй, Наташечка,– проворковала Люси.

– Здравствуй,– сказала Наташа.

– Наташенька, лапонька,– защебетала Люси, закатывая глаза и притрагиваясь кончиками пальцев ко лбу,– у тебя, случайно, пирамидону не найдется? А то, знаешь, у меня что-то так голова разболелась – прям мочи нет.

– Сейчас посмотрю,– сказала Наташа.

Она приоткрыла дверь.

Тимка, настроенный весьма агрессивно, предостерегающе зарычал и, и едва лишь перед его черноносой мордашкой возникла щель величиной в куриную лапу – с яростным лаем ринулся в бой.

– На место! – закричала Наташа, округляя глаза и отбрасывая Тимку ногой в глубь прихожей.

Она закрыла за собой дверь, оставив на время Люси на площадке. Тимка резво вскочил на ноги, сжался в комочек и, словно стрела, спущенная с тетивы, вновь устремился к двери.

– Ах ты, собака! – гневно воскликнула Наташа, когда песик, виртуозно проскочив мимо ее ног и заливчато лая, стал наскакивать на дверное полотно.

Она оглянулась в поисках подходящего предмета и увидела авоську, висевшую на вешалке. Наташа схватила сетку и, используя ее как плеть, замахнулась на Тимку.

– На место, тебе говорят! Не ясно, что ли?

Но прежде, чем «плеть» успела опуститься на многострадальную Тимкину спину, песик выскользнул из-под удара, отскочил и зарычал. Наташа надвигалась на него, грозно помахивая авоськой.

– Сейчас я тебя убью,– пообещала она Тимке.

Песик не поверил. Продолжая сердито ворчать, он внимательно глядел на хозяйку черными бусинками глаз, однако, видя, что дело принимает нешуточный оборот, опустил уши, угодливо изогнул спину и попятился на подгибающихся лапах. Наташа распахнула перед ним дверь в ванную: милости просим! Посматривая на Наташу сбоку вверх и елозя по полу животом, Тимка нехотя отступал. Наташа нетерпеливо притопнула: «Ну!» и замахнулась на собачку авоськой. Тонко взвизгнув, песик опустил мордочку, завилял хвостом и юркнул в дверь. Наташа закрыла ее и впустила Люси в прихожую.

– Проходи,– сказала она соседке. – Я его заперла.

С медовой улыбочкой на устах, Люси сделала несколько шагов и остановилась, чтобы снять тапочки. Наташа зашла в комнату. Идя следом за ней, Люси услышала глухое ворчание в ванной и зашипела в ответ: «Ах, ты, придуренная! Чтоб ты сдохла, сволочь такая! Гав, гав!»

Заглянув в комнату, она увидела, что соседка стоит у стола, склонившись над шкатулкой. В кроватке сидел ребенок и теребил пальчиками красную ленту. Люси приветливо заулыбалась, зацокала языком:

– Ах мы, такие манюнечки, тьфу тьфу! Ах мы, такие красотулечки, тьфу тьфу! А как нас зовут? Что, испугались незнакомой тети?

Восхищенно поплевывая через левое плечо и прихлопывая в ладони, Люси на цыпочках вплывала в комнату. При ее появлении лицо Оленьки задрожало, губки горько изогнулись и затряслись. Дитя закричало. Наташа подскочила к ребенку и, взяв его на руки, прижала к груди. Обвив ручонками мамину шею, Оленька судорожно всхлипывала, и из ее глаз градом катились слезы. Люси умильно всплеснула руками:

– Ах, какие мы пугливые! А сколько вам годиков? Один? Два?

Покрывшись пунцовыми пятнами, Оленька истерически закричала.

– Ах, мы такие красотулечеки! – радостно воскликнула Люси. – Что, еще не знаем, сколько нам годиков?

– Люся… пойди, пожалуйста, пока на кухню,– сказала Наташа. – Я сейчас приду.

Люси всплеснула руками:

– Все, все! Тетя уходит! Тетя уходит!

Жеманно улыбаясь, она попятилась к порогу, а глаза ее так и «стреляла» по сторонам: на зеленые обои, старенький телевизор, самодельный стеллаж для книг и, конечно же, на только что купленный сервант.

Одарив, напоследок, Оленьку улыбкой (от которой с той едва не случился нервный припадок) Люси ретировалась в коридор. Заслышав ее шаги, Тимка грозно зарычал из ванной, давая знать, что он на страже.

– Сиди, дурак,– тихо проворчала Люси,– и не гавкай.

На кухне – ничего выдающегося: стены почти голые, гарнитурчик местного производства… Мрак! За столом сидит пацан и уплетает за обе щеки бутерброд с вареной колбасой. Люси дружески заулыбалась, подмигнула пацану:

– Ну, как дела, казак?

– Нормально,– хмуро ответил пацан.

Ему показалось, что улыбка у соседки была фальшивой. Люси присела на стул.

– И сколько же тебе лет?

– Семь.

– В школу ходишь?

– Нет,– сказал мальчишка. – Осенью пойду.

– А мамке помогаешь?

– Помогаю.

– А как?

Мальчуган сдвинул плечами:

– Да так… За сестрой присматриваю… Хожу в магазин.

– Ну, молодец? Ай, молодец! – похвалила Люси. – А невеста у тебя уже есть?

– Нет,– сказал мальчик.

– Почему?

– Рано еще.

– А папка мамку обижает? – спросила Люси, заговорщицки прищуривая глаз.

– Дима! – долетел из комнаты голос Наташи.

Мальчик ушел на зов матери, так и не утолив жгучего любопытства тети. Было слышно, как, всхлипывая, успокаивается Оленька и как Наташа говорит сыну: «Я сейчас приду. А ты посмотри за дитем».

Вскоре Наташа пришла на кухню и протянула скучающей соседке упаковку пирамидона:

– Вот, возьми.

– Ну что ты! Что ты! – Люси вскочила со стула, замахала руками. – Мне ж только таблеточку! Одну таблеточку!

– Бери, бери,– сказала Наташа. – У меня еще есть.

– Ну, спасибо, спасибо, Наташенька…– заворковала Люси, пряча таблетки в карман халата.– А вы что, сервантик купили?

– Да.

– Красивый! Ой, красивый! – Люси восторженно прихлопнула в ладони. – Наверное, импортный?

– Нет, советский.

– Да? Ты смотри… И не скажешь!

Из комнаты долетел строгий голое Димы: «Тише, Оля, не реветь, заберет тебя медведь!»

– И сколько ж дали?

– Сто тридцать.

– Ты посмотри! И не дорого! Ха-рошая вещь… Наверное, но блату достали? – Люси хитро подмигнула.

– Нет,– сказала Наташа. – Андрей в комиссионке купил.

Соседка одобрительно закивала:

– Молодцы! Умнички! Можно и пеленочки сложить, и распашоночки… – ее губы как-то странно задрожали. – Как раз то, что вам надо!

Из соседней комнаты доносился голос мальчишки:

Тили-тили-тили-бом!

Загорелся кошкин дом!

– А где же Андрей? – поинтересовалась Люси.

– На работу ушел,– сказала Наташа.

Бежит курица с ведром,

А за нею, во весь дух,

С помелом бежит петух.

– А что ж у него за работа такая? – спросила Люси.

– Да по ремонту квартир.

Бом, бом…

– Так он же у тебя, вроде, инженером работал? – сказала Люси с недоумевающим видом.

– Да. Главным сварщиком завода! – гордо сказала Наташа. – А теперь вот ушел…

– Что ж так? – Люси сокрушенно вздохнула. – Ведь инженер – это, как-никак, не какой-нибудь там маляришко?

– Зарплата маленькая.

– И сколько?

– Сто тридцать.

– Ай-яй! Кошмар! Кошмар! – сочувственно запела Люси.– Да разве ж на такие деньги сейчас прожить можно? Сейчас же на базаре десяток яичек семьдесят копеек стоит!

– Вот и мой то же директору говорит,– поддалась на разговор Наташа. – Или, мол, повышайте зарплату – или я ухожу. Уж директор перед ним и так и сяк! Чуть ли не на коленях ползал! Потерпи, дорогой, вот будем в следующем году штатное расписание пересматривать – тогда и тебе что-нибудь подкинем, а пока ничем помочь не могу. А мой – нет, и баста! У меня, говорит, семья, и мне надо ее кормить!

– И что же теперь? – осведомилась Люси. – Нормально получает?

– Да,– простодушно брякнула Наташа.

– И сколько?

– Когда как… Когда триста, когда четыреста. А бывает, что даже и пятьсот!

– Ты погляди! Молодец! – Люси обрадовано прихлопнула в ладони. – Но все-таки, наверное, и устает, бедняжечка?

– Конечно! – не подозревая подвоха, сказала Наташа. – В особенности в первое время. Бывало, как придет с работы – так и валится, как сноп, на кровать. Ни рук, ни ног с непривычки не чует.

– Ай-яй! Ай-яй! Вот бедненький! Вот бедненький! Так он что же, и по вечерам у тебя работает? – вкрадчиво осведомилась Люси, лукаво поблескивая глазами.

– Да.

Соседка двусмысленно заулыбалась.

– Так много заказов?

– Очень много,– серьезно сказала Наташа. – Руки-то него золотые.

– Ну да, ну да… И допоздна, поди, задерживается?

– Бывает, что и допоздна.

– А, может быть, он там того… – Люси с игривой улыбочкой повертела в воздухе пальцами,– с какой-нибудь молодухой шухры-мухры водит? Ведь знаешь, какие сейчас молодицы? Мужикам сами на шею цепляются. А мужику-то что? Увидел красивые коленки, и позабыл обо всем на свете – и про жену, и про детей.

– Нет, мой не такой,– сказала Наташа с улыбкой.– Я своему верю.

Люси с сомнением покачала головой:

– Смотри! Ой, подруга, смотри! Как бы потом не пришлось локти кусать – да поздно будет! Я своему, дуреха такая, тоже верила, как святому. А потом осталась у разбитого корыта. И я тебе скажу так: мужики все одинаковы. Все! И твой, если на то пошло, тоже такой.

– Какой такой?

– А вот такой. Тебе-то, небось, наплел, что пошел на работу? А сам-то того… тю-тю! Умотал к Мари.

– К какой Мари? – опешила Наташа.

– Да так… Ничего потаскушечка… – не без удовольствия разъяснила Люси. — Рыжеволосая, кудрявая, двадцать шесть лет. Уж нее этих мужиков было-перебыло! Но с твоим-то, говорят, у нее серьезно.

– Да кто ж такое говорит, о господи!

– А все болтают. Уже весь дом, как улей, гудит. А ты что, и правда не знала? Ай-яй! Ай-яй! Да что с тобой, Наташечка? Ой, что с тобой?

Люси злорадно улыбнулась, но тут же поспешила скромно опустить ресницы, скрыть пляшущие в глазах оголтелыми чертиками огоньки. Мягкими, кошачьими шажками она подскочила к соседке, бережно подхватила ее под локоть.

– Да что с тобой, Наташенька, родная? Ты что, и впрямь ничего не знала? – Люси с хорошо разыгранным сожалением прикрыла ладошкой рот. – Ай-яй! Что ж это я натворила, а? Что ж я такое натворила! Но я то хотела как лучше. Ведь я то думала, ты и сама все знаешь. Об этом же все знают, все жужжат!

Наташа нащупала рукой край стола. Она была бледна и у нее подгибались колени.

– Тебе что, плохо? Может, выпьешь водички? – услужливо предложила Люси.

– Не надо.

– Сейчас, сейчас,– Люси взяла со стола стакан и возбужденно кинулась к водопроводному крану.

– И вечно я со своим дурным языком влезу! – набирая воду в стакан, болтала она. – И надо ж мне было взять, да и ляпнуть такое! Но я ведь хотела как лучше! Хотела помочь тебе по-соседски, предостеречь! Ведь ты мне так нравишься, Наташенька, так нравишься! Нет, честное слово! Ты знаешь, я в тебя просто влюблена! Такая ж комашечка! Такая же золушка! Вечно сумки с базара тянет! В доме всегда все выстирано, выглажено! Все для мужа, для деток старается!

Не в силах более сдерживать буйной радости, Люси чмокнула соседку в щеку:

– На, зайка, выпей!

Наташа отрицательно качнула головой. Казалось, ей только что выстрелили в грудь из пистолета.

– Ну, выпей, золотая моя, выпей! – упрашивала Люси.

– Не надо.

– Вот мужики, а? Вот сволочи! – с наслаждением болтала Люси,– Двое деточек, так хорошо жили! – И променять жену на какую-то тварь! Не знаю как ты – а я бы ни за что не простила.

Она все еще держала стакан в протянутой руке.

– Ой, зайка, ой! – на ее лице вдруг как бы промелькнул след от неприятной догадки. – Ты ж только не подумай! Ты, может быть, думаешь, я вру? Так я сама видела! Своими собственными глазами. У меня-то балкон угловой, мне с балкона все, как в бинокль видно. Подкатили синие «Жигули», твой-то в них и шмыгнул. А за рулем Мари сидела. Да я и адрес ее могу тебе дать, как раз застукаешь, голубков, на горяченьком!

– Ладно, Люся! – застонала Наташа. – Иди! Прошу тебя! Уходи!

– Да что ж так сердце рвать? – удивленно повела плечами соседка. – И! Да и не стоят они того, кобели проклятые? Погоди, еще придет, на коленях ползать будет. У шалав-то как не хорошо – а дома лучше. Вот, выпей, золотая моя, а?

– О, Боже! – застонала Наташа. – Неужели тебе все это приносит удовольствие?

– Ну, что ты, что ты! Я же понимаю. Я все понимаю. Ладно, бегу,– Люси игриво подтолкнула локтем в бок соседку. – Бегу! Считай, что меня уже тут нет! Испарилась! И не бери в голову: перемелется – мука будет. Ага. Ну, так я полетела. А-то у меня на плите борщ кипит,– зачем-то еще раз солгала она.

6

Отчего-то припомнился далекий вечер… Улица Суворова. Смелые декольте обнажают загорелые спины, потертые джинсы соперничают с вечерними платьями. Округлые женские плечи освещены приглушенным блеском неоновых ламп…

Осанистая, длинноногая, неотразимо красивая, Люси шагает в пестрой толпе гуляющей молодежи, ловя восхищенные взгляды парней. В этот вечер красавицу ждут сразу в трех местах. Один вздыхатель нетерпеливо прохаживается у башни с часами. Прошло уже сорок минут – а ее все нет. Второй прогуливается у кинотеатра «Украина». Он меняет подружек, как перчатки, придерживаясь твердого правила: никогда не ожидать девчонку, как бы хороша она ни была, более пяти минут. И вот, несмотря на свои принципы, он поджидает Люси уже битых полчаса.

А вон и третий!

Он нервно топчется у кафе «Дружба», то и дело поглядывая на часы!

Не ждите, парни, свою мадонну! Сегодня она не придет ни к одному из вас!

Что ей ваши волнения, вздохи, если она опьянена вниманием многим? Все, все вы должны пасть к ее ногам!

Но куда направляет свои стопы эта белокурая королева? Ради чего (или, быть может, кого?) она пренебрегла всеми вами? Где она, девушка ваших юношеских грез?

Старый городской парк… Сгустились сумерки, на танцплощадке музыка играет. Она стоит неподалеку от эстрады, где собирается самая цветущая молодежь.

Успех – невероятный! От приглашений нет отбоя. И Люси хочется, чтобы танцы никогда не кончались, чтобы она была свободна, молода и красива всю жизнь.

В полночь Люси стоит у калитки своего дома с молоденьким курсантом мореходного училища. Он нежно держит ее руку в своей руке и, осмелев, срывает с ее прекрасных губ робкий поцелуй.

Сколько уж лет прошло, Господи! А, кажется, будто все это было только вчера, что не было этих грустных двенадцати лет, и она до сих пор помнит, как горели той ночью звезды, и как празднично было у нее на душе.

Где ты теперь, тот далекий курсант в синей бескозырке? На каких качает тебя морях? Помнишь ли ты юную девушку, и ее глаза, сиявшие той ночью, словно звезды?

Мама говорила (Господи, тогда еще была жива мама!) «Люся, не дури! Попался хороший парень – встречайся. Смотря, будешь крутить хвостом – останешься у разбитого корыта». А она лишь смеялась в ответ: «Чтобы потом выскочить замуж? Стирать пеленки? Мыть полы? Фи!» Лишь только попади в это колесо – и прощай все: воля, веселье, танцы! А что взамен? А, мама? Что?

Придет, среди ночи, пьяный муж, даст тебе кулаком в ухо и завалится спать на чистую постель в грязных ботинках. А утром ты ползи на карачках на работу, и улыбайся соседям жалкой вымученной улыбкой, чтобы они, не дай бог, не догадались, как ты несчастна, а детям рассказывай, что папа – хороший! И это называется – жить для семьи?

Ну, нет! Благодарю покорно! Пока молодая, красивая – надо пожить для себя. Горшки, пеленки, распашонки,– они ведь никуда не уйдут.

Она жаждет блеска, веселья. И чтобы вокруг нее, как мотыльки, кружили мальчики…

Люси тяжко всхлипнула, обнимая подушку, и вдруг отчетливо услышала детский крик: «Это наше? Это нам привезли?»

Кто это кричит? Ах, да… Соседям привезли сервант…

Она поднялась с тахты, накинула халат на плечи и вышла на балкон.

Черная безлунная ночь…

«Какой сервант, Господи! – подумала Люси.– Что это я, с ума схожу?»

Шепчущая, одинокая тишина… Из углов выползают неясные тени, во мраке затаились лохматые бесы; одиночество скользкой змеей вползло в грудь, стало сосать сердце.

Нет, нет! Все нормально! Все в полном ажуре! Просто нервы развинтились… Она переутомилась, закисла в четырех стенах. Конечно! Просто надо переменить обстановку, почаще бывать на людях! Быть может, поехать куда-нибудь по турпутевке? А что? Это идея! Ей нужна смена впечатлений, вот в чем вся суть! За чем же дело стало? Деньги у нее есть, отпуск на подходе! Все просто! Она раздобудет путевку – и укатит в Сочи. И там пройдет все – и эта одуряющая головная боль, и эта тяжесть в груди. Эти черные минуты – они пройдут, ведь все проходит! Надо только уметь переждать, пережить эту черную полосу. Она еще встретит своего… ну, пусть не принца, а просто человека, обыкновенного прагматичного человека…

За ее спиной зашелестел тихий, словно дуновение ветерка, голос:

– Люся… Люся…

«А? Муж пришел? – встрепенулась Люси. – Пришел! Зовет!»

Она порывисто обернулась. По ее щекам катились слезы.

«Пришел! Слава тебе, господи, пришел!»

Люси бросилась в прихожую. Но в ней не было никого.

Однажды у Клары разболелась голова. Она вышла на балкон и закурила сигарету.

От того, что у Клары заболела голова, настроение у нее было не важнецким. Хотя, конечно, все могло быть и наоборот: могло случиться так, что именно из-за плохого настроения у Клары и разболелась голова. Тут трудно сказать, что было следствием, а что – причиной.

Что же до Аси, то у нее настроение было отменным. С чем это связано, спросите вы? Возможно, с тем, что у Аси ни капельки не болела голова. А может быть, у Аси голова не болела как раз потому, что настроение у нее было хорошее.

Впрочем, сейчас же возникает и другой немаловажный вопрос. «Позвольте,– может спросить нас иной любознательный читатель,– а откуда взялась Ася? Ну, Клара стояла на балконе своего дома (который, кстати сказать, стоял на берегу Панамского моря) и курила сигарету – это понятно. Но Ася? Не было, не было ее, и вдруг – трах-бах! – явилась! Не взялась же она из ниоткуда!

Между прочим, это очень тонкое замечание.

Итак, спешим рассеять недоумение нашего юного читателя: Ася вышла из-за угла того самого дома, на балконе которого пребывала Клара.

2

Итак, Ася шла по баобабовой аллее. На поводке она вела большого зеленого крокодила. Крокодил шагал грузной, раскачивающейся походкой, как подвыпивший грузчик, или, лучше сказать, матрос, сошедший с корабля. Толстый шершавый хвост крокодила волочился по аллее, и на его носу поблескивали очки в широкой роговой оправе. Крокодил показался Кларе очень глупым и смешным. «И чего они так разважничались? – подумала Клара. – Эка невидаль – крокодил!»

Она перегнулась через перилла и крикнула:

– Эй, Аська! Куда ты ведешь это чудище!

– Неправда! – обиженно пискнула Ася. – Он хороший!

– Ха! Хороший! – презрительно фыркнула Клара. – Что же в нем хорошего? Глупый, зеленый крокодил!

И Клара, растопырив пальцы у ушей, запрыгала, кривляясь и хохоча:

– Дил дил, крокодил, обезьяну проглотил!

– Никого он не глотал! – крикнула Ася. – Неправда все это! Сама ты своего Маканакиса проглотила!

Из глаз крокодильей хозяйки хлынули слезы. Крокодил грустно вздохнул и, в свою очередь, тоже заплакал, положа на плечо Аси кудрявую русую голову. Ася обвила шею своего зеленого друга худенькими ручонками, ища утешения на его широкой груди.

Эта трогательная сценка лишь позабавила Клару.

– Ой, не могу! Ах, не могу! Ой, держите меня! – завопила Клара, хватаясь за живот. – Нет, вы только взгляните на этих чудиков! Дил дил, крокодил, Аське нос откусил! Гоп-ца-дри-ца, тру-ля-ля!

Вот каким образом потешалась Клара, разгоняя свое дурное настроение. Но, видя, что ни Ася, ни крокодил уже не придают ее выходкам слишком большого значения, она решила, что от ее кривляний будет куда больше толку, если она спустится с балкона вниз.

3

Между тем дело клонилось к закату… Или к рассвету? Вот вы как полагаете?

Разумеется, это очень сложный вопрос. Тут все зависит от того, с какой, так сказать, колокольни взглянуть на дело. Можно, положим, сказать так: «Солнце величественно всплывало над горизонтом». И мы будем правы. А можно и эдак: «Солнце торжественно погружалось в багровые пучины моря». И мы опять-таки будем совершенно правы. Понятно, конечно, что тут мы имеем в виду сразу оба светила разом – и то, что всходило на западе, и то, что заходило на востоке. Ведь всем же известно, что в Панамии светит два солнца. Вот потому-то, и закат в этой стране существует и, рассвет существует, а ночи – нет, несмотря даже на то, что на улицах круглосуточно горят фонари.

Впрочем, понятие суток тут тоже весьма относительное.

4

Так вот, дело клонилось к закату (или, быть может, к рассвету) когда на баобабовой аллее появился новый персонаж: молодой человек в малиновых шароварах и белой батистовой рубахе с круглым гофрированным воротником. Бледное лицо юноши обрамляют длинные синие волосы. С плеча свисает пестрая сумка на ремешке, сшитая из разноцветных лоскутов. Молодой человек дирижирует карандашом и бормочет:

Два зеленых человечка
На лугу пасли овечку… 

Поэт – а это был, конечно же, поэт – почесал карандашом нос. «Нет, не то»,– подумал он. – Не то, не то, не то! А, может быть, стоит попробовать так:

На лугу паслась овечка.
Два зеленых человечка… 

Так, так… В этом уже что-то есть… И что же они делали, эти два зеленых человечка? Возможно, шли через речку? Но куда? Зачем? И почему зеленых, а не, положим, ярко-оранжевых или голубых?

И при чем тут, собственно говоря, овечка?

Нет, не подходит… Поэт призадумался. И, сам того не замечая, машинально сунул карандаш в рот. Раздалось бессвязное мычание, ибо карандаш, как вы и сами понимаете, мешал поэту произносить членораздельные звуки. Все же, хотя и с некоторым трудом, в мычании поэта можно было уловить отдельные строки:

Бу бу бу,
бу бу бу…
Два зеленых человечка
По мосту шли через речку…
Му му му
Му му му…
Через речку шли вперед
К тете Моте в огород 

Но тут дело снова застопорилось. Возник новый неожиданный персонаж: тетя Мотя. Кто она? Откуда взялась? И что, собственно говоря, понадобилось зеленым человечками в ее огороде?

Кончик карандаша аппетитно хрустнул. Поэт неспешно прожевал его и проглотил… А, не попробовать ли, так?

На столе стола свечка.
В печке вился дым колечком.
Два веселых человечка… 

Так так… Снова вкусно захрустел карандаш. Уже горячее, уже лучше! А если дать торжественней, с пафосом:

Свечка стояла на далеком крылечке.
 Колечком вился дым из печки…
 Речка журчала на живописном лугу.
 Овечка паслась на крутом берегу.
 А через речку, брели человечки.
 (В то время, как тетя Мотя стояла у печки!) 

Так, так! Уже кое-что проклевывается! Поэт обрадовано потер пальцем нос и уже хотел, было записать пришедшие ему на ум гениальные строки, но, увы, карандаша в руке не оказалось, ибо он был съеден без остатка.

И пока поэт шарил в глубоких карманах широких малиновых шароваров в поисках другого карандаша, пока растерянно озирался по сторонам, гениальные строки упорхнули из его головы с той же легкостью, что и пришли. И как ни мучался поэт в малиновых шароварах, как ни хватался руками за голову и не сжимал виски пальцами, пытаясь восстановить утраченное, – уже ничего нельзя было поделать: драгоценные стихи были утеряны безвозвратно.

И нам остается лишь горько сожалеть о том, что эти бесценные строки так и не легли на страницы его поэтической тетради, и что мы не сможем порадовать ими нашего драгоценного читателя.

Увы, нам, увы!

5

Кстати, о сутках.

Было время, когда сутки в Панамии длились не более 35-37 часов, но теперь все круто переменилось (и, как говорят, к лучшему).

Последним постановлением совета мудрейших суткам надлежало длиться не менее 40 часов – в будние, и 48 часов – в праздничные дни соответственно. Затем продолжительность суток была временно продлена еще на 3 часа, до окончательного выяснения точного местоположения звезды Сириус относительно Большой и Малой Медведиц. Однако, в связи с недостаточным финансированием всего комплекса научно-изыскательских работ, решение проблемы было отложено на неопределенные сроки. Правда, перед последними выборами в Пандуму, некоторые оппозиционные деятели делали попытки привлечь внимание широких масс к этой животрепещущей проблеме. Некоторые, крайне радикально настроенные головы, даже предлагали брать за сутки время, затрачиваемое планетой на один виток вокруг своей собственной оси! Но, конечно же, большинством трезвых, здравомыслящих и взвешенных политиков такое решение было отвергнуто как вздорное, популистское, и не имеющее под собой никакой реальной почвы. Это было более чем справедливо потому, что в стране царила полная неразбериха. И без того неясно было, когда следует сеять и когда пахать. Никто не знал также, когда выплачивать пенсии и заработную плату учителям. (И надо ли ее выплачивать вообще?)

Так стоило ли еще сильней дестабилизировать обстановку?

В такой непростой ситуации, советом мудрейших было решено ввести мораторий на все выплаты пенсий и учительских зарплат до тех пор, пока Большая медведица не родит Гончего пса.

А что прикажете делать?

Ведь ночи-то в Панамии нету: все время светит, как минимум, одно из двух солнц!

6

Выше мы уже упоминали, что у Клары побаливала голова, и настроение у нее было, прямо скажем, скверным.

Многим в такие минуты все видится в черном свете, некоторые даже впадают в страшную меланхолию. У кое-кого дело доходит до того, что теряется аппетит!

У кое-кого, уточним мы, но отнюдь не у Клары.

Что же до Клары, то тут все обстояло как раз наоборот. С самого раннего утра (или же, если Вам будет угодно, с самого позднего вечера) Клару так и подмывало выкинуть какое-нибудь коленце: допустим, дернуть кого-нибудь за нос. Аппетит же у нее не только угас, но разыгрался со зверской силой. Вот потому-то наша героиня, в сильнейшем возбуждении, распахнула дверцу холодильника и вынула оттуда мясной фарш, намереваясь вылепить котлеты.

– Мяу,– подал голос кот Маканакис,– Мур, мур…

Он лежал на коврике, свернувшись калачиком, но, учуяв запах мясного, резво вскочил, выгнул спину колесом и поднял хвост трубой. Призывно мурлыча, Маканакис стал отираться у ног Клары, желая привлечь, таким образом, ее внимание, и, в конце концов, достиг цели: Клара раздраженно пнула кота ногой, да так, что бедный Маканакис отлетел от нее, как мячик, больно стукнувшись боком о стенку.

– Брысь, Маканакис, подлец! – вскричала Клара негодующим тоном.

В первый момент Маканакис хотел даже было смертельно обидеться, но, видя, что дело идет не о пустяках, а о мясном фарше, встал и, невзирая на боль и обиду, вновь подлетел к своей хозяйке, мурлыча целым аккордом взывающих к ее милосердию голосов.

– Да брысь же ты, брысь, Маканакис, дурила; тебе говорят, неясно, что ли! – закричала Клара, нервно топая ногой и, споткнувшись о кота, едва не свалилась на пол вместе с фаршем.

– Ну, ладно, же, ладно, Кларочка,– внутренне усмехнулся Маканакис, благоразумно отскачив от взбешенной хозяйки.– Погоди, Кларочка, погоди…

Но вот котлеты уже вылеплены и положены на горячую сковороду. Затем, как уже известно читателю, Клара вышла на балкон перекурить. И тут-то она и увидела Асю и зеленого крокодила.

7

Тем временем на детской площадке, среди песочниц и пятнистых грибков, собралась возбужденная толпа. Назревали события чрезвычайной важности. Ораторы произносили зажигательные речи, подстрекая народ к беспорядкам. Страсти накалялись. Волнение грозило перерасти в крупные манифестации протеста, с факельными шествиями, битьем окон и даже с требованием немедленной отставки правительства. Решался архиважный вопрос: что сейчас было? Утро – или вечер?

Сторонников, так сказать, «утренней концепции» возглавлял эксцентричный молодой человек с лихорадочно блистающим взором и огненно-рыжим гребешком волос на бритой голове. Он стоял на красной скамеечке, весь устремленный ввысь, как вспархивающий с кочки кулик.

– Друзья! – струнным голосом вещал бритоголовый, сжимая в кулаке панамку. – Глядите! Оно восходит! Заря нового дня брезжит над нами! В-виват! Ур-ра!

Соратники хохлатого бурно аплодировали. Белокрылыми мотыльками взлетали панамки. Повсюду гремели задорные, уверенные в своей правоте, голоса.

Лидер «закатной» партии стоял на темно-бурой скамейке. Это был человек весьма почтенной наружности, подпоясанный лиловым кушаком. На голове у него красовалась пятнистая шляпа, напоминавшая экзотический гриб мухомор.

– Братья… скрипучим голосом вещал «Мухомор». – Близится час… Грядет конец света! Ибо сказано в древних писаниях: «И померкнет светило востока! И приидет черная ночь. И накроет своими крылами злой неправедный мир. И лишь малая горстка праведников спасется десницей божьей».

Люди в пятнистых панамках горько рыдали. Некоторые, в предчувствии неотвратимой беды, бросались в объятия друг другу. Иные стояли уже по колено в лужах из пролитых слез. Самые фанатичные рвали волосы на головах своих друзей и близких родственников и мазали им лица грязью. А рядом звенели задорные голоса:

– Ви-ват!

– Ур-ра!

8

Однако здесь, нам думается, уже настало время пояснить, каким образом все эти разрозненные и, как казалось, не связанные между собой события, переплелись в единую цепь причин и следствий и вылились в громкое происшествие, о котором потом почти целые две недели шумел весь город.

Действительно, как все это произошло? Почему эта трагикомедия разыгралась именно у балкона Клариного дома?

Прежде всего, виной этому было, конечно, настроение самой Клары, находящееся в самой тесной взаимосвязи с ее головной болью – о чем было заявлено уже с самых первых строк нашего правдивого повествования. Затем – зеленый крокодил. Его фигура покрыта мраком таинственности. (Почему, например, он появился у балкона Клары именно в этот роковой час? Причем – в очках! Странно, не так ли?) Затем – стихийный митинг на детской площадке около Клариного дома. (Как это все, однако, совпало!) И, наконец, заключительный аккорд в финале этой загадочной драмы – поэт в малиновых шароварах! Ведь именно благодаря его бойкому перу, дальнейшие события приобрели широкую огласку.

9

А что же котлеты?

Ах, да, котлеты… (В будущем они еще сыграют свою немаловажную роль).

Так вот, котлеты по-прежнему жарилась на сковороде, и Маканакис петлял по кухне нервными упругими шагами, не находя покоя. Ах, если бы котлеты находилась сейчас в каком-нибудь ином, более доступном месте! (положим, на столе). О, Маканакис знал бы, что делать! Не медля ни секунды, он вскочил бы на стол и сожрал бы их все! Да, да! Сожрал бы их все, целиком! И при этом его ничуть не терзали бы угрызения совести, поскольку он поступил бы так не ради голодного желудка, о нет! Он совершил бы этот смелый, дерзкий акт во имя высоких идеалов справедливости!

Акция протеста – вот самое подходящее название такому мужественному поступку. Протеста против Клариного бездушия, грубости, эгоизма.

Да разве ему так уж важны эти котлеты? Отнюдь. Ведь дело – даже не в котлетах! Дело в принципе! Важно внимание, участие с ее стороны!

Да пусть бы она отщипнула ему хотя бы малепусенький кусочек фарша (на все котлеты он ведь и не претендует) и Маканакис знал бы, что его любят, ценят, уважают… О нем заботятся. Но нет… Нет! Увы!

Зеленые глаза Маканакиса наполнились горючими слезами. С камнем на сердце (пожалуй, лучше даже сказать, с большим тяжелым валуном), кот улегся на мягкий пушистый коврик. (В уютной, домашней обстановке страдается куда приятней, чем, скажем, на каком-нибудь убогом чердаке). Мрачный хоровод злых мыслей завертелся в его голове, и сладкие мечты о страшной, но праведной мести полились в его отравленное обидой сердце. В них честный, благородный кот торжествовал, а нехорошая, себялюбивая Клара молила его о прощении.

Ах, грезы, грезы…

Вот Маканакис, – непонятый, отверженный, – лежит, лапками кверху, на своем коврике, и лишь белый животик (единственное светлое пятно на его теле) едва заметно вздымается. Входит Клара. В ее руке – широкий нож.

Клара кладет на тарелочку несколько подрумяненных котлет, отрезает кусок свежего белого хлеба и с аппетитом уминает еду за обе щеки. Взгляд ее падает на беднягу Маканакиса.

«Что это с ним?» – изумляется Клара. – Я ем – а он лежит!

– Кыс кыс,– с набитым ртом зовет его Клара. – Кыс кыс, Маканакис! Да кыс кыс же, тебе говорят, дурья твоя башка!

«Пусть, пусть зовет! Пусть кличет! – ухмыляется себе в усы кот. – Раньше, раньше звать надобно было!

Изумленная Клара бросает ему кусочек котлеты:

– Кыс кыс, Маканакис! Да кыс кыс же ты, дурила!

«Все суета сует… – меланхолично размышляет Маканакис. – Все преходяще в этом тленном мире…»

«Бог мой! – мысленно восклицает Клара. – Уж не сдох ли мой кот?»

«Да, сдох,– телепатически радирует ей Маканакис. – Вот, извольте видеть: натуры тонкие, возвышенные, не долго пребывают в вашем мире! Здесь процветают лишь бессердечные злюки и жадины, которым дела нет до своих верных друзей!»

Но чу! Чьи это шаги слышны в рассветно-закатной тиши? Чья это фигура в разноцветной тельняшке приближается к горюющему Маканакису? Некая дама опускается перед котом на колени, и на голову умершего котика опускается мягкая надушенная рука.

– О, Маканакис, ты мой Маканакис! – орошая бездыханное тело слезами и заламывая над котом красивые руки, причитает Клара. – Мой милый, мой преданный друг! Ах, зачем, зачем я бывала столь несправедлива к тебе, почему не холила, не лелеяла тебя при твоей жизни? О, прости меня, прости, мой милый, мой преданный друг!

Каплю, лишь каплю сочувствия искал ты во мне, тебе нужно было так мало… Но и этой малости, этой капли не нашлось в моем злом, холодном и черством сердце! Ах, Маканакис, мой славный, милый Маканакис, как казню я себя теперь за свою черствость, за свой эгоизм и бездушие, как горько сожалею о том, что растоптала грубым сапогом своего равнодушия нежные лепестки твоих возвышенных чувств!

Слезы раскаяния так и брызжут из глаз безутешной Клары. Ее стенания, ее горе могли бы тронуть и самого черствого кота Панамии, но они уже не в силах растопить оледеневшего сердца Маканакиса!

Клара в отчаянии дергает себя за уши, и тут… тут чуткий нос Маканакиса улавливает запах гари!

Словно подброшенный катапультой, вскакивает Маканакис с коврика и, отважным тигром, бросается на балкон. Подобный черной молнии, он взлетает на перилла, выгибает спину колесом, и издает истошный крик, от которого у почтенных панамцев проскакали по животам мурашки:

– Гор-рит, Клар-ра! Гор-рит!

10

Но вернемся к зеленому крокодилу.

Выше мы упоминали, что он стоял на баобабовой аллее, уронив на плечо Асе кудрявую голову, и горько плакал, а с детской площадки между тем доносились взволнованные голоса:

– О, горе! Горе нам!

– Все кончено!

– Оно заходит!

– Виват!

– Ур-ра!

И тут раздался пронзительный крик:

– Дил дил, крокодил, Аське нос откусил!

Опешившие панамцы, как по команде, повернули головы в сторону этого крика. На балконе высокого, с красивой башенкой, дома они увидели кривляющуюся Клару. Под балконом, на баобабовой аллее, стояла девочка в ситцевом платьишке, уткнувшись лицом в широкую грудь благородного крокодила, и ее худенькие плечи вздрагивали от рыданий. Впечатлительные панамцы тотчас побежали поглазеть на зеленого крокодила. Их вожаки какое-то время еще постояли на скамейках, сохраняя величественные позы, но затем подмигнули друг другу, спрыгнули со своих пьедесталов и разошлись.

Так, благодаря решительным действиям Клары, в стране были предотвращены крупные беспорядки. Повсюду воцарился мир, ожидаемого конца света не наступило, и панамское правительство осталось у власти.

Ведь, не выйди Клара на балкон перекурить, пока жарились котлеты, и не появись в этот момент на баобабовой аллее зеленый крокодил, вся история государства Панамского могла бы пойти совсем по другому.

А еще говорят, будто бы отдельные личности не играют в развитии обществ никакой роли!

11

Однако где же поэт в малиновых шароварах?

Уж не забыл ли о нем автор?

Отнюдь. Автор по-прежнему держит в своих руках все нити этого повествования.

Итак, в то самое время, как панамцы бежали к зеленому крокодилу, произошло вот что.

Спрятав блокнот, наш пиит решил сходить в небольшую рощицу, где произрастали очень вкусные, хрустящие карандаши, и сандалии 39 размера. Впрочем, сандалии были еще маловаты, и следовало подождать еще несколько дней, пока они достигнут 43 размера, но карандаши уже поспели. Там же, кстати, наливались соком и модные, ароматные тенниски и пиджаки – еще, правда, совсем зеленые.

Кстати заметим, что поэт в малиновых шароварах был по совместительству внештатным корреспондентом газеты «Панамские вести». Возможно, кое-кому из вас даже доводилось читать его замечательные статьи о гигантских червях, используемых при рытье метрополитена, и о необычайно преданной жене с собачьей головой.

12

Да, трудно, очень трудно составить цельную картину из цепи разрозненных событий. Как все, однако, переплелось! Как все пришлось одно к одному – и, казалось бы, из-за чего?

Но задача добросовестного историка как раз в том и состоит, чтобы из всего обилия слухов, преданий, легенд выбрать лишь самые достоверные факты, увязать их воедино и представить на суд вдумчивого читателя.

Что мы и пытаемся тут сделать.

Покинув детскую площадку, панамские граждане окружили Асю и зеленого крокодила. Все были чрезвычайно возбуждены. Многие засунули во рты пальцы. Некоторые сочувственно вздыхали. На лицах большинства читалось самое искреннее сострадание. Молчание, становившееся уже тягостным, длилось почти целых полминуты, когда один из панамцев весьма интеллигентной наружности все же решился его прервать:

– Ах, какой он зеленый! – воскликнул этот панамец.

– Наверняка не местный…– откликнулись в толпе.

– Иностранец,– уверенно заявил чей-то бас. – Знаю я их… Видел в кино.

– А очки-то, глядите, не наши! Импортные! – удивленно брякнул человек в пятнистой шляпке.

Дама в гофрированных, как новогодний фонарик, штанишках, насмешливо усмехнулась:

– Да что вы такое выдумываете! Импортные! Смотрите, какие аляпистые! Это же только у нас на фабрике имени товарища Пальмиро Панамо такие делают!

И в этот момент из Клариного дома выскочила… Кто бы вы думали? Да, верно. Клара!

Нарисуем ее портрет.

Как мы уже упоминали, на Кларе была тельняшка. Теперь добавим: в продольную полосу. Полосы же были трех цветов: лимонного, синего, и оранжевого. И еще одна – белого.

Кстати, в те времена, к которым относится наша повесть, в Панамии была повальная мода на тонкие гофрированные штанишки, выведенные на своем приусадебном участке одним садоводом любителем. Были, среди местных прелестниц, в ходу также брючки-бутылочки с разноцветными галифе. Но Клара выскочила на аллею в блестящих малиновых рейтузах! Это, конечно, был шик-модерн!

Представьте только: малиновые, в обтяжечку рейтузики из тончайшего батиста! А под коленями – изумительные рюшечки! Прибавьте к этому, что на ногах у Клары красовались тупорылые башмачки с золотыми пряжечками, а на кисти ее правой руки сверкал ажурный мельхиоровый браслет. С ушей модницы свисали серьги из штампованных медных кружочков, и на безымянном пальчике ее правой руки красовался восхитительный перстень из нежнейшего лазурита в виде ослиной головы.

И вот, такая экстравагантная дама, эксцентрично взмахивая руками и дрыгая ногами, объявляется на баобабовой аллее! Гримасничая и хохоча, она приближается к Асе и зеленому крокодилу, а эти последние, в свою очередь, заливаются безутешными слезами.

Короче говоря, появление Клары произвело настоящий фуррор. В немом оцепенении взирали сторонники как «закатной», так и «утренней» концепции на ее рюшечки, заворожено рассматривали медные серьги, восхищенно таращились на малиновые рейтузики, а Клара, между тем, беспрепятственно приблизилась к рыдающей паре и звонко выкрикнула:

– О, крокодильчик, пр-ривет!

13

Забегая вперед, скажем несколько слов о зеленых крокодилах.

Так вот, в груди нашего крокодила билось честное и мужественное сердце. Это был добрый, преданный друг, способный на самые великодушные поступки. Верный товарищ своей маленькой хозяйки, он обладал душой тонкой, возвышенной и очень чуткой. Но, тем не менее, он все-таки принадлежал к отряду хищников, и этого ни в коем случае не стоило сбрасывать со счетов.

Многие панамские исследователи пишут в своих ученых трактатах, что крокодилы, как таковые, отличаются изощренным коварством и страшной жестокостью. Что все их добросердечие – напускное. Оно — не более, чем лицемерие, уловка для простаков. И их слезам нельзя верить ни на грош.

Так это, или нет – мы сказать не можем.

Но, как бы то ни было, Кларе стоило хорошенько взвесить все за и против, прежде чем начинать свой спектакль.

14

Итак, Клара стянула с головы кружевную панамку и с насмешливым реверансом очертила ею в воздухе нечто похожее на восьмерку:

– О, крокодильчик, пр-ривет!

(Левая нога ее изящно согнулась в колене).

– Спешите видеть! – объявила Клара, водружая панамку на голову крокодилу. – Глупый зеленый крокодил!

– А ты умная, да? Умная? – всхлипнула Ася.

Лицо ее вспухло от слез. Крокодил тоже жалобно захныкал. Клара радостно объявила:

– Смертельный аттракцион!

С какой-то даже небрежностью она протянула руку к крокодильей морде. (Эта морда, надо признать, была весьма недовольна). Толпа затаила дыхание. (Ай яй, что сейчас будет!)

– Але-оп! – воскликнула Клара, и двинула руку далее, желая схватить крокодила за нос.

И тут случилось непоправимое: крокодил открыл свою страшную пасть и, в мгновение ока, откусил Кларе указательный палец.

Клариного пальца, как это ни прискорбно нам сообщить, не стало.

И вот парадокс: лишь только крокодил откусил Кларе палец – у нее тотчас перестала болеть голова. Но зато тут же заболел откушенный палец. Ну? Как объяснить этот феномен с научной точки зрения? Пальца уже не существовало – и все-таки он болел. (Причем болел так сильно, что Клара даже повизгивала от боли). А существующая голова – ни капельки не болела.

Что же до зеленого крокодила, то он, откусив Кларе палец, облизнулся. Затем поднялся на задние лапы, отряхнул фалды своего сюртука и продолжил свой путь. На некотором отдалении от него следовала Ася.

15

На баобабовой аллее воцарилось молчание, прерываемое лишь жалобным повизгиванием Клары. Наконец панамец интеллигентной наружности причмокнул сочными выразительными губами и назидательно изрек:

– М-да…

На нем была сорочка в веселый желтый горошек с высоким стоячим воротником, перехваченным зеленой тесьмой. Бледно-желтые трусы опускались до колен и были расчерчены в косую линеечку, как ученическая тетрадь первоклассника по панамскому языку. Из-под острой, словно пилотка, панамки, выбивались охристые волосы, кое-где тронутые синевой. Одной руки у мужчины не было.

Точку зрения однорукого разделила дама в гофрированных штанишках:

– Ужас! Ужас! Откусить тете палец! До чего мы докатились!

– И какой палец! – прихлопнула в ладоши дама в экстравагантном галифе. – Вы заметили, какой на нем был маникюр?

– Конечно заметили. Что мы, слепые, что ли? – усмехнулся человек в ученических трусах.

– Да? И какой же он, по-вашему?

– Перламутровый. А то какой еще,– пожал плечами однорукий.

Дама в галифе так и прыснула со смеху:

– Фрр! Да вы что, помидоров объелись, что ли? Или никогда в жизни перламутров не видели? Это же чистейшего киселя лазурит!

Мужчина смерил даму в галифе уничижительным взглядом.

– Уж кто-кто – а я на своем веку, каких хочешь, перламутров повидал,– высокомерно ответил он ей. (Судя по всему, ему тоже довелось дразнить крокодила).– А вот вы, сдается мне, вырядились в слишком уж смешные штаны.

– Сами не в смокинге,– надменно парировала дама.– Хотя смокинг, смею уверить вас, куда лучше подошел бы к вашим трусам. Фрр…

Неизвестно, как долго длилась бы эта перепалка, если бы в этот момент на балконе Клариного дома не появился Маканакис и не раздался его леденящий душу крик: 

– Гор-рит, Клар-ра! Гор-рит!

16

Услышав вопли кота и увидев, как из окна кухни валит густой дым, в толпе решили, что это пожар. Но Клара сразу смекнула, что к чему и помчалась домой.

Как смерч, взлетела она по винтовой лестнице на второй этаж и, топая башмаками, ворвалась на кухню, лелея в душе надежду, что котлеты еще удастся спасти. Но, (увы!) ее постигло глубокое разочарование.

– Эх, Маканакис ты, Маканакис, дурья твоя башка! – с горечью молвила Клара. – Что ж ты меня раньше-то не позвал!

В глубокой депрессии, она подошла к холодильнику, распахнула дверцу и вытащила кастрюльку с позавчерашней вермишелью. Сняв крышку, она запустила в кастрюлю здоровую руку и, ухватив пучок вермишели, отправила себе в рот. Опустошив кастрюльку, Клара, в крайнем возбуждении, съела две больших жирных селедки, уплела дюжину конфет «Мотины глазки» и выпила пять страусиных яиц.

– Ну, Аська, погоди! – мстительно произнесла Клара, прищуривая глаза. – Ты у меня еще попляшешь!

В порыве безудержного гнева, она уплела небольшой жбанчик квашеной капусты и, мало-помалу, взяла себя в руки. Затем съела еще полкило ветчины и успокоилась окончательно.

Между тем Ася и зеленый крокодил шагали по баобабовой аллее. Постепенно они уменьшались в размерах и, наконец, скрылись совсем – возможно, снова зашли за угол, или же заглянули в какое-то кафе.

Оправившись от потрясения, Клара принесла из чуланчика ведерко с картофелем и стала подумывать о том, чтобы такого эдакого сварганить на обед.

17

Тем временем поэт в малиновых шароварах вышел на баобабовую аллею. Увидев возле Клариного дома возбужденную толпу, он тотчас достал блокнот и стал брать интервью.

Новости – сногсшибательные!

Одна дама, весьма почтенной наружности, рассказывала, что сегодня, поздним вечером, какой-то злонамеренный крокодил откусил молодой женщине левую руку. Однако другая, также внушающая всяческое доверие дама, заявила, что крокодил откусил вовсе не левую руку, а правую ногу. И что все это безобразие творилось ранним утром, чему свидетелем был ее собственный муж.

В результате журналистского расследования выяснилось, что этой ночью (или, может быть, днем?) поблизости сгорел дом, и в нем была обнаружена полуживая женщина и огромный рыжий кот с красными глазами.

На следующий день в «Панамских вестях» вышла сенсационная статья под броским заголовком: «Молодая женщина с откушенной головой в руинах сгоревшего дома». Была помещена также и фотография несчастной жертвы, но, разумеется, без головы. Несколько дней по всей Панамии только и толков было, что об этой загадочной женщине, но затем подоспело известие о подводной лодке инопланетян в водах панамского залива, и эти события отошли на второй план.

Не желая касаться истории с инопланетной субмариной, мы хотели бы, в нескольких кратких словах, завершить наш правдивый рассказ.

Итак, Кларин дом и по сей день стоит на том же месте. (Ибо, несмотря даже на сенсационное сообщение «Панамских вестей», сгорели все-таки котлеты). Сама Клара чувствует себя превосходно. Ее совершенно перестали мучить головные боли. И, вместе с тем, у нее отпало всякое желание дергать крокодилов за нос. На месте откушенного пальца у Клары вырос новый палец, еще даже лучше прежнего. Маканакис стал получать от своей хозяйки самые лакомые кусочки, и она частенько гладит его за ухом, причем исключительно по шерстке. Но, как ни странно, старина Маканакис стал еще обидчивей, чем прежде. Ему все чудится, что он недостаточно оценен в этой скоротечной жизни, что его мало любят и уважают.

(Вот вам еще один панамский парадокс!)

Да, кстати! Поговаривают, будто бы недавно Маканакис исцарапал морду одному распоясавшемуся крокодилу, когда тот без должного уважения отозвался об его хозяйке в какой-то таверне.