Мирошко

Спали они под крупными белыми звездами на охапках душистого сена. И звездный свет этой теплой, этой тихой божественной ночи мягко струился в их неуемные мальчишеские сердца, неся им умиротворение и какую-то несказанную радость.

Грудь Конфеты мерно вздымалась, наполняясь свежим ночным эфиром, и вместе с ним к каждой клеточке его тела растекались живительные силы вселенной. Лучезарные струи озаряли его своим невесомым сиянием и одаривали упругой вездесущей энергией. Рыцарь света расширялся, растворялся, размывался, подобно кристаллику соли, брошенному в безбрежный океан – но он не исчезал! Он вбирал в себя все качества, всю мощь этого невообразимого Океана Любви. Его волны мирно плескались в его сердце, они текли сквозь него из некоего неизведанного источника – то были живые воды неба, светлые струи Бога, осмеянные материалистами. И потоки серебристого света струились из его сердца, из всех его членов, словно таинственные поля некого многоцветного магнита. Его сонное тело дышало ритмами далеких светил, оно стало чутким, как стрела антенны; слух его обострился, и он услышал прекрасную музыку небесных сфер и пение сладкоголосых серафимов. Он открыл глаза.

Поляна была залита нежным бледно-голубым свечением ночи. Музыка лилась сверху.

Конфета пошевелился, привстал и, сидя на охапке сена, окинул изумленным взором лесную опушку.

Что это? Явь? Или какая-то чудесная сказка, созданная гением неведомого творца? Все было тут, как наяву – и вместе с тем как-то тоньше, красивее и воздушней.

Вот, на краю поляны стоит прелестная избушка, и в её расписных окнах теплится малиновый свет. На коньке камышовой крыши сидит паренек в затейливой рубахе, подпоясанной бечевой с кистями. Он играет на свирели, свесив на скат босые ноги в полосатых холщовых штанах.

А в другой стороне горит небольшой костерок, и вокруг него водят хороводы красны девицы, распевая такие родные, проницающие в самое сердце песни на уже забытом им древнерусском языке… И белоснежная Лилия, еще прекраснее, чем давеча, стоит чуток поодаль от них, а две пригожие девушки расчесывают ей холку гребешками…

Как он очутился тут? Кто переключил в его сердце этот волшебный регистр и связал его дух с этим непостижимым миром?

Конфета поднялся на ноги, стремительно вырастая в размерах, и обнаруживая, что он – ростом с избу. В следующий миг он уже вытянулся так, что смог увидеть, как за верхушками деревьев серебрится прерывистый серп веселого ручейка Фу-Дзин, а за ним дремлет чаша лесного пруда, отражая свет далеких звезд. И небо – живое, вечное, сияло над его головой жемчужной россыпью своих огней.

Вот с небосклона слетела стайка звезд и, обозначив собою контур светящейся жар-птицы, полетела к Рыцарю Света. Она пролетела над ним и опустилась за озером.

Как зачарованный, следил Конфета за её полетом, а когда она скрылась из вида, он двинулся к ней.

Рыцарь вошел в лес.

Он двигался между деревьев, возвышаясь над их кронами, и звездный свет лучился на его доспехах. По пути Конфета срывал с некоторых ветвей крупные золотистые плоды, похожие на абрикосы, и ел их. Перешагнув веселый ручеек Фу-Дзин, он подошел к озеру. За стеной камыша, на поваленном стволе дерева, сидел Иван Горисвет.

– Ваня! – окликнул его Конфета. – А ты что тут делаешь?

– Да вот, сижу, любуюсь этой ночью, – откликнулся его товарищ.

– А ты не видел жар-птицу? – спросил Конфета. – Она полетела туда!

Он махнул рукой в ту сторону, куда улетела жар-птица.

– А как же, видел, – ответил Иван Горисвет. – Она только что опустилась тут, рядышком.

Конфета хотел сказать, что не мешало бы её найти – а вдруг она подарит им на счастье свое волшебное перышко? – но в этот миг на озере появился господин Мирошко в своей широкополой соломенной шляпе. Он шагал по воде, словно по суше, и на боку у него висела сума, с какими сеятели обыкновенно ходят по вспаханному полю. Поравнявшись с Горисветом, Мирошко сунул руку в суму и бросил на него горсть сияющих зерен. Ивана не стало, а хозяин пруда скрылся в стене камыша. Конфеткин же превратился в растение.

В тихой заводи нежилась группа прекрасных лилий и около них, ближе к берегу, торчал пучок рогозы – Конфета стал одним из его тонких стебельков.

Он возвышался над ровной гладью озера, чувствуя, как его молодое зелёное тело дышит воздухом этой чудесной летней ночи, и как его обдувает нежнейший, ласковый ветерок, и звездный свет струится и трепещет по нему, наполняя радостью и покоем. Непостижимым образом он мог увидеть всё вокруг – и глубокое небо в мигающих жемчужинах звезд, и белые чаши лилий, и их широкие листья, мирно покоящиеся на темной воде. Он слышал, о чем перешептывается камыш, и как за его стеной неслышными шагами бродит мудрый и заботливый господин Мирошко. И сам он теперь был связан тысячами незримых нитей с этим звездным небом, и с этими лилиями, и с каждой травинкой, каждой каплей этой чистой незамутненной воды. И бестелесные духи леса – лиурны и фальторы – витали над ним, радуясь, как и он, этой божественной ночи. Никогда, никогда в своей жизни Конфета ещё не был так счастлив, как в те бесценные мгновения, когда он вдруг стал хрупким, нежным стебельком рогозы. Словно в волшебном сне, созерцал он всю эту дивную красу ночи, сливаясь с ней воедино и ощущая себя его неотъемлемой частью…

* * *

Румяное солнце поднялось над лесом. Оно пронзило длинными копьями рдяных лучей пушистые шапки облаков, повисших у горизонта в сквозящей синеве небес. Иван подошел к Конфете и потряс его за плечо:

– Эй, Карамелька! Подъем!

Продолжение 37 Страна Говинда

Горелик

Железный Змий уползал на северо-запад, и длинное брюхо чудища, плавно покачиваясь на гремящих колесах, волочилось средь полей и лесов. Подобно гигантскому питону, Змий взбирался на косогоры, сползал в низины, извивался меж древних курганов и озер. По ночам глаза его вспыхивали белым светом, и длинные лучи выхватывали из мрака блестящие, словно надраенные ваксой полозья, сужающиеся вдали. Луна безмолвно скользила вслед за этим грохочущим фантомом. Она появлялась то с левого, то с правого бока от его железного тела, заглядывала в длинные ряды окошек и обливала его внутренности мертвенно-серебристым светом. На деревянных полках, как мумии в гробах, покоились пассажиры. Служители этого Дива подрёмывали в своих клетушках у жарко натопленных печурок. В городах смешанного мира стальное чудище делало остановки, поглощая в своё чрево все новых и новых пассажиров. И чем дальше уползал Змий – тем меньше встречалось на его пути населенных пунктов, и тем более дикой и унылой становилась местность. На тридцать девятый день своего пути Змий приполз к огромной лысой горе. Он издал пронзительный свист, и стал втягиваться в чёрную нору. Целые сутки Змий находился в каменной утробе и, наконец, на исходе сорокового дня его голова появилась в стране мрака и лжи.

Всходила полная луна, освещая жутким оранжевым светом черные пики скал. Змий опять засвистел, и с его пассажирами начали происходить удивительные метаморфозы.

Лежащие на полках мумии зашевелились и стали восставать со своих лож. Они превращались в пауков, шакалов, змей и каких-то доселе не виданных уродцев. Были тут дивные существа без крыльев, напоминающие черепах с перламутровыми панцирями, возносящихся к потолкам и бьющихся о них в тщетных попытках вырваться наружу. Иные становились уродливыми карликами, другие – мужиками со свирепыми волчьими мордами; некоторые пробуждались в виде щеголей, прожигателей жизни в облезлых засаленных фраках, и на месте их голов были свиные рыла. Компанию этим дамским угодникам составляли жеманные похотливые старухи, выставляющие на всеобщее обозрение свои мерзкие «прелести». За столики спешно усаживались наглые рогатые черти с крючковатыми хвостиками. Невесть откуда, возникала водка, искусно припрятанная их родственниками в каких-то потаённых местах. Чертяки шумно чокались стаканами, пили, орали, дымили вонючими сигаретами и отчаянно резались в карты, наполняя брюхо гремучего монстра смрадом и сквернословием. В клубах сизого дыма реяли белесые существа, похожие на ленточных глистов; по полу перекатывались твари, смахивающие на каракатиц; все это шумело, лаяло, рычало и кусалось. В иных клетушках уже вспыхивали и ссоры, перерастающие в кровавые драки. На поднятый шум являлись грозные служители Железного Змия – в черных цилиндрах, кумачовых шароварах, заправленных в хромовые сапоги, и в барашковых безрукавках. Головы сих жрецов тьмы походили на обугленные головешки, а узкие щелочки глаз блестели жутким желтоватым огнём. В руках Черноголовые демоны держали символы своей власти – кривые железные посохи с тяжелыми набалдашниками. Служители жестоко избивали скандалистов, водворяя порядок.

А луна лила свои колдовские лучи на угрюмые вершины скал, черные валуны, обломки гранита, среди которых полз зловещий Змий. Горные пейзажи сменили кремнистые пустыни с красным песком, за ними потянулись чахлые перелески; меж деревьев блеснули мелкие речушки с мертвой водой, тут и там дремали заводи и озера, а дальше… дальше уже простирались мшистые болотца – дикий и суровый край!

По пути следования, «Питон» делал небольшие остановки, и черноголовые жрецы, войдя в какую-либо из клетушек, направляли жезл на нужного им пассажира и объявляли: «На выход!»

Никто из находившихся в этом скрипучем ковчеге не знал, куда он едет и зачем. Судьба темна… Э! Наливай!

Бренчат гитары, гремят похабные песенки. За окнами проплывают бескрайние просторы нового мира. Под оранжевой луной то тут, то там вспыхивают какие-то красные огоньки.

Что это? Непонятные атмосферные явления? Или же сполохи ночных костров?

Среди нечисти, кишевший в брюхе Железного Змия подобно гигантским болезнетворным бациллам, ехала и госпожа Кривогорбатова, принявшая облик отвратительной старухи с волчьей головой. Она сидела у окна, угрюмо привалившись к стене. Огромная, в три объема луна, струила жутковатый свет на болотистую низину с чашами чёрной воды, поросшими высокой травой; за окнами проплывали силуэты низкорослых деревьев; вот Змий прополз по мосту через сонную речушку, за ее излучиной открылся широкий рукав, посеребренный лучами холодного ночного светила. Снова потянулась топкая низина; «Питон» замедлил ход, и на покосившемся указателе старая ведьма прочла название станции: «Чёртовня». Змий вздрогнул, громыхнув своими железными суставами, и замер. На тропе, против окошка Кривогорбатовой, маячили какие-то нелепые фигуры, словно отразившиеся в кривых зеркалах. На тонких, искривленных ножках, в бежевых колготках, стоял гермафродит огромного роста, с ярко размалеванными губами и нарумяненными щеками, обряженный в цветастое бабское платье. У него была несуразная, бутафорских размеров грудь, а на голове красовалась высокая митра, увитая желтыми болотными цветами. Уши этой «матроны» оттягивали клипсы величиной с чайное блюдечко. В руке она держала ридикюль из зеленой лягушачьей кожи. Второе диво, с плоской скособоченной фигурой, скорее походило на мужика, хотя на самом деле являло собой женщину. Сие чудо эмансипации – в куцых клетчатых штанах, истрепанном смокинге, с лицом рябым и костлявым, косившем к тому же на один глаз и украшенном заплывшим синяком – имело вид холодный и чванливый. Третий член компании, по-видимому, был отражен от зеркала смеха, которое приплюснуло его и раздуло. Был он в коротких, с широкими лямками, детских штанишках, доходивших ему до груди и скрывавших под собой большой круглый живот. Лицо он имел пухлое, проказливое; уши – оттопыренные, а руки – короткие, словно у младенца.

Что же понадобилось этой шутовской троице на глухом, затерянном в диких краях полустанке среди ночи? Встречала ли она кого-либо из пассажиров Железного Змия? Или же просто заявилась сюда скуки ради, дабы поглазеть на гремящее чудо-юдо?

Вдруг ряженный в бабский наряд фигляр пронзительно свистнул, заложив пальцы в рот и замахал кому-то рукой:

– Сюда! Вали сюда, милок! Мы туточки!

Старая ведьма прижалась волчьей мордой к стеклу, пытаясь рассмотреть, кого окликнула баба. Милок двигался по тропе, в мертвящих лучах лунного света, трусливой шакальей поступью. Кривогорбатова присмотрелась к его хлипкой фигуре… Ад и дьявол! Да это же Горелик!

Бывший цирик подошел к странной компашке. Пузатый шут, подобно конферансье в манеже цирка, дурашливо вскинул руку над головой:

– Мы рады приветствовать вас в нашей Чёртовне!

И тут же, с размаха, нанес ему удар в солнечное сплетение. Горелик ухнул, согнулся пополам, хватая ртом воздух. Паяц добродушно расхохотался, похлопывая новоприбывшего по плечу:

– Милости просим в наши края! Мамочка, принимай пополнение.

Он пнул Горелика коленом под зад.

– Ну, шо ты склонился перед этим мудаком, как архиерей перед иконой? – басовито загудела мамочка. – Возьми, и дай ему по роже! Кто победит – поощрительный приз! Бутылка гамулы!

Горелик выпрямился, с трудом переводя дух. Пузатый бес хитро щурился, осматривая его с головы до пят:

– А лапсердачок-то у него, вроде бы, ничего, а! Ну-к, сымай, я примерю.

– Чего?

– Сымай прикид, зелень салатная, тебе говорят. Ну, живо!

Горелик снял пиджак, протянул его коротышке. Теперь бывший цирик стоял перед местным шутом в грязной майке, покорно ожидая своей участи. Коротышка примерил пиджак.

– Великоват немножко, – проворчал он. – Ну, да ладно уж, так и быть… Сойдет…

– Ну, шо, милок, давай знакомиться? – сказала баба в цветастом платье. – Меня кличут Клеопатра. Я – ваша мамка, царица здешних мест. А это – моя свита: пан Белиберда (при этих словах пузатый отвесил Горелику шутовской поклон) и наша несравненная, блистательная Белла.

Блистательная Белла, с косой ухмылкой на рябом лице, сделала Горелику реверанс. Белиберда подкрался к ней сзади и шаловливо ущипнул её за зад. Белла взвизгнула, двинула пятерней в ухо проказника и осыпала его матерной бранью очень сложной конструкции.

– Мамочка! Она меня забижает, – захныкал Белиберда, утирая кулачками глаза. – Поставь её в угол, мамочка, она противная и злая!

– Цыц, губошлепы хреновы! Ну, а тебя-то как звать-величать, голубь ты наш сизокрылый?

– Горелик.

– А рожа-то у него шакалья, – заметила Белла.

– Зато у тебя задница – как стиральная доска, – парировал Белиберда. – Чуть пальцы об твою жопу не сломал.

– Ша, придурки! Дайте мне с этим хлопчиськом культурно пообчаться.

– О чем будем вести речь? – озабоченно вскинулся пан Белиберда. – О поэзии? Живописи? Архитектуре каменного века?

Он с дурашливой миной нахмурил брови. Затем приподнял локоть, как курица крыло, сунул ладонь под подмышку и, резко хлюпнув предплечьем, издал двусмысленный звук.

– Фу! Воняет! Воняет! – брезгливо зажимая пальцами нос и помахивая перед ним другой рукой, воскликнул пан Белиберда. – Опять эта Белка нам всю атмосферу культурного общения испортила!

Он захихикал, очень довольный своей гадкой выходкой.

– Уймись, гадюка, – сказала Белла.

– Ай-яй! Какие вульгарные выражения! – продолжал паясничать Белиберда. – И когда ты уже обогатишь свой словарный запас?

– Не обращай внимания на этих охламонов, сынку, – сказала Клеопатра. – Они бесы безвредные, миролюбивые… Но с юмором. А станешь выступать – утопим в болоте. Усек?

Горелик кивнул.

– Но только имей в виду, что юмор у нас здесь очень тонкий и деликатный, – влез с разъяснениями Белиберда. – Да вот, посуди сам: топили мы не так давно в болоте одного салабона, вроде тебя – и все так смеялись, так смеялись! Аж животики надорвали!

Он запрокинул голову и радостно захрюкал…

– Ну, шо загрустил, голубь ты мой сизокрылый? – загудела Клеопатра. – Держись мамки – и все будет нормалёк! Хочешь, дам сиську пососать?

Она прижала руку к груди.

– Во, блин! А куда ж я её подевала? Забыла дома на рояле?

– Это Белка её у тебя сперла, – наябедничал Белиберда. – Своих-то, ни жопы, ни сисек нет. Вот она на твою и позарилась!

– Ну, ты меня уже достал, шут гороховый! – огрызнулась Белла. – Смени репертуар, придурок!

– А подарки привез? – спросила Клеопатра. – Давай их скорее сюда! Шо? Неужели не привез? Вот это да! Как же это ты приперся к нам без подарков, голубок ты наш сизопузый? А хоть чекушеку-то прихватил?

Бесы с надеждой посмотрели на вновь прибывшего.

– Ну и дела! – сокрушенно покачала головой Клеопатра. – Даже и чекушки не притаранил в презент! Вот она, нонешняя молодежь! Никакого уважения к старшим!

– Да! – сказал Белиберда. – Совсем распустился молодняк. Придется всерьез заняться воспитанием этого козладона.

– А вот мамка тебе и подарки, и бутылочку приготовила, – сказала Клеопатра и полезла рукой за бюстгальтер. Она вытянула оттуда подарки – красный галстук и дурацкий колпак. Клеопатра повязала Горелику галстук на шею и напялила на голову колпак. Она сложила руки на груди, любуясь новоприбывшим.

– Во! Теперь ты будешь как пионэр!

Белла не удержалась от комментария:

– Ну и рожа! И где ж это тебя так прикоптили?

– Ладно, детки, – сказала Клеопатра. – Не задавайте вьюноше дурных вопросов. Это же нетактично. Давайте лучше спрыснем приезд нового члена нашего дружного коллектива!

– Это всенепременно! – потирая руки, вскричал Белиберда. – Без этого никак нельзя! А то удачи не будет.

Мамка открыла ридикюль и достала оттуда бутылку, заткнутую пробкой. Она вытянула пробку зубами, сплюнула на землю, отпила из бутылки несколько глотков и протянула ее Горелику.

– Теперь ты.

Горелик взял бутылку и поднес её ко рту. В нос ему шибанул смрадный дух. Его рожа брезгливо перекосилась.

– Давай, пей, пей, интеллигент сраный! – прикрикнула Клеопатра. – Или ты нас не уважаешь?

В эту минуту Железный Змий вздрогнул, лязгнул суставами и тронулся с места.

Продолжение 22 Чёртовня

Он лежал на боку, уперев локоть в подушку, и все никак не мог сосредоточиться на чтении детектива. Да и как можно было читать, когда прямо перед твоим носом снует туда-сюда очаровательная женщина в белых просвечивающихся трусиках и в тонком ажурном бюстгальтере?

Словно желая доконать его окончательно, она повернулась к нему спиной, склонилась над капроновой сумкой и принялась укладывать в нее покрывало.

Видит Бог, он крепился! Как мог, крепился! Однако же все на свете должно иметь и свои разумные границы!

Мягко, словно кот на охоте, он снялся с кровати, бесшумно скользнул к ней, просунул ей под мышки свои жаркие ладони, ухватил её за груди и нежно привлек к себе. Он поцеловал её в плечо. Она недовольно вздохнула:

– О-ссподи! 

– Что – оссподи! – нахмурился он.

– Ничего, – сказала она, выпрямляясь и отталкивая его локтем. – Пусти!

– Не пущу! Не пущу! – он попробовал перейти на игривый тон. – Поймал! Поймал! Всё, всё, я поймал тебя! Теперь ты – моя синичка!

– Да пусти же! Ты что, рехнулся?

– А что тут такого военного? – произнес он с обидою в голосе. – Или мы с тобой не муж и жена?

– Ну, так и что? Ты посмотри в окно, белый же день на дворе!

– А какая разница?

– Здрасьте!

– Ну, пошли! – он потянул ее к постели. – Раз, два – и в дамках.

– Да ты что, Саша? – она выдернула руку. – В своем ли уме? Сейчас же Оксанка придет.

– Не придет, – он улыбнулся, хитро прищуривая глаз. – Она же катается на качелях.

– А если вернётся?

– Ну, давай тогда закроемся на ключ.

Она посмотрела на него, словно на умалишённого.

– И какой же ты все-таки невыдержанный, а, Саша?  Лучше помог бы мне сумку собрать.

– А чем это, собственно говоря, лучше? – спросил он.

Она укоризненно качнула головой:

– И почему ты всегда думаешь только лишь о себе?

– Неправда, – сказал он. – Сейчас я думаю как раз о тебе.

– Нет, – сказала она. – Ты, прежде всего, думаешь о себе. Если бы ты думал обо мне – то ты бы вел себя иначе.

– И как же это, например?

Она снова склонилась над сумкой, проигнорировав его вопрос.

– Сперва помог бы уложить тебе тряпки, а? – сказал он, не сводя с неё блестящих глаз. – Или простирнул бы тебе трусишки, верно? Ведь должен же я ЭТО чем-то заслужить, так – или нет?!

Она выпрямилась – гибкая и стройная. Глаза её горели.

– Тебе что, опять захотелось поссориться?

Она была красива, очень даже красива, и прекрасно понимала это.

– Ну, давай, давай! – подзадорила жена. – Что же ты замолчал?

Надув губки, она уселась на кровать с видом обиженной девочки и сложила ладони топориком между колен. Он подошел к ней и мягко опустил руку на ее плечо:

– Ну, ладно… – сказал он. – Давай, замнем для ясности…

– Нет, отчего же, – воскликнула она со звонкими дрожащими переливами в голосе. – Давай, давай! Продолжай!

– Ну, все, все. Успокойся.

– Нет, это же надо, а? – вскочила супруга, всплеснув руками, и закружила по номеру. – Раз в кои веки вырвались на отдых – и нате!

– Ну, ну… – примирительно промурлыкал он. – Ну, ну… Не кипятись.

– И стоило ехать за тридевять земель для того только, чтобы опять выяснять отношения? По-моему, с таким же успехом мы могли бы проделывать всё это и дома!

– Ну, всё, всё! – он поднял руки вверх в знак капитуляции. – Всё! Я осознал и раскаялся! Сдаюсь!

– И что же ты осознал?

– То, какой я законченный негодяй. Довольна?

– Вот видишь, Саша, видишь? – уколола она. – Опять ты начинаешь!

– А что я начинаю? Я просто констатирую факт: перед тобой находится человек, исполненный самых гнусных пороков. Он отравляет тебе жизнь и не дает спокойно жить. Я прав?

Она не возразила.

– Ну, вот… Молчание – знак согласия. А хочешь, я скажу тебе, какой мой самый страшный недостаток? Сказать?

– Нет.

– Почему?

– Не надо.

– А я скажу. Я всё равно тебе скажу. Мой самый страшный, самый главный недостаток – это то, что я мужчина, а не тряпичная кукла. И что в моих жилах течет кровь, а не томатный сок. Конечно, во мне есть еще и куча всяких других недостатков. Но этот – главный.

– Нет, – возразила жена. – Главный – не этот.

– А какой?

– Главный – это то, что ты слишком любишь себя. А на жену тебе начхать!

– Согласен! – он нервно улыбнулся. – Я – эгоист! И как только ты маялась со мною столько лет – ума не приложу!

Он подошел к шкафчику, сердито распахнул дверцу и достал из кармана висевших там брюк сигареты и спички. Избегая смотреть на жену, угрюмо проронил:

– Ну, ничего… Скоро твоим мучениям придет конец.

Он направился в тесную клеть душевой.

– О, Боже! – зашелестел за его спиной страдальческий голос. – О, Боже мой!

…Курение – это еще один из его недостатков! Она боролась с этой его пагубной привычкой уже много лет, но искоренить её так и не смогла. Со многими другими его пороками ей удавалось справиться намного легче.

Когда она выходила за него замуж, он был весёлым компанейским парнем. Любил пошутить, побренчать на гитаре и петь своим медвежьим голосом всякие несуразные песенки. Носки разбрасывал по комнатам, где попало, а уж о том, чтоб перемыть посуду, или помочь ей постирать белье – и мысли не допускал! Случалось, вырвался из дома на волю, закатывался с дружками в какую-нибудь забегаловку и потом заявлялся домой на бровях.

Ну, да она быстро отвадила его дружков и загрузила домашней работой: приучила ходить по магазинам, мыть посуду, делать уборку в доме, стирать белье, и постепенно, шаг за шагом, вылепила из него образцово-показательного мужа. Хотя, конечно, до полного совершенства ему было еще далеко…

У Кати, например, муж чудесно готовил борщ, в то время как ОНА, сколько ни билась со СВОИМ, так и не сумела научить его лепить пельмени!  

А у Вики муж сделал в доме такой роскошный ремонт, что все вокруг только обалдели, ахнули и попадали в обморок!

А у Наташи… одним словом, было, было куда расти и к чему стремиться.

Сейчас Александру Князеву 32 года. Он стоит в тесной клетушке душевой, облицованной белым кафелем, и курит. С белёного потолка свисает ржавая чаша распылителя. Пол выложен коричневой плиткой, с небольшой воронкой для стока воды. 

Кроме жены, у него есть ещё дочь Оксана, в которой он души не чает. Девочке еще только 11 лет, а ведет она себя уже как самая настоящая леди. Своими повадками Оксана напоминает мать – та же ленивая грациозность движений, то же обостренное чувство собственного достоинства. И даже те же командные нотки в голосе при разговоре с ним.

Ясно, как божий день, что, выйдя замуж, она начнет верховодить в семье, и её муж станет ходить у нее по одной струнке. А пока, за неимением оного, дочь оттачивала свои навыки на нём.

Как мило округляла она свои большие, небесной синевы глаза, как очаровательно выпячивала пухлые губки на нежном белоснежном личике, обрамленном густыми пшеничными волосами, делая ему замечание:

– Папа! Ты что, опять курил? Ты же ведь знаешь, что тебе курить вредно! Смотри, найду твои сигареты – и выброшу их на помойку!

При этом она топала ножкой, и это вызывало у него умиление. В другой раз она грозила ему пальчиком с оранжевым маникюром:

– Папа! Ты что, снова лежишь на кровати в верхней одежде?! Вставай сейчас же, или я пойду и расскажу об этом маме!

И даже по праздникам, когда все веселились и позволяли себе выпить по рюмочке-другой, он находился под неусыпным двойным контролем.

– Саша, тебе уже довольно, – говорила жена строгим тоном, накрывая ладонью его рюмку. – Сейчас выпьешь – а потом тебе будет плохо.

И если жена каким-то чудом не успевала уследить за ним, дочь была на подстраховке:

– Папа! – копируя повелительные интонации матери, восклицала она. – Ты уже выпил две рюмки! Тебе довольно!

Гости добродушно посмеивались, а он с улыбкой разводил руки:

– Ну, что поделаешь… Двойной контроль!

Он сделал ещё одну затяжку и зашёлся нехорошим кашлем – это было дурным знаком.  К тому же в последнее время у него начало пошаливать сердце и стали проявляться симптомы язвы желудка…

Да, правы, правы были его неусыпные контролеры! Следует ограничить себя во многом: не есть жирного, соленого, сладкого, острого, не пить, не нервничать, не курить, и, наконец, увенчать себя на путях всевозможных добродетелей последним аскетическим подвигом – стать кастратом. Но, к сожалению, этому мешал ещё один его очень крупный недостаток – слабоволие, о чем беспрестанно напоминала ему жена.

Она, словно опытный гроссмейстер, просчитывала все ходы наперед. Неважно, что служило поводом для их размолвок – жена всегда оставалась непреклонной, как скала, и он первым приходил виниться перед нею. И вот тут-то, когда он «склонялся» у её стоп, пытаясь загладить свою провинность – неважно, мнимую или нет – и наступал самый благоприятный момент для его дрессировки.

…Около четырех часов дня из коттеджа вышла красивая молодая женщина в легком халате, под которым угадывались очертания стройной фигуры. Рядом с ней шагал подтянутый мужчина – из числа тех, что вызывают повышенный интерес у женщин. Мужчина был в плавках и нес в руке капроновую сумку. Женщина говорила, а мужчина внимал. Пока они были в номере, она уже объяснила ему, как он мало любит и ценит её и теперь развивала эту тему.

Муж Виктории купил ей дорогую шубу и очень красивые итальянские сапожки, в то время как ОНА ходит голая и босая, словно нищенка, и Александр никак не мог уразуметь, зачем его супруге понадобились шуба и сапоги, в то время как столбик термометра показывал плюс тридцать два градуса в тени?

А у Кати муж смастерил около дома очень красивый палисадник, выкрасил его в зелёный цвет, разбил за ним клумбу и посадил на ней розочки…

Розочки напомнили жене об одном чрезвычайно внимательном и галантном супруге одной её знакомой. Этот волшебный муж едва ли не каждую неделю дарил своей жене цветы. А ОН? Сунет ей, словно веник, букет на Восьмое Марта, и в день её рождения – и всё, отбоярился!

Молодые люди обогнули бетонный забор и вышли на пляж. Дул свежий бриз, и впереди синело море. Они прошли по песку метров тридцать к пенной кромке воды, и вдруг Александр выронил сумку, издал пронзительный крик, бросился наземь, ударился грудью о землю и, обернувшись чайкой, взмыл к небесам.

Ночью разыгрался шторм, и буря свирепствовала до утра. А поутру, на скалистом берегу в двух километрах от пляжа, мальчишки нашли мертвую чайку с перебитыми крыльями.

20.09.2009 г.

Был вечер, я мыла на кухне посуду, а мои драгоценные мужчины уже заняли места в креслах, приготовившись к просмотру очередного американского боевика. Пока же по телевизору крутили рекламные ролики, и им при­ходи­лось терпеть восторженные возгласы, типа: «Сникерс!» – «Твикс!» – «И толстый, толстый слой шоколада!»

Когда я, наконец, управилась с мытьем посуды и вошла в комнату, реклама закончилась и ее сменила заставка: «Встреча с кандидатом в народ­ные депутаты Вовком С.М.»

– Ты только посмотри на этих барбосов,– сказал муж, кривя губы в усмешке. – Пятнадцать минут они проморочили нам головы своей дурацкой рекламой, а теперь здрасьте: решили показать якогось Вовка!

Едва он произнес эту фразу, как на экране появился и сам Вовк. И я сразу же узнала его.

Давно это было.

Жарким летним днем игралась я во дворе родительского дома с моей любимой куклой Оксаной. Вдруг за забором залаяла собака и раздался грозный окрик тети Люды:

– Стрелка! Молчать!

Затем голос тети Люды стал ласковым, как будто даже заискивающим:

– Сюда, Мироныч, сюда. Проходите, не бойтесь. Она вас не тронет… Стрелка! Я т-те пакажу, дрянь такая!

Прижав куклу к груди, я подкралась к забору. В одной из досок выпал сучок, и на его месте светилась дырка, представляющая собой превосходное место для наблюдений. Я опустилась на колени и прильнула глазом к дыре.

В поле моего зрения попала часть соседского двора. В тени винограда, на рассохшемся венском стуле, лежал кот, уронив голову на белые перчатки лап. На дорожке, у глинобитной хаты, стоял человек невысокого роста, с рябым лицом и копной рыжих волос над узким скошенным лбом. Несмотря на летнюю теплынь, на нем была байковая рубаха, а серые вельветовые штаны – заправлены в сапоги.

– Сейчас, Мироныч, сейчас,– сказала тетя Люда певучим голоском, заискивающе улыбаясь.

Она засеменила к веранде.

Ее гость остался стоять во дворе. Он заложил руки за спину, независимо выпятив живот и нижнюю губу. Был он хмур и словно чем-то даже озабочен. Запомнился мне один его жест: в ожидании тети Люды, Мироныч эдак неспешно, по-хозяйски уверенно, протянул руку к кусту винограда и, отщипнув несколько ягод, кинул в рот. Ягоды оказались незрелыми и Мироныч, скривившись, выплюнул их.

Вскоре во дворе снова показалась тетя Люда. В одной руке у нее был стакан с мутной жидкостью, а в другой – помидор. Угодливо улыбаясь, она протянула угощение Миронычу и тот жадно осушил стакан. Потом удовлетворенно крякнул и с аппетитом взялся за помидор. Закусив, он вытер руки о штаны и деловито спросил:

– Ну, где она?

– Здесь, здесь,– сказала тетя Люда и торопливыми шажочками засеменила к сараю. Мироныч последовал за ней. Прошло несколько минут…

У стены летней кухни стоит деревянная скамейка. Рядом, у алюминиевой миски, лежит лохматая дворняга, и два пушистых щеночка, похожих на снежные комки, тыкаются мокрыми черными носами в ее соски. Неженка-кот по-прежнему дремлет на солнышке…

Внезапно тишину резануло тоскливое блеяние. Спрыгнув со стула, кот кинулся наутек, а собака, жалобно заскулив, забилась со своим выводком под скамью.

– Ах ты, треклятая скотина! – сердито рыкнул Мироныч, и я увидела, как он тянет за рога белую пушистую козу. Несчастное животное, жалобно мекая, отчаянно упиралось. За козой, сжав у груди кулачки, с потерянной улыбкой топталась тетя Люда.

– Ну, шо? – косо усмехнулся Мироныч. – Небось, жить охота, га?

Он грохнул литым кулаком козу по спине. Коза, мекнув, осела. Мироныч потянулся к сапогу…

Уж сколько лет прошло с той поры, а эта картина так и стоит перед моими глазами.

Грубая, мускулистая рука, сжимающая рукоять ножа, торчащего из-за кокетливой гармошки голенища. Плоское рябое лицо с криво вздернутым уголком губы. И – глаза…

С первой же секунды они произвели на меня нехорошее впечатление: было в них что-то неживое, мерзкое. Тускло-желтый блеск этих глаз был так неприятен, так жесток!

Удерживая козу за рога, Мироныч занес нож над обреченным животным. Я в ужасе закрыла лицо ладошками и уткнулась головой в доски забора…

Когда я снова осмелилась посмотреть в дыру, коза с хрипом рыла землю копытцем, а из шеи у нее фонтаном била кровь. Алая жидкость стекала в небольшую лужицу, и Мироныч умело держал агонизирующую козу за рога, прижимая ее мордочкой к земле с таким расчетом, чтобы кровь не растекалась по всему двору. В обалделых глазах мясника плясали восторженные огоньки.

Таким и вошел в мое детское сознание этот человек. И вот теперь он смотрел на меня с экрана телевизора…

Вовк сидел в вольтеровском кресле, на фоне узорчатого ковра, с собакой у ног и с котиком на коленях. На столе пыхтел самовар, стояли чайные чашечки, сахарница, ваза с печеньем, и Мироныч, в простых домашних тапочках, в спортивных брючках с кантиками по бокам, производил впечатление эдакого мирного законопослушного гражданина.

– Вот я заметил,– сказал сидевший с ним за столом репортер,– что вы все время поглаживаете то кота, то собаку… Наверное, вы очень любите животных?

– А как же! – сказал Мироныч. – Очень, очень люблю! Это, знаете ли, моя слабость…

Репортер сделал микроскопический глоточек чаю, церемонно оттопырив мизинец, и аккуратно поставил чашечку на стол. Объектив камеры скользнул к груди депутата. Ворот его пестрой, в цветочках, рубахи был, по-домашнему расстегнут, и в его вырезе красовался большой крест.

– Я, знаете ли, еще когда был пацаном,– решил поделиться своими воспоминаниями Мироныч,– всегда таскал домой кошечек, птичек, и потом подолгу ухаживал за ними. Найду, знаете ли, бывало, на улице какую-нибудь бездомную собачонку, принесу ее домой, отогрею, постелю ей мягкую постельку, напою теплым молочком… Меня уж, бывало, и родители за это наказывали. Но – ничего не помогало. Любовь к животным – это, знаете ли, у меня в крови!

Оператор переместил объектив камеры с креста на стену с висевшей там иконой Божьей матери.

– Я, знаете ли, такой человек,– продолжал Вовк, пытаясь придать своему голосу задушевные оттенки,– что даже и мухи-то обидеть не могу! Я даже рыбу-то – и то ни разу в жизни не ловил! Как увижу, иной раз, как она, бедненькая, трепещет на крючке у иного рыбака – так у меня просто сердце от жалости к ней разрывается.

– Ай-яй! – подал голос сын. – И как только, с таким слабеньким сердцем, он думает выдержать избирательную компанию!

– Этот выдержит,– сказал муж. – Можешь не сомневаться в этом.

– Понятно,– сказал репортер с вежливой улыбкой. – Ну, а есть у вас какие-нибудь увлечения, так сказать, хобби?

– Конечно,– Мироныч пригубил чайку. – Я, например, очень люблю читать книжки… Люблю музыку…

В объектив снова попал крест. Затем – рука, по-хозяйски уверенно оглаживающая собаку.

– И какие книги вы больше всего любите? – слащаво улыбнулся репортер. – Наверное, богословские?

– Ну, почему же непременно богословские? – Мироныч как будто даже слегка обиделся. – Вот почему-то все считают: раз он христианский демократ – так, значит, уже никаких нормальных книг и не читает. А я, напротив, очень люблю Пушкина, Лермонтова… потом еще этого… Как его… – Вовк прищелкнул пальцами, мучительно нахмурив лоб.

– Иными словами, ничто человеческое вам не чуждо? – пришел на выручку репортер.

– Вот, вот! – просиял Мироныч, и оператор показал гитару на стене. – Ведь я такой же, как и все! Просто имею свои убеждения. И вижу, что продвижение вперед, к гармонии и прогрессу,– он очертил перед собою контуры большого пузыря,– немыслимо без нравственного обновления общества!

Сын широко зевнул:

– Интересно, скоро эта Балалайка уже сбацает нам что-нибудь на гитаре?

Я спросила:

– А почему ты решил, что он будет играть?

– А неужели не ясно? – сын самоуверенно вскинул палец. – Классиков изучать надо! Если по ходу пьесы на стене висит ружье – значит, оно должно в нужный момент выстрелить. А тут – гитара.

– Таковы мои убеждения,– плел свои словесные кружева Вовк. – А этого тоталитаризма я не приемлю. Вы знаете, я не хотел вам об этом говорить – но раз уж у нас с вами получается такой откровенный разговор – то я вам скажу: я тоже, как и все мы, вышел из недр той, старой прогнившей системы. И, когда в нашей стране начались демократические преобразования, я работал не кем-нибудь, а инструктором в обкоме партии! И я мог бы еще продолжать там работать и делать себе карьеру. Как, кстати, делали многие другие. Но я уже тогда, уже в то время понял, что к чему. И срочно вышел из партии! Между прочим, на три дня раньше Бориса Николаевича! Вот так!

Сын восхищенно рассмеялся:

– Это надо же, а! Во молодец! Самому Ельцину нос утер!

– И, если уж на то пошло,– совсем уже распахнул свою душу кандидат в народные депутаты,– открою вам еще один секрет. Вы знаете, еще когда я был пионером и стоял у красного знамени в почетном карауле – так вот, я еще тогда, еще в те времена (а вы ведь помните, какие это были времена…) так я еще тогда, тайком от всех, понимаешь ли, высморкался в эту красную кумачовую тряпку с изображением серпа и молота! А это, согласитесь, по тем временам был поступок! Ведь вы же помните, какая тогда царила атмосфера в обществе?

– Да, да, конечно,– с кислой улыбочкой промямлил репортер.

– И вот, я уже в ту пору видел, что мы не туда идем! – набирал обороты Вовк – Не в ту сторону движемся. И, как умел, выражал свой протест!

– Вот видишь, ма,– заметил сын,– а ты с папой не сморкалась в кумачовые знамена – и осталась на бобах. А человек, гляди, как ловко сориентировался.

Что ж, сын был прав…

Не сморкалась я ни в кумачовые знамена, ни в «жовто-блакитні». И не выходила из рядов компартии. Ни на три дня раньше Бориса Николаевича, ни после него. По той простой причине, что никогда в этой самой партии не состояла…

С грустью вспоминаю я свои школьные годы… Как свято верила я в идеалы коммунизма! Какой была наивной, простодушной девочкой…

Помнится, козу «христианский демократ» зарезал летом 1972 года. А спустя месяц с копейками мне снова довелось увидеть его. Случилось это погожим утром первого сентября. Я стояла со сверстниками на школьном дворе в ожидании «линейки». К нам подошел директор и сказал:

– А, Машенька! Ты-то мне как раз и нужна. Пошли со мной.

Так оказалась я за длинным, покрытым красной скатертью столом среди учителей и лучших учеников школы.

Празднично одетые школьники с букетами цветов стояли в первых рядах, окаймляя прямоугольную площадку. За ними теснились мамы, папы, бабушки, У всех было праздничное настроение, все ждали торжества. Но «линейка» все почему-то не начиналась.

И тут я увидела, как к нам идут какие-то люди в мышиных костюмах. А среди них – и Мироныч! Сердце мое оборвалось.

Протиснувшись ко мне, Вовк грузно опустился на скамью. Через несколько минут «линейка» началась. После вступительных слов было объявлено:

– Слово представляется председателю профсоюзного комитета фабрики «Заря» Вовку Степану Мироновичу.

Под жидкие аплодисменты собравшихся поднялся со скамьи Вовк, мотнул вправо-влево ершистой головой, поправил тугой, как удавка, галстук. И поведал детворе почтенный гость, на сколько именно процентов и по каким показателям коллектив его фабрики перевыполнил план. После чего призвал нас с честью нести эстафету славных дел. Да, кстати уж, не упустил упомянуть и о пионерском галстуке – частице красного знамени, щедро политого на полях сражений кровью наших дедов и отцов. И был дан строгий наказ: беречь, как зеницу ока, заветы великого Ильича, брать примеры с Тимура, Павла Корчагина и Павлика Морозова. Воздав хвалу «родной коммунистической партии и лично товарищу Леониду Ильичу Брежневу», Вовк вытер лоб несвежим носовым платком и тяжко опустился на скамью.

Хлопали сдержанно, без чрезмерного энтузиазма.

Вперед выступила звонкоголосая пионерия и бойко заверила «дорогого нашего Степана Мироновича» в том, что дело великого Ленина находится в надежных руках. А бедные первоклашки, теряясь от переживаний, пролепетали свои стихи.

Я сидела рядом с Вовком, не смея шелохнуться…

– Скажите, а вот о Боге вы думаете? – спросил ведущий.

– О ком, о ком? – не сразу вник христианский демократ.

– О Боге.

– А! О боге… А как же! Конечно, думаю… Вон вчера, понимаешь ли, целый день только о Боге и размышлял.

– Да? И по какому же поводу?

– Ну, как же! – Вовк загнул палец. – Ведь приближаются же праздники святых апостолов Петра и Павла! Это раз. И мы задумали организовать в их честь благотворительный концерт рок звезд эстрады. Затем, на троицу, я участвовал в крестном ходе. Потом буду готовиться к празднику Благовещенья и Пресвятой Богородицы… Так что, как видите, о Боге я не забываю.

– Что-то рановато он решил готовиться к Благовещенью,– не без сарказма заметил муж.

Сын рассмеялся:

– И вы верите в то, что он – христианский демократ?

– А как же! – сказал муж. – Гляди, какой здоровенный крест нацепил!

Сын ернически улыбнулся:

– Ну, па, да ты еще наивней мамы! Ты вообще видел когда-нибудь по-настоящему верующих людей? У них же лица светятся внутренним духовным светом. А теперь взгляни на этого карася. У него же глаза отмороженные! Вот он толкует тут о Боге – а у самого такое рыло, как будто он готов человека зарезать. Ведь это же оборотень! Волк в овечьей шкуре! Вчера он ходил в личине коммуниста, сегодня выдает себя за христианского демократа, а завтра, если ему это будет выгодно, наденет скафандр и станет уверять всех, что прилетел к нам из созвездия Альфа Центавра, чтобы спасти гибнущее человечество.

– А что ж ему прикажешь делать? – удивился муж. – Не для себя же человек старается. Печется о народном благе!

– О кармане он своем печется,– насмешливо сказал сын. – И больше не о чем. Вот как ты думаешь, па, какую музыку он любит?

– Наверное, Баха. Или же Моцарта,– предположил мой муж.

– А вот и нет! Сейчас он должен любить либо рок, либо, что для него еще надежнее, народные песни.

– Почему это?

– А как же! Ведь он же за народ горой стоит! Должен же он продемонстрировать избирателю свои народные корни? А рок,– растолковал сын,– это чтобы привлечь на свою сторону молодежь…

– И какие песни вы любите? – словно подслушав наш разговор,– спросил репортер.

– Тише! – закричал сын, хотя никто, кроме него, и не шумел. – Сейчас услышим!

– Народные,– сказал Мироныч.

– А! Слыхали! А что я говорил! – радостно вскричал сын.

– Я, знаете ли, всегда был вместе со своим народом,– по­яснил Вовк.

Сын радостно хихикнул:

– И даже в сортир только вместе со своим народом ходил!

– Вы знаете, моя мама была из народа. И папа тоже был из народа. А бабушка,– Вовк махнул ладошкой куда-то в неопределенную вдаль,– так та вообще из самого глухого и забитого села…

– Ну что? Видали? – сын удовлетворенно потер руки. – Сперва опозорил своих родителей, заявив, будто они не позволяли ему ухаживать за кошечками и собачками, а теперь еще и бабушку зачем-то приплел. Как будто народ у нас и вправду только в глухих селах живет!

– Вот я заметил, что у вас тут на стене висит гитара… – вяло интервьюировал репортер.

– Какой глазастый, а? – не унимался сын. – Все же заметил!

– Так, может быть, вы нам что-нибудь споете?

– Ну что ж, попробую,– не стал отнекиваться Вовк. – Правда, я уже давненько не пел…

– Ничего, давай, валяй! – сказал сын. – Чтобы до корыта добраться – ты и гопака перед нами спляшешь.

– Так что прошу извинить меня за мой голос,– тонкие губы Вовка раздвинулись в лицемерной улыбке.

Любитель народных песен, не спеша, поднялся с кресла. Он подошел к стене и снял гитару… Опустив веки, словно слепой бандурист, он провел рукой струнам и, ужасно фальшивя, запел:

Дивлюсь я на небо,
 Та й думку гадаю:
 Чому я не сокіл,
 Чому не літаю?
 Чому мені, Боже,
 Ти крилець не дав?

Они ехали девяносто седьмые сутки, но ему казалось, будто он провел в этой секции всю свою жизнь. Будто он родился в этой ненавистной, железной коробке и обречен провести в ней остаток дней.

Бог ты мой, и чего бы, кажется, не сделал он, чтобы вырваться, наконец, из этого проклятого вагона! И никогда, никогда не видеть больше этой гадкой красной рожи!

Наверное, многое можно снести. Многому можно найти оправдание. Но эта мерзкая рожа не имеет права на существование. Терпеть ее – свыше его сил!

Нет, он не выдержит. Он что-нибудь сделает. Точно сделает! Возьмет молоток, и ударит его по макушке – по самому темечку!

А, интересно, сколько сейчас дают за убийство? Лет десять, наверное? Или больше? Но должны же они учесть, что он – «поехал крышей?»

А, может быть, его засадят в психушку?

Стоп стоп! Что за идиотские мысли? Так и впрямь недолго «поехать». Ну его… Спать, спать…

Ноги тяжелеют… тело расслабляется… Я засыпаю, засыпаю… И ляд с ним! Вот возьму, и трахну его молотком по кумполу! В психушке люди тоже живут! А потом порублю тело топором и разбросаю по дороге. Пусть докажут! Мотива не было! Свидетелей нет! Скажу – спрыгнул на полустанке за сигаретами, и был таков!

Нет… Так дело не пойдет. В секции рубить нельзя – останутся следы крови. Тоньше надо действовать, тоньше! Напоить – и вытолкнуть на ходу из вагона! Так будет надежней… А то, поди знай, что он замышляет. Лежит – и молчит, как тюлень на льдине. Тут дело такое: или я его, или он меня. Третьего не дано.

Резкий рывок — и удар жесткой волной прокатился с головы в хвост поезда, ужалил механика в самое сердце. И снова – монотонно-равнодушное: тук, тук, тук.. бук, бук, бук… Рывок! Удар! Тук, тук, тук… бук, бук, бук… Рывок…

Поезд летит в ночи, как стрела. Хвост болтает, трясет и дергает, выматывая душу. Боже, неужели эта пытка никогда не кончится?

Рэф¹ лежит лицом к хвосту вагона. За стеной злобно лязгает гармонь автосцепки, под головой грохочет колесо с чудовищным ползуном².

В кубрике душно.

ВНР³ – на соседней полке. В слабом свете софита проступает его крупный, как бы залитый багровым пламенем лоб, изрезанный сетью глубоких морщин. С висков хаотично раскиданы жидкие слипшиеся волосы, между ними блестит рябая выпуклая плешь. Толстые линзы очков на коротком мясистом носу скрывают выражение глаз, но и без того ясно, что в них нет, и не может быть ничего приятного.

Механик пытается уснуть. Он лежит не шевелясь. Тук, тук, тук… бук, бук, бук… Ха-ха-ха! Да-да-да! А-а! У-у! Не выдержу-у!

В груди – раздражающая пустота. В голове клубятся клочки ускользающих мыслей, в ней бродят какие-то посторонние типы, посмеиваются, нашептывают бессмыслен­ные фразы:

– Да, плохо твое дело, парень…

– Послушай, а почему бы тебе не застрелиться?

– Пистолета у него нет.

– Ну, тогда пусть повесится.

– О! Это идея! Повесься, слышь?

– А перед этим кокни ВНРа.

Что они там бормочут, эти типы? Ходят прямо в голове, как у себя дома…

А кто это заклеил ему глаза, накинул на голову одеяло? Тут же нечем дышать!

Он задыхается! Он умирает!

Как хочется жить! Рэф пытается разлепить заклеенные кем-то глаза – и не может. Он напрягает последние силы… Ну, слава Богу!

Он лежит на полке. В тамбуре привычно гудит котел отопления. На потолке пляшут багровые отсветы пламени. За окном – ночь.

Рэф встает с лежбища и подходит к окну. Он прижимается лбом к холодному стеклу. На молочно-кофейном фоне неба отчетливо проступают контуры леса.

Куда мчит его поезд в этой холодной заснеженной ночи? И когда же, наконец, будет остановка?

Поезд движется по широкой дуге, подобно гигантской змее. Яркие прожектора локомотива выхватывают из черноты блестящие рельсы, сужающиеся впереди. Под ногами Рэфа качаются полы вагона, в оконные щели дуют острые, как лезвия бритвы, струи холодного воздуха.

Дорога забирает вверх и, описав петлю, идет под уклон. Мелькают какие-то строения, фонари, горят кошачьи глаза семафора.

Поезд замедляет ход. Что это за станция? Вагон накренило, проплыло покосившееся здание вокзала. Состав обогнул его и – вот чудеса! – оказался на городской площади.

Теперь он движется по улице, словно трамвай. По тротуару расхаживают люди в тулупах. Какой удивительный город! Он почему-то кажется ему таким родным!

Рэф взволнованно выходит в тамбур и закуривает. Он открывает дверь, спускается на подножку и соскакивает на тротуар.

Дивный, дивный город… Ему кажется, что когда-то он уже здесь жил. Просто заблукал на белом свете, а теперь вернулся в отчий дом.

Возле одного из зданий Рэф замедляет шаги.

Что же заставляет его остановиться именно у этого дома? И почему он без всяких колебаний входит в этот подъезд?

Стены размалеваны непристойными рисунками, изгажены сажей и гадкими стишками… По скрипучим ступеням лестницы Рэф поднимается на второй этаж. Он останавливается у двери. Под мышкой у него — картонная коробка. Рэф нажимает на кнопку звонка. Дверь открывается. На пороге стоит жена.

– Томочка, милая, здравствуй… – нежно говорит Рэф. – Ты мне рада?

– Нет.

Ее слова отзываются в его сердце острой болью. Из приоткрытой двери льется тихая музыка, и в глубине комнаты Рэф замечает диван, на котором лежит усатый мужчина в пижаме.

– Тома, я люблю тебя!

На ее губах выдавливается презрительная улыбка:

– А я тебя – нет.

Где он? Что это за мир? И почему его жена живет с каким-то усачом?

Она победно улыбается, открыто радуясь его мученью.

– Но… как же так? – лепечет Рэф. – Ведь мы с тобой прожили столько лет! Томочка, неужели все это ничего не значит?

– Да. Ничего не значит, — холодно отвечает жена. – Что было – то сплыло. Теперь я нашла себе другого мужчину.

Каким ледяным холодом веет от ее лица!

– Тома, позови сына.

– Нет.

– Но почему? Почему?

– Ему и без тебя хорошо. Теперь у Миши другой отец. Ты ему больше не нужен.

– Я понял так, что я здесь вообще никому не нужен! – обиженно говорит Рэф.

– Ты правильно понял, – отвечает ему жена с презрительной улыбкой. – Хотя, сколько я тебя помню, ты никогда не отличался особой сообразительностью.

Качаются полы. Слышен перестук колес.

– Но я хочу видеть сына! Ты не можешь запретить мне видеться с моим сыном! Вот, смотри, – Рэф суетливо распаковывает пакет, – посмотри, Томочка, милая, какой чудесный электропоезд я ему принес!

– Можешь сам кататься на своем электропоезде, – гадко усмехается Томочка.

Сипло гудит гудок. Жена захлопывает дверь перед его носом. Удушливая волна гнева заливает Рэфа.

– Ты гадина! — кричит Рэф у закрытой двери. – Гадина! У тебя нет сердца!

Что-то лопается в его груди, подобно гранате, и разлетается на тысячи осколков. Рэф судорожно вздрагивает и открывает глаза.

Мощный удар сотряс вагон. С верхней полки с шумом сыплются газеты. Подобно пружине, спущенной с тормозов, Рэф вскакивает на ноги.

Луна безмолвно скользит за секцией в заснеженной ночи. Рэф обалдело стоит в узком, размытом темно-багровом свечением кубрике, расставив босые ноги и яростно сжав кулаки.

А поезд привычно выстукивает свою нескончаемую песнь: тук, тук, тук… бук, бук, бук… тук, тук, тук… бук, бук, бук…

С диким воем, механик кидается к дверному косяку и, остервенело рыча, рвет ручку стоп-крана вниз. Тугая струя воздуха с шумом врывается в кубрик. Поезд, высекая искры колесами, тормозит.

Рэф бросается к окну и, рыкая, как раненный зверь, резко дергает книзу оконную раму. Высунувшись из окна в холодную мглу ночи, он истерически вопит: «А-а! Царя, министра, машиниста…»

В голове мутится. Привалившись к пыльной занавеске, он царапает ногтями грудь и жалобно скулит:

– Суки! Суки вы все! Гады! Свиньи! Мамочка! Ох, мамочка… не выдер-жу-у! Брошусь… Брошусь под коле­са… Не могу-у! Больше не могу-у!

А начальничек знай лежит себе на полке, как тюлень на льдине. Интересно, какие мысли вертятся под его черепком?

Вдоль состава уже топает помощник машиниста с фонарем. Рэф захлопывает окно и возвращается на место. Он усаживается на полку, обхватив руками голову и упе­рев локти в колени.

В груди что-то тихо звякнуло. Кто-то сжал в кулаке сердце и потянул, потянул… Зашелестели тихие голоса…

«Да… наверное, брат ты мой, тебе все-таки лучше удавиться…»

«Нет! Лучше застрелиться! Застрелись, слышишь!»

Рэф вонзил пальцы в виски с такой силой, что заломило голову. Неужели он сходит с ума?

Стук по обшивке вагона. Начальник встает с лежбища и, лениво подойдя к окну, опускает раму.

– Ну? Чо надо?

– Это вы сорвали стоп-кран?

– Нет.

– Точно?

– Точно.

– А почему же тогда сработали тормоза? Выходит, что тормоза сами, без всякой причина сработали? А? Странно…

– Да, странно… – нагло отвечает ВНР. – И, смотри, будете и впредь дергать состав так, словно макароны везете – тормоза опять сработают без всякой причины. Понял?

Захлопнув окно, он бесшумной тенью скользит к своему лежбищу.

Механик сидит на полке, чувствуя себя преступником. За что ему такое наказание? За какие грехи?

Легкий толчок – и состав трогается с места.

Механик взял со столика сигареты, побрел в туалет…

Он стоит возле унитаза и курит. В приоткрытое окно врывается морозный ветер, черными пятнами проплывают силуэты деревьев.

Узкое некрасивое лицо Рэфа сосредоточенно. Ветер дует ему в лоб и щеку, и он захлопывает окно.

Рэф возвращается в кубрик.

Тук, тук, тук… Бук, бук, бук… Бук, бук, бук… Тук, тук, тук…

Дорога наматывается на колеса, мелькают версты. Ночь бездонна. Механик о чем-то напряженно размышляет.

– Нет, Алик, все-таки ты не прав! – вдруг убежденным тоном произносит он, задумчиво покачивая головой.

– В чем?

– В том, что тебе все то барабану.

О чем это он? ВНР бросает на механика озадаченный взгляд.

Лицо его подчиненного, под гнетом тягостных дум, похоже на почерневшую маску.

– Ну, как же так! – удивленно восклицает механик. – Ведь она же – твоя жена! Понимаешь? Жена!  Неужели тебе и в самом деле по барабану, таскается она с кем-то в твое отсутствие, или нет?

Ах, вот он о чем! Наконец до ВНРа доходит: три дня назад, такой же глупой бессонной ночью, у них произошел совершенно пустой разговор об их женах. Пустой для него, ВНРа.

– Абсолютно, – с легким сердцем отвечает начальник. – Что ее, убудет от этого, что ли? И мне останется.

Долгое сосредоточенное раздумье… Механик упрямо мотает головой:

– Ну нет, тут я с тобой не согласен.

– Ну и дурак.

Рэф отрешенно смотрит в пол. Мысли текут очень медлен­но. Тяжкий, очень тяжкий вздох… И тихий, проникновенный вопрос:

– А почему я дурак?

– Не знаю.

Механик нервно покусывает суставы пальцев:

– Нет, ты ответь мне, пожалуйста: почему я дурак?

– Трудно сказать…

– Но ведь она же – твоя жена!

– Ну, так и что?

– Так как же ты можешь тогда так о ней говорить?

– А что тут такого? – ВНР искренне удивлен. – Вроде солидный мужик – а рассуждаешь как пацан. Это у тебя еще ветер в жопе гуляет.

Холодный ветерок лижет ступни его ног, и они начинают зябнуть. Рэф снова укладывается спать. Но ему не спится… Проклятая тряска выворачивает душу. Когда же прекратится эта пытка? Слышен жалобный стон начальника:

– А-а… а-а… (Тук, тук, тук…)

– А-а… а-а! (Бук, бук, бук… )

– Что такое? – не выдерживает механик.

– Сердце… сердце п-паймало! – с трудом шевелит отяжелевшими губами шеф. – А-а-юу… м-а-ать тво-юу… – рифмует он.

Уж не собрался ли ВНР откинуть лапти?

И через несколько секунд:

– Надо принять лекарство-о…

Туго ему, туго…

Шеф встает с лежбища и нетвердой поступью направляется к выключателю. Он включает верхний свет. Кряхтя и поста­ны­вая, идет к столику и выдвигает ящичек, прижав руку к животу, словно раненный боец.

Лицо – багрово-помидорного оттенка. На лбу и отвислых щеках, проступают бледные пятна. Слипшиеся волосы торчат, как перья из гнезда кукушки. Лысина кажется засиженной мухами.

– О-о! О-ох!

Начальник достает из ящичка горсть пожелтевших таблеток. Не прекращая постанывать, приближается к платяному шкафу. Он долго шарит в нем, присев на корточки. В его руке появляется бутылка с недопитым вином. Стакан – на своем штатном месте: в скрученном матрасе на верхней полке.

– А-а!

Это уже похоже на предсмертную агонию. Шеф кладет на язык несколько таблеток; болезненно кривясь, наполняет стакан вином и запивает их.

– О!  – он растирает грудь, – Фу-у… Вроде трошки попустило…

В бутылке еще остается немного вина и ВНР сосредоточенно смотрит на бутылку. Затем бросает косой взгляд на механика… и – сливает остатки в стакан.

– Так… Гм, гм… –  густым солидным баском произносит шеф. – Ну, тебе я не предлагаю… Тебя нельзя: ты сейчас находишься на вахте. Ну, а мне можно… даже нужно! Расширить сосуды.

Исключительно в лечебных целях, шеф допивает остатки вина и, погасив верхний свет, бредет к лежбищу. Поезд летит в ночи, как стрела. Хвост болтает, трясет и дергает, выматывая душу.

Рэфы покоится на полках – как мумии. Механику начинает казаться, что его голова растекается по подушке, вокруг него кружат неясные образы; звучат шелестящие голоса; сознание погружается в чернильную пустоту.

Внезапно вспыхивает свет. Механик, жмурясь, приподнимается на локте. ВНР стоит у окна и напряженно прислушивается.

Рэф спросонья моргает:

– Что такое?

– Тсс… – начальник подносит палец к губам и озирается с таинственным видом. Затем осторожно раздвигает занавески. По-гусиному вытянув шею, он настороженно всматривается в окно.

Механик по-прежнему лежит на боку. ВНР, пугливо отпрянув от окна, задергивает занавески. Его нижняя губа нервно подергивается.

– Ты слышал?

– Что?

Начальник возбужденно озирается:

– Тсс! Не спи, Борис, не спи!

Сурово сдвинув брови, он начинает мерить кубрик нервными шагами. А поезд мчится с курьерской скоростью в черной ночи. Наконец ВНР принимает решение и останавливается у шкафа.

– Так, Борис… Сейчас я схожу на станцию стукнуть телеграмму… А ты тут пока сваргань чего-нибудь пожевать… Поджарь картофана там, что ли…

Механик вынимает часы из-под подушки. Четвёртый час ночи!

Шеф открывает шкаф. Он одевается, повязывает галстук… Вот на нем уже и шапка, шарф, пальто… Он зашнуровывает ботинки… И – выходит из кубрика…

Лицо механика – как кремень. Глухая, раздражающая злоба, словно гадюка, начинает выползать из его груди.  Отбросив одеяло, он встает и с нехорошим чувством бредет вслед за начальником.

Алик стоит на кухне, крепко задумавшись, и курит. Наконец берет с полки, что висит над рундуком, свою красную папку и проходит мимо своего подчиненного к входной двери.

Он стоит с красной папкой под мышкой, положив руку на дверную ручку, и напряженно смотрит сквозь дверное стекло на бегущие массивы деревьев. Затаившись за котлом отопления, механик смотрит ему в спину.

– Нет, телеграмму давать не буду, – наконец решает ВНР. – Это бесполезно.

Он вновь возвращается на кухню, расстегивает пальто, жадно курит.

– Лучше позвонить…

Механик не возражает. Шеф подходит к плите и ставит ногу на металлический ящик. Он к чему-то прислушивается, снимает очки и, протерев линзы концом шарфа, снова цепляет их на нос. Он гасит окурок о плиту, берет сковороду и подносит ее к уху.    

– МПС? Алло, это МПС? – на лице Алика появляется заискивающая улыбка. – Девушка, соедините меня, пожалуйста, с МПС!

Какое-то время он неподвижно стоит со сковородой у уха – ожидает, когда соединят.

– МПС? – вдруг возбужденно восклицает Алик. – Алло, это вас беспокоит начальник секции 5-960! Скажите, пожалуйста, а когда нам вышлют смену?

Он с большим вниманием выслушивает то, что отвечают ему из сковороды, то и дело подобострастно кивая.

– А? Так! Говорите, пожалуйста, погромче, а то я вас плохо слышу. Да, да! Едем уже девяносто седьмые сутки! А? Нет! Так до сих пор и нету! А как же! Конечно, вызывали… Ага… Проверьте, пожалуйста… Так. Ясно. Ясно! Все ясно, понял! Спасибо. Большое вам спасибо.

Он осторожно кладет сковороду на плиту. Глаза его лучатся торжеством. Шеф манит к себе пальцем механика.

­ – Ш-ш… – шепчет он на ухо оцепеневшему РЭФу. – Ш-ш… Порядок! К нам едет смена! Хи-хи-хи…  

1. Рэф -механик рефрижераторной секции.

2. Ползун — стертая об рельсы при торможении часть колеса

3. ВНР — старший механик, или вагонный начальник рефрижераторной секции.

Часть первая

1

У дверей гастронома прохаживались двое.

Один был высок, сухопар, с сухим мертвенно-бледным лицом и седыми всклокоченными волосами. Другой едва доходил ему до плеча, и выглядел дряхлым стариком.

Занимался холодный ноябрьский рассвет. В голых ветвях деревьев, чернеющих на фоне бледно-серого неба, тоскливо посвистывал ветер, и в мутном сумраке нарождающегося утра эти двое казались пришельцами из преисподних миров.

Старик нетерпеливо пританцовывал у крыльца магазина, заложив руки в карманы куцего пиджачка, одетого прямо поверх грязной майки. Второй персонаж этой драмы ходил у оконных витрин, словно восставший из могилы мертвец, или, быть может, Кощей Бессмертный.

Мужчины бросали угрюмые взоры на оббитую темной жестью дверь, перечеркнутую полосой тяжелого широкого засова с висячим «амбарным» замком.

– Да-а… – страдальчески вздохнул Старик, уже более не в силах выдерживать томительного ожидания.

– И не говори… – с похоронным видом согласился Кощей.

Оба мученика прекрасно понимали друг друга. Нахохлившись, Старик продолжал развивать свою глубокую мысль:

– Э-хе-хе!

– Н-ну и п-пе-чет! – скрипучим голоском подпел его товарищ.

Тусклый свет едва пробивается сквозь толщу грязно-серых туч. Неровные блики, падающие от желтеющих фонарей, ложатся на черные силуэты прилавков, на их островерхие крыши, деревья, ларьки…

– Сколько сичас время? – сипит Кощей.

Слова даются ему с превеликим трудом, и двигается он так, словно проглотил кол. А соображает, если судить по его безумному виду, совсем туго.

Запрокинув голову, старик всматривается в холодное небо.

– Наверное, восемь…

– В-восемь? – трагическим тоном восклицает Кощей. – Так п-пачему же она не идет?

– Ничего,– успокаивает старик. – Придет…

У решетки для чистки обуви он замечает окурок. Старик поднимает вываленный в грязи «бычок».

Зажав окурок в зубах, он с трудом выуживает из кармана пиджака коробок спичек.

Выловить спичку из тарахтящего коробка ему кое-как удается, а вот высечь огонек – нет. Проклятая спичка так и прыгает в его заскорузлых трясущихся пальцах.

В грязь летит несколько сломанных спичек.

– Ну и промышленность! – ворчит Старик. – Спутники в космос запускают – а спичек сделать не могут!

Ему все-таки удается добыть огонек. Закурив, он заходится сухим болезненным кашлем.

– Н-надо б-бросать курить! – нравоучительно замечает ему Кощей.

– Я знаю,– Старик согласно кивает. – Здоровье уже не то…

Он делает еще одну затяжку.

Словно злые демоны ночи, к прилавкам подтягиваются торговки краденным мясом и подержанным тряпьем.

В мутных сумерках осеннего утра прорисовываются контуры толстой дворничихи.

– Эй, соколики! – басистым голоском окликает мужчин дворничиха. – Как дела?

– А как наши дела? – степенно отвечает Старик. – Живем… Помаленьку…

– Живете? – в голосе дворничихи слышна насмешка.

– А чего ж? – дребезжащим голоском говорит Кощей. – Вот с-сичас м-магазин откроют – и заж-живем!

Разлапив руки, он направляется к зарешеченному окну магазина, тщательно координируя каждое движение: ноги в драных ботинках приподнимает с большой осторожностью. Ступни ставит на землю так, словно движется по топкому болоту. Каждый новый шаг Кощей начинает лишь после напряженных размышлений о том, как сделать это самым наилучшим образом, предварительно взвесив в уме, какую именно из имеющихся в его распоряжении ног следуют поднимать на этот раз. Через минуту-другую он благополучно покрывает расстояние в пять шагов, отделяющее его от оконной витрины. Страдалец прижимает нос к холодному стеклу и прикрывает глаза ладонями, как щитками, с обеих сторон.

– Ну, чо? Есть? – озабоченно спрашивает Старик.

– Н-ничего н-не видать! – скрипит Кощей.

Он напрягает зрение. В глубине торгового зала ему начинает мерещиться блеск вожделенных бутылок.

– К-кажись, есть! – с робкой надеждой сообщает разведчик.

– Есть, есть! – раздается за его спиной оптимистичный бас. – Вчерась в половине седьмого завезли!

Кощей выполняет разворот кругом. Разумеется, в несколько приемов, как человек, стоящий на ходулях. У магазина – еще один собрат по несчастью. На нем – плащ цвета мореного дуба в элегантных винных разводах. Недурно сочетаются с ним полосатые пижамные брюки. Само лицо незнакомца находится в полнейшей гармонии с его туалетом. Особенно примечателен на нем большой вспухший нос, посиневший от длительных возлияний.

– Она сейчас придет! – сообщает Нос радостную весть. – Я ее тольки шо видел!

– Ну, слава тебе, Господи! – обрадованно вздыхает Старик, крестясь слева направо.

– О-хо-хо! Скорее бы уже! – страдальчески вторит Кощей. – Уж больше мочи нет!

Синий Нос ободряюще улыбается:

– Терпи, казак,– атаманом будешь!

Все отчетливее проявляются прилавки под островерхими навесами, и небольшой хозяйственный магазинчик неподалеку от гастронома, и металлические копья забора, опоясывающие по периметру забаловский рынок…

Мужчины ждут.

Наконец та, кого они ожидают с таким нетерпением, приходит…

Она шествует по базару чинной поступью, лузгая семечки. На ней – белый пуховый платок и серая шуба, подпоясанная тонким кожаным ремешком.

Посторонившись, «соколики» выстраиваются перед молодой женщиной в шеренгу.

– Здравствуй, Томочка,– с льстивой улыбочкой на измочаленном лице, приветствует ее старик. – Здравствуй, красавица, дай тебе Бог здоровьишка и самых прекрасных женихов! Хи-хи…

Томочка не отвечает. Ее брезгливый взгляд скользит по страждущим человечкам. Подойдя к решетке для чистки обуви, она начинает соскребать грязь с подошв дорогих, лимонного цвета, сапог. Мужчины смотрят ей в спину, почтительно выжидая.

– Ну и погодка! – вновь осторожно прощупывает почву Старик и глупо хихикает ей в спину.

– Г-говорят, сичас в Турции похолодало,– поддерживает светскую беседу и Кощей.

Со стороны судостроительного завода доносится далекий бас гудка.

– Восемь часов! – нервно восклицает Кощей. – Ой-ей!

Его зубы выбивают мелкую дробь, и тело дрожит так, что если бы кости его вдруг загремели, это, пожалуй, не удивило бы никого.

Тонечка подходит к двери и достает из коричневой сумки связку ключей. За ее спиной раздается жалобно дребезжащий голосок Кощея Бессмертного:

– С-пас-сай рр-радная! Уж-же кол-лосники прогорают!

2

После обеда «колосники» у Кощея раскалились до такой невероятной степени, что ему едва-едва удалось залить их жар стаканом сивухи, выпитой в кредит. Причем на частичное погашение прошлой задолженности ушли разводной ключ и полведра карбида кальция, стянутых им у растяп сантехников, когда те занимались ремонтом уличного водопровода. За этот же, сегодняшний стакан самогона Кощей клятвенно обещался своей кредиторше, тете Розе (более известной в округе под прозвищем «Хозяйка клоаки») отработать на переноске ожидаемого ею угля. Слово было дано Кощеем твердое, торжественное и нерушимое «как кремень». Причем особо разъяснено было, что сивуха ему нужна, собственно говоря, не для пустого баловства, но именно для пользы дела. Ибо стоило Кощею лишь только «принять на грудь» каких-нибудь там сто граммов «чемергеса» – как он сразу же начинал «вкалывать, словно зверь».

И вот, около трех часов пополудни, возле темно-синих, с желтым ромбом ворот тети Розы остановился самосвал. Из его кузова, вздымая облако черной пыли, с грохотом посыпался уголь.

Тетя Роза стояла в трех шагах от машины и нервно теребила в кармане передника два рубля, решая в своем уме весьма непростую задачу: сколько заплатить шоферу за его труды? Поначалу, ей хотелось дать водителю два рубля, чтобы потом можно было выхваляться перед соседями с чистой совестью: «А вот такая я дурная! Последнюю сорочку готова с себя снять и людям отдать!» Но когда пришел черед расставаться с деньгами – в руке тети Розы почему-то оказался лишь один рубль.

Едва машина отъехала – к угольной куче приковыляла Рюмочка, бывшая к этому времени еще относительно трезвой, ибо абсолютно трезвой она не бывала никогда.

– Здравствуйте, тетя Роза,– сказала Рюмочка с привет­ливой улыбкой на опухшем пятнистом лице. – Чо, уголек привезли?

– Му-гу,– утвердительно промычала тетя Роза и, приложив к Рюмочкиному уху ладонь трубочкой, конфиденциально сообщила. – Три рубля шоферу дала!

– Ого! – притворно изумилась Рюмочка. – Ну, вы и даете, тетя Роза! За что же ему три рубля? Хватило б с него и одного. Вон позавчера тете Леле дрова привезли – так она только рубль шоферу уплатила.

– А вот такая я дурная! – воскликнула польщенная тетя Роза. – Не то, шо другие. Все мне кажется как-то стыдно рубль давать. Дала ему три – а теперь хожу и переживаю: может быть, мало? Может быть, пять нужно было дать?

– Да вы шо, тетя Роза! Хватит и трех, и так перебьется! – успокоила ее Рюмочка, почесывая тощий зад. – И без того ободрал вас, как липку.

– К тому же, я гляжу, он меня еще и обдурил,– сварливым голоском заметила Хозяйка клоаки. – Я-то ему заказывала «орешек», а он шо привез?

– Ничего, тетя Роза, сгорит. Все сгорит! – сказала Рюмочка, ковыряясь грязным пальцем в носу. – Сейчас я слетаю за Кощеем – и мы вмиг все перенесем.

Она бодро заковыляла к старой покосившейся калитке. Протиснувшись в нее бочком, Рюмочка шустро юркнула на маленький захламленный дворик. Убогая «хатынка» под высокой развесистой акацией взирала на мир грязными подслеповатыми оконцами. Рюмочка приблизилась к двери и, не постучавшись, вошла в коридор. В нос шибанул смрадный дух – пахло плесенью и чем-то тошнотворным, словно в морге. Из коридора Рюмочка проникла в крохотную комнатенку с голыми пыльными стенами. Черная паутина длинными космами свисала по углам потолка. Замызганный стол украшала незамысловатая композиция из граненного стакана и пустой семисотграммовой бутылки из под вина. На топчане, вытянув руки по швам, лежал Кощей Бессмертный собственной персоной. Был он в драных ботинках и плаще без пуговиц. Нательная рубаха грязно-рыжего цвета облепляла тощую впалую грудь. Рюмочка затормошила его за плечо:

– Эй, Кощей, пьяная твоя морда, вставай! Есть дело на триста миллионов!

Пьяная морда не шевельнулась. Рюмочка воздела руки над неподвижным телом.

– Вставай! Труба зовет!

Через несколько минут, так и не сумев разбудить мертвецки пьяного Кощея, Рюмочка выскользнула в переулок из приоткрытой калитки и увидела Санька. Старик – а это был он – задум­чиво пинал уголь носком искривленного шлепанца, одетого на босую ногу и рассудительно говорил:

– Все верно, тетя Роза! И я придерживаюсь того же мнения: пора! Пора уже запасаться! Зима нонче будет суровая…

– Пьян как бревно! – крикнула Рюмочка.

– Кто пьян? – сурово нахмурился Санек.

– Кощей.

– А! Ну, что ж… ему уже легче…

Рюмочка приблизилась к собеседникам и воскликнула с видом невинной овечки:

– Вот вы скажите, тетя Роза, разве можно до такой степени напиваться?

– А что ж ты с него возьмешь, акромя анализа? – хихикнул Санек.

– И тот отрицательный! – сострила Рюмочка.

– А я как раз иду с партейного собрания,– с важным видом сообщил Санек. – Гляжу, тете Розе уголек привезли. Дай, думаю, подсоблю доброму человеку. Негоже ведь не придти в трудную минуту на помощь к ближнему своему.

– А как же иначе! – округляя глаза, с энтузиазмом вскричала Рюмочка. – Надо, надо выручать человека! Тем более – тетю Розу! Да я за тетю Розу в огонь и в воду пойду!

– И я пойду,– ни секунды не колеблясь, заверил Старик.. – За тетю Розу – куды хош пойду. И в Крым и в рым, и в медные трубы!

– Тетечка Розочка! – патетическим голоском вскричала Рюмочка, устремляя на Хозяйку клоаки по-собачьи преданный взгляд. – Ведь вы же меня знаете! Я же всегда всем говорила, шо вы – ангел! И всегда всем повторять буду! Потому шо другой такой женщины, как вы – на всем земном шаре не найдешь!

– Даже и пытаться не стоит,– подпел Санек. – Хоть всю землю обойди – а все равно нигде не сыщешь, дай бог вам здоровьишка и всяческих благ!

Прелюдия была разыграна как по нотам, и Рюмочка решила, что пора брать быка за рога. Ее костлявые ладошки молитвенно сомкнулись у впалой груди:

– Тетечка Розочка, золотая моя! Налейте сто грамм, а? Ведь вы же знаете, в каком я сейчас нахожусь трансе!

– Цыц, паразитка! – сказала Хозяйка клоаки, окатывая попрошайку ледяным взглядом. – Ты только погляди на эту шаромыжку! Еще палец о палец не ударила – а уже сто грамм ей наливай!

– Шурик! – возбужденно вскричала Рюмочка, нервно почесывая зад. – Ну, шо стоишь, как пень? Не слышал, что ли? Давай, тащи инструмент! Тетечка Розочка, родная! – взмолилась Рюмочка, заламывая руки над головой. – Ведь вы же знаете, какое у меня горе! Ведь у меня же сердце рвется на части! Душа горит!

– Я вижу, тебе только в драмтеатре играть,– заметила тетя Роза без тени улыбки.

– Ну, тетечка Розочка, ну, миленькая, золотая! – уговаривала ее Рюмочка. – Ну, по пять капель, а? Только для сугрева. И мы с Саньком – вот вам наше честное пречестное пионерское слово – будем вкалывать, как звери! Но вы же знаете нашу проблему: без допинга нам не обойтись.

– Эге… – сказала тетя Роза, кисло усмехаясь. – Один «зверь» уже принял допинг, шоб ему пусто было. Налила ж ему стакан чемергесу как порядочному человеку! А он, гляди-ка, подлюка такая, взял – и копыта откинул!

– Так то ж Кощей! А то – мы! Верно, Шурик? Ведь мы же с Шуриком – совсем другое дело! Да мы с ним как выпьем – так у нас работа в руках прямо горит!

– Прямо пылает,– авторитетно подтвердил Санек. – Никакого удержу на нас тогда нету.

– Да мы эту кучу – тьфу! – Рюмочка сплюнула через плечо. – Раз, два – и нету. Как будто ее здесь и не бывало.

– И никогда не существовало даже.

– А? Тетечка Розочка? Ну? По десять капель? Для поднятия боевого духа. А уж мы вас не подведем!

– Боже сохрани! – Старик перекрестился.– Никогда не подведем! Будем вкалывать, как черти!

– И на том свете,– заключила Рюмочка,– Господь Бог воздаст вам за вашу доброту.

Невзирая на уговоры, Хозяйка клоаки осталась непреклонна:

– Ни грамма не налью, пока весь уголь не будет лежать в сарае! И не мечтайте даже.

Накрапывал холодный осенний дождь. От низко нависших туч небо казалось сумрачным и унылым.

Рюмочка ловко наполняла ведра углем и, бойко шлепая по мокрому цементированному двору тонкими ножками в искривленных тапочках, таскала их в сарай тети Розы.

– Ай да работничек! Вот это и я понимаю! – нахваливала ее тетя Роза. – Не то, что мужики.

– И не говорите, тетя Роза,– весело отзывалась Рюмочка. – Перевелись в наше время мужики.

При этих словах женщины бросали насмешливые взгляды на Санька. А тому и впрямь приходилось туго. Под тяжестью ведер плечи старика обвисли, и на дряблой шее вздулись вены, а маленькое сморщенное личико, похожее на печеную грушу, искажала такая мучительная гримаса, что на него было просто тяжело смотреть.

Словно в тяжелом сне, таскал старик уголь, припадая на левую ногу. И Хозяйка клоаки стояла посреди двора под черным обвислым зонтом, подсчитывая ведра. В желтом переднике, с плутовато бегающими глазками на хищном морщинистом лице, она чем-то напоминала старую крысу.

3

Кощей проснулся от жажды и с удивлением обнаружил, как под самым потолком, высунув голову из стены, на него смотрит конская морда. От этого дива Кощею стало не по себе. Он мотнул тяжелой чугунной башкой – и голова в стене исчезла.

Решив, что следует выпить, Кощей встал с топчана и подошел к столу. Но бутылка с вином оказалась пуста, и он знал, что во всем доме нет ни капли спиртного.

Надо было что-то срочно предпринимать. Но что? Сходить к тете Розе и попробовать выцыганить у нее в кредит хотя бы глоток самогона?

Он направился было к двери в коридор, но двери почему-то не оказалось. Удивленный этим, Кощей решил заглянуть в комнату матери. Необъяснимым образом куда-то подевалась и дверь, ведущая в ее комнатенку… И куда бы ни двинулся Кощей, он натыкался лишь на пыльные стены. Пропала даже кровать брата. Сколько он помнил себя, она всегда стояла у маленького грязного оконца – а теперь ее не было! Само же оконце вдруг почему-то оказалось забранным толстой металлической решеткой, как в тюрьме, и сквозь него едва-едва сочился зловещий, мертвенно-желтый лунный свет.

Все это казалось совершенно необъяснимым.

Кощей ощупал себя. Да, это был он. Точно, он.

Тогда он решил проверить, на месте ли топор.

Он подошел к своему топчану и, опустившись на колени, сунул под него руку. Топор был на месте. Он вынул его из-под топчана и внимательно осмотрел при лунном свете. Затем засунул на прежнее место.

Между тем в груди его полыхал костер! Его трясла лихорадка, и липкий противный пот струился по телу.

Как же выйти на волю?

Он подошел к окну и увидел на подоконнике ножовочное полотно!

Кощей схватил его и начал перепиливать металлический прут оконной решетки. Но работа шла тяжело. Прут был тверд, а ножовочное полотно оказалось очень тупым, с гладкими зализанными зубьями. В конце концов, оно сломалось, и Кощей, с богохульными ругательствами, швырнул его на пол.

И вновь он заскользил безмолвной тенью по полутемной коморке. Нет, выхода не было! Бедняга был замурован в своей темнице на веки веков!

Он остановился посреди комнаты и увидел, что его тело отбрасывает длинную косую тень. При этом голова Кощея имела форму причудливого, как бы перевернутого вверх дном ведра. Это озадачило его. Уж не превратился ли он в привидение? Или все это только снится ему? Желая убедиться, что он не умер и не спит, Кощей поднес к лицу руки с растопыренными пальцами, и увидел, что от ладоней исходит бледно-лимонное свечение.

Не зная, что и думать, он застыл в пустой темной комнате.

И тут, в полосе лунного света он заметил в полу круглый лаз. Неподалеку от него торчал крюк, и к нему был прикреплен моток веревки. Кощей бесшумной тенью скользнул к крюку, бросил в проем веревку и стал спускаться по ней вниз.

Оказалось, под комнатой находился довольно обширный подвал! Он спустился в него и увидел каких-то людей за деревянным столом, освещенным тусклым светом коптящей керосиновой лампы. Еще несколько человек расположились у каменной стены на скамье. Кощей подошел к людям у стола. От них веяло смертной тоской.

– А, пришел,– сказал один из них, голый по пояс, обрюзгший и сутулый мужчина с тусклым лицом дегенерата. – Ну, садись. Что, тяжко?

Кощей сел за стол.

Предплечья и волосатая грудь мужчины были разукрашены синими татуировками. Потный живот был выпуклым, как у рахита.

– Конечно, тяжко,– ответил за Кощея лысый дедок с остренькой серой бородкой. – Вишь, как человек мается. Налей ему.

Старичок сидел рядом с татуированным. На нем была темная косоворотка с накинутыми на плечи ремнями от баяна. Баян лежал на его коленях.

Татуированный достал из-под стола бутылку. Он налил мутный напиток в погнутую алюминиевую кружку и протянул ее своему гостю:

– На, подлечись!

Схватив кружку, Кощей жадно осушил ее и почувствовал, как по его жилам растекается сатанинский огонь.

– Что, попустило? – спросил татуированный.

Кощей кивнул.

– Что ж ты к нам раньше-то не приходил? – спросил дедок. – Давно пора. Уж заждались.

– А кто вы? – спросил Кощей.

– Жильцы твои,– сказал дедок.

– Ну что? – внес предложение брюхатый. – Накатим еще по соточке? За знакомство?

4

– Ну, слава тебе, Господи, окончили! – сказала тетя Роза, со вздохом утирая лоб рукой, как будто это она сама перенесла весь уголь.

Рюмочка шустро подмела перед калиткой угольную пыль. Затем работники умылись во дворе под водопроводным краном и обтерлись какой-то грязной портянкой, выполнявшей роль полотенца.

Наконец-то пришел черед пожинать плоды своего труда!

Санек и Рюмочка прошли на летнюю кухню.

На хлипком столе, застеленном липкой клеенкой, стоит бутыль с мутно-желтым самогоном, лежат малосольные огурцы, помидоры, хлеб…

После первого же стакана пятнистые щечки Рюмочки расцвели, как сирень в саду, а сизые губы расплылись в блаженной улыбке.

– А вы знаете, тетя Роза,– словоохотливо заговорила она,– пошла я в воскресенье на базар и купила там курицу… Дай, думаю, отнесу ее деточкам в интернат. Нехай там им из нее бульончик сварят.

– Ну и как она им, понравилась? – плутовато прищурила глаз Хозяйка клоаки.

– А как же! Такая жирная, такая наваристая курица! – воскликнула Рюмочка.

После второго стакана она судорожно всхлипнула, и по ее пятнистым щекам вдруг покатились горючие слезы. Рюмочка ударила себя кулаком по груди:

– Вот вы скажите, тетя Роза, разве есть на свете справедливость?

– Цыц, паразитка,– осадила ее тетя Роза. – Пей, и не базикай.

– Нет, вы мне скажите, тетя Роза. Только по-честному. За что они меня материнства лишили? А? За что? Разве же я – плохая мать?

– А шо, хорошая? – усмехнулась Хозяйка клоаки. – Топить надо таких матерей. Как Муму.

– Шо ж вы такое говорите, Тетечка Розочка,– слезливо завыла Рюмочка, кося голову вбок и драматически хватаясь руками за сердце. – Не надо! Ой, не надо так говорить! Ведь вы ж мне – как мать родная, а я вам – как доца!

– Как внучка,– вставил клевавший носом Санек, с трудом разлепляя очи. – Которую серые волки съели.

– Не, честное пионерское! – пылко отсалютовала Рюмочка. – Вот вам крест святой! Я вам – как доца. А вы мне – как родная мамочка, которая и напоит, и накормит…

– Шо верно – то верно,– пробормотал Санек, болтая поникшей головой. – Напоит по первому классу, дай бог ей здоровьишка и самых прекрасных женихов…

– Уже наклюкался,– сказала тетя Роза. – Ишь, черт полосатый.

– Вовочка! Оленька! – запричитала Рюмочка, хватаясь за голову. – Деточки вы мои ненаглядные! Я ваша мама! Ваша больная, несчастная мама!

– Ну, все, пропало дело,– тетя Роза улыбнулась. – И в кино ходить не надо.

– Где, где вы, ангелочки  мои дорогие! Мои цветочки, моя ягодки сладенькие,– протяжно подвывая, заголосила несчастная мать. – Менты! Менты поганые нас разлучили… И пррокуррор нам вынес прриговорр! – смахнув слезу, неожиданно твердым голосом запела Рюмочка.

Санек встрепенулся, тряхнул головой и тоже запел:

Иванко ты Иванко,
Сорочка вышиванка.

– Шо, захотели сломить Рюмочку? – обличающе загремела Рюмочка. – Скрутить ее кренделем? Свернуть ее в бублик? Ха-ха! Н-нет! Не согнуть вам Рюмочки, ментам поганым!

Высокый та стрункый,
Высокый та стрункый…

– А вот вам, вот! Кусите-выкусите! Хо-хо-хо! – бушевала его собутыльница.

Старик разлепил левый глаз.

Разъяренная Рюмка тыкала ему под нос дули. Он повернул голову градусов на пять вбок и поймал в прицел мутного глаза бутыль. Сосуд троился, расплываясь перед ним в сизом мареве. Санек попытался сфокусировать на нем взгляд, но бутыль упорно не желала принимать привычных очертаний. Впрочем, ситуация была и так понятной: во всех трех бутылях оставалось еще не менее трехсот граммов отменного первача. Грех было оставлять его там.

Санек расставил руки клещами, желая обхватить все бутыли разом.

– Так вы хотели воспользоваться моими материнскими чувствами? – ораторствовала Рюмочка. – Сыграть на моих деточках? На моих крохотулечках? На этих сладких, безвинных ягодках? Ах, вы, менты поганые!

Старик завладел одним из бутылей и любовно прижался небритой щекой к его стеклянному покатому боку.

– Ах вы, волки позорные! А вот я принципиально буду пить!

Несчастная мать повернула возбужденно пылавшее лицо к своей «родной мамочке»:

– Тетя Роза, а вы знаете, какая я теперь стала принципи­аль­ная? А? Нет? Паскудой буду! Я теперь, назло всем мусорам, из принципа буду пить!

– Ты бач, яка идейная,– сказала тетя Роза, усмехась. – Пора тебя уже и в партию принимать.

– А шо? Да! Я – идейная! А вы думаете, шо я не идейная? Нет, тетя Роза, я теперь стала идейная! Как декабристка. Я уже не просто так – я за идею буду пить!

Наклонив бутыль, безыдейный Санек плеснул себе в стакан самогона.

– Нет, это ж надо до такого додуматься! – не унималась Рюмочка. – Чтобы я! Я! Рюмочка! И бросила пить! Да они что там, совсем с ума все посходили?

– Похоже на то,– сказал Санек.

– А я вот пила, пью, и теперь, назло всем мусорам, еще сильнее пить буду! – провозгласила Рюмочка.– Принципиально буду пить! А прокурор пусть придет – и поцелует меня в зад!

Она визгливо засмеялась.

Санек допил свой самогон, удовлетворенно крякнул.

– Вовочка! Оленька! – Рюмочка вновь схватилась за голову. – Простите меня, деточки! Ой, да простите свою скверную, подлую мамку… Я виноватая перед вами! Ой, виноватая я!

Она зарыдала, царапая ногтями грудь.

Тетя Роза встала со стула и удалилась из кухни.

Санек тряхнул головой, разлепляя веки. В узкие щелочки глаз он увидел сразу нескольких Рюмочек. Все они горько плакали, и слезы катились по их опухшим щекам, падая в прижатые к груди граненые стаканы.

Санек вытянул палец, чтобы пересчитать стаканы, но сбился со счета. Он с шумным присвистом набрал в грудь воздух. Маленький ротик его приоткрылся, обнажив несколько щербатых гнилых зубов. Отбивая такт ладонью по столу, Санек запел:

Иванко ты Иванко,
С-сорочка вышиванка.
В-высокый та стрункый,
В-ысокый та стрункый,
Иванко, ты Иванко…

Он без конца и края повторял этот куплет, как будто окончательно свихнулся. В один из таких повторов раздался еще один голосок – это Рюмочка, дирижируя пустым стаканом, подхватила песню лихим тенорком.

Спустя четверть часа тетя Роза вернулась на кухню. Рюмочка распласталась на полу. Старик выводил носом шумные трели, навалившись грудью на стол.

– Ишь, паразиты. Уже нажрались,– проворчала Хозяйка клоаки.

Она принялась тормошить старика за плечо:

– Сашко! Вставай, пьянь поганая! Давай вставай, подлюка такая, и иди спать домой!

Старик мычал, как скотина, явно не соображая, где он находится и что от него хотят.

– Вставай! – тетя Роза тряхнула старика, ухватила его за подмышки. – Да вставай же! Ах, что б тебя… Паразит!

С помощью тети Розы Санек поднялся со стула.

– Тетя Роза… – просипел Санек, с очень важным видом выставляя перед своим носом палец. – Дай Бог вам здоровьишка и всяческих благ…

Его повело в сторону, и он боднул тетю Розу головой в грудь.

Он почувствовал, что должен сказать ей нечто очень важное.

– Те-тя Роза! – снова начал Санек, напряженно обдумывая свою мысль. – В-вы знаете, какой я человек? А! Нет? Не знаете? А я вам скажу… Я скажу…

Со слезами на глазах он припал губами к сухой морщинистой руке.

– Те-тя Роза! Золотая моя! Я – несчастный человек,– старик всхлипнул. – Вот тут,– он постучал себя по груди. – Тут у меня сердце. Понимаете? Мое сердце.

– Понимаю,– сказала тетя Роза, ловко подталкивая Санька к двери. – Очень нужно мне твое сердце.

– Вы думаете, я не 犀利士5mg могу чувствовать? – старик повел пальцем в воздухе. – Н-нет! Вы – ошибаетесь! Смею уверить вас… Вы оч-чень ошибаетесь!

– Давай, давай, иди… Не варнякай!

Она вывела его за порог летней кухни и, сгорбившись под черным зонтом, стала выталкивать со двора. Санек все цеплялся за ее руку, пытаясь объяснить, какое у него сердце.

– Тетя Роза! Ведь в-ы же не знаете! И никогда н-не узнаете… Мою душу – вы никогда не узнаете! И… не поймете… смею уверить вас…

Удерживая под локоть обмякшего пьяницу, Хозяйка клоаки отворила калитку.

– Да я такой человек! – воскликнул Санек сиплым голосом. – Вы знаете, какой я человек? А? Нет? Никто не знает… Никто, в целом мире не знает! И никогда не узнает…

– Ну, пшел!

Она подтолкнула его в спину, и он очутился в переулке. Сделав несколько кружевных шагов, Санек упал.

Продолжение 2

Они сидели в креслах, наклоненными на бок под одинаковым углом.

Он был мужчиной лет так около тридцати, в летнем костюме кофейного цвета. Она – красивой молодой женщиной. 

Она смотрела в иллюминатор. Внизу проплывали узкие, как на макете, улочки, и крошечные кровли домов, и совсем игрушечный транспорт… Потом возник фрегат «Товарищ» – он стоял на постаменте, у сверкающего гладью вод Днепра.

Женщина отвела взгляд от иллюминатора, и ее спутник, мило улыбнувшись, спросил:

– Красиво, не так ли? Как в сказке.

– Да, – сказала она. – Красиво.

На ее крашенном, тонкой лепки лице, блестели ясные бирюзовые глаза; они смотрели на него с чувством симпатии.

– И часто вы летаете самолетом? – спросил он.

– Не очень.

– Я тоже, – ее спутник говорил доверительным баритоном, немного растягивая слова, и это ужасно нравилось ей. – Лечу в командировку. А вы, наверное, к морю?

 Она кокетливо улыбнулась:

– Допустим…

Самолет лег на курс, и стал набирать высоту. Он проваливался в воздушные ямы, и вновь, натружено гудя моторами, взмывал к пушистым облакам, и тогда им казалось, что они катаются на гигантских качелях.

Станция Раздольная. На перроне стоит узкоплечий мужчина с крохотными щеточками усов. За папин палец крепко ухватилась пухленькой ручонкой маленькая девочка в золотистом сарафанчике.

Плотно сбитый, красномордый человек подошел к узкоплечему и радостно хохотнул:

– Борис, ты?

– О! Чеймодан! – обрадовано откликнулся Борис. – Пр-ривет!

Мужчины с размаху ударили друг друга по петухам.

– Ух ты, змей! – добродушно прорычал Чеймодан и толкнул Бориса в плечо.

– Ах ты, Барбос! – весело взвизгнул Борис и нанес Чеймодану ответный шуточный удар кулаком в живот.

Он заблеял мелким, довольным смешком, заиграл плечами, присел, обхватил Чеймодана за колени, прижался щекой к его ноге и попытался оторвать от земли, однако же не сумел: его приятель был чересчур тяжел. Покрасневший от натуги, Борис встал. На его высоком, морщинистом лбу с глубокими залысинами, блестели капельки пота.

– Ну-с, и куда держим путь, товарищ майор? – осведомился Борис. – В поездку?

– Так точно! – по-военному четко отрапортовал Чеймодан, щелкая каблуками и козыряя Борису. – А вы-с?

– А мы-с, – многозначительно приподнимая палец и мигая маленькими маслянистыми глазками, сказал Борис, – едем в гости!

– Понятно, – сказал Чеймодан.

Борис присел на корточки перед дочкой:

– А ну, доца, скажи дяде Леше, куда мы едем?

– К бабуске, – пролепетала малышка.

– Ах, ты, моя хорошая! Ах ты, моя умничка, – Борис довольно засмеялся. – А теперь скажи дяде Леше, где наша мамка? А? Ну? Скажи: мамка улетела на море. Да! Она полетела на самолете, а папку с доцей бросила, такая нехорошая наша мамка, да, доца? А мы поедем к бабушке на паровозе! Ту-ту к бабушке на паровозе! Хочешь ту-ту на паровозе?

– Хоцу, – сказала девочка.

– Вот умничка, – отец с нежностью погладил дочь по головке.

Он выпрямился, порылся в карманах брюк и, выудив конфетку, протянул её дочери:

– На, зайка!

– Да ты, я вижу, уже успел где-то причаститься? – строго хмуря брови, заметил Чеймодан.

– Грам-мулечку, – сказал Борис, прижимая ладони к груди. – Одну только грам-мулечку… Для тонуса.

Он поднял руку и изобразил пальцами зазор величиной в граммулечку.

– Нехорошо, нехорошо, товарищ гвардии капитан, – с притворной строгостью пожурил Чеймодан, когда-то служивший на подводной лодке, а теперь, как и Борис, работавший механиком в рефрижераторном депо, – придется сообщить о вашем недостойном поведении в политотдел штаба!

– Ну, вы меня извините, и простите, пожалуйста, если можете, – ответил ему Борис заплетающимся языком и, сделав шаг назад, покаянно приложил к груди ладони: – Может быть, я и не прав… Но, вы же знаете, как я живу со свой коброй? И потому я сегодня выпил! И завтра выпью, если она этого так хочет!

– Понятно…

– Но только пусть она не надеется… я не полезу в пьяную драку, и не брошусь под поезд, как она бы того хотела… Пусть даже и не мечтает об этом! Такой ш-шикарный подарок я ей никогда не преподнесу…

– Что ж, это похвально, – сказал Чеймодан. 

– Потому что я головы никогда не теряю. Ты понял? Ни при каких обстоятельствах…

Дочь в это время стояла в двух шагах от отца, пытаясь развернуть слипшийся фантик.

Самолет летел над полями, расчерченными на зеленеющие лоскуты серыми лентами дорог. Поля были сочно-зелеными и очень свежими, а воздух, пронизанный искрящимися снопами солнца, был необыкновенно прозрачен и глубок.

За полями показалась Раздольная.

Черными струйками коптили небо трубы кирпичного завода; по холмам, словно брошенные рукой сеятеля, рассыпались дома-лилипуты; за поселком блеснула речка, ярко зеленела роща. Чернел мост. К нему неспешной гусеницей полз железнодорожный состав; за плоской синей крышей локомотива тянулись маленькие вагончики, груженные штабелями леса. С высоты нескольких сотен метров поезд казался красивой игрушкой, пыхтящей в сонной степи.

Когда они пролетали над речкой, мужчина спросил:

– А как вас зовут?

Она заулыбалась, зарделась как мак:

– А что?

– Валя? – попробовал угадать ее попутчик.

– А что? – глупо хихикнув, спросила она.

В теплом небе плыли пушистые облака. По перрону бежала рыжевато-белая собачка. Девочка указала на нее пальчиком:

– Ы! Абака!

Собачка спрыгнула на рельсы и затрусила по путям.

…А поезд мчался к станции, громыхая на стыках рельс, и шпалы, облитые маслом, впивались в землю, надсадно ухали, словно живые существа – вблизи состав отнюдь не был похож на игрушку, пыхтящую в сонной степи.

У моста машинист чуток сбавил ход; мелькнули конструкции ферм, свежо блеснула лазурь воды. Укатанные тысячами колес, рельсы сверкали, сужаясь вдали.

За мостом вырос светофор, на нем горело два зеленых глазка – путь открыт!

– Кстати, слыхал анекдот? Спят ночью муж и жена, и супруга во сне вдруг как закричит: «Вставай, муж пришел!» Тут муж вскакивает с постели, выпрыгивает в окно и – дёру!

Не дожидаясь, когда до приятеля дойдет соль анекдота, Борис захохотал.

Закричал, пронзительный, гудок!

На железнодорожном полотне – девочка в золотистом сарафане. На нее, отчаянно скрипя тормозами, надвигается блестящий локомотив.

Девочка трет кулачком глазки и испуганно плачет; а между пальчиков у нее зажат слипшийся фантик.

Самолет летел над полями, расчерченными на зеленеющие лоскуты серыми лентами дорог. Поля были сочно-зелеными и очень свежими, а воздух, пронизанный искрящимися снопами солнца, был необыкновенно прозрачен и глубок.

За полями показалась Раздольная.

Черными струйками коптили небо трубы кирпичного завода; по холмам, словно брошенные рукой сеятеля, рассыпались дома-лилипуты; за поселком блеснула речка, ярко зеленела роща. Чернел мост. К нему неспешной гусеницей полз железнодорожный состав; за плоской синей крышей локомотива тянулись маленькие вагончики, груженные штабелями леса. С высоты нескольких сотен метров поезд казался красивой игрушкой, пыхтящей в сонной степи.

Когда они пролетали над речкой, мужчина спросил:

– А как вас зовут?

Она заулыбалась, зарделась как мак:

– А что?

– Валя? – попробовал угадать ее попутчик.

– А что? – глупо хихикнув, спросила она.

В теплом небе плыли пушистые облака. По перрону бежала рыжевато-белая собачка. Девочка указала на нее пальчиком:

– Ы! Абака!

Собачка деловито затрусила через железнодорожные пути.

…А поезд мчался к станции, громыхая на стыках рельс, и шпалы, облитые маслом, впивались в землю, надсадно ухали, словно живые существа – вблизи он отнюдь не был похож на игрушку, пыхтящую в сонной степи.

У моста машинист чуток сбавил ход; мелькнули конструкции ферм, свежо блеснула лазурь воды. Укатанные тысячами колес, рельсы сверкали, сужаясь вдали.

За мостом вырос светофор, на нем горело два зеленых глазка – путь открыт!

– Кстати, слыхал анекдот? Спят ночью муж и жена, и супруга во сне вдруг как закричит: «Вставай, муж пришел!» Тут муж вскакивает с постели, выпрыгивает в окно и – дёру!

Не дожидаясь, когда до приятеля дойдет соль анекдота, Борис захохотал.

Закричал, пронзительный, гудок!

На железнодорожном полотне – девочка в золотистом сарафане. На нее, отчаянно скрипя тормозами, надвигается блестящий локомотив.

Девочка трет кулачком глазки и испуганно плачет; между пальчиков у нее зажат слипшийся фантик.

Мама девочки прибыла в пансионат к одиннадцати часам утра. Рядом с ней, увязая остроносыми туфлями в прибрежном песке, шел мужчина в кофейные цвета костюме.

Пахло йодом. Море искрилось на солнце.

Я дописал этот рассказ, и мне стало как-то не по себе: я никак не мог смириться с такой ужасной смертью ребенка.

Как-то мальчишкой, мне довелось увидеть зарезанную поездом старуху. Старуха лежала у железнодорожного полотна – очень маленькая, хрупкая и желтая, точно восковая кукла. Как старушка попала под поезд, я не знал. Бросилась ли она под его колеса намеренно, по каким-то только ей ведомым причинам, или же это был несчастный случай?

Как бы то ни было, зрелище это было не из легких. И все-таки, вид мертвой старухи в реальной жизни не вызвал во мне такого внутреннего протеста, как эта бессмысленная смерть девочки из рассказа: ведь старуха прожила долгую жизнь, девочка же была совершенно невинна, и ее гибель казалась мне абсурдной. И, главное, я, автор, нес личную ответственность за ее судьбу!

С точки зрения развития сюжета, гибель девочки, конечно же, была оправдана: она обуславливалась цепью причин, приведших к трагическим последствиям. Но девочка не знала, ни этих причин, ни железной логики событий и уж, во всяком случае, не имела, ни малейшего представления о жестоком авторе, уготовившем ей такую жуткую кончину.

Неужели для того только, размышлял я, чтобы понять нечто в этом мире, нам непременно нужно увидеть изрезанное тельце ребенка на железнодорожном полотне? Да и поймем ли мы что-то даже и после этого?

И я почувствовал, что девочка, несмотря на железные рамки рассказа, должна выжить. В ней была заключена некая божественная сила, способная сломить любые рамки. Не знаю, как бы это поточнее выразить, но меня не покидало ощущение того, что эта девочка реально существует в каком-то невидимом для наших глаз мире. И что я обязан послать ей Спасителя. Я и послал ей его, как посылает провидение ангелов чистым и невинным душам.

Спасителем был Саша Смирнов, ученик 5-Б класса.

Несмотря на юный возраст, он был отважным человеком, быть может, даже отважнее многих взрослых, но сам он об этом даже и не подозревал.

Итак, Саша прохаживался по перрону в новенькой курточке с блестящей змейкой, ощупывая в кармане жесткий картон билета.

Он ехал к бабушке в гости, совершенно один, без родительского надзора, и ему стоило немалых усилий убедить взрослых в том, что в пути с ним не случится никакой беды.

В ожидании поезда Саша подошел к газетному киоску. Там сидела толстая тетя с сонным бульдожьим лицом. Мальчик стал рассматривать значки. Затем заглянул в урну и, не обнаружив в ней ничего стоящего, побрел по перрону.

Гомонили женщины в цветастых платках; парень нашептывал что-то на ухо миловидной девушке и она, прикрыв глаза, улыбалась.

В конце перрона о чем-то радостно говорили двое мужчин – один с лицом Кощея бессмертного, а другой – с физиономией Карабаса Барабаса, но только без его знаменитой бороды. Рядом с ними стояла маленькая девочка в золотистом сарафанчике, из-под которого выглядывали белые трусишки; ножки девочки, были такие нежные, что Саше поневоле захотелось притронуться к ним.

По перрону пробежала собачка. Она соскочила с платформы и озабоченно затрусила через железнодорожные пути. Девочка показала на нее пальчиком, затем уселась на асфальт, свесила ножки и стала сползать с перрона.

В ясном небе летел самолет; девочка показывала пальчиком на убегавшую собачку.

На путях показался поезд. Он мчался к станции, громыхая на стыках рельс, и шпалы, облитые маслом, впивались в землю, надсадно ухали, словно живые существа.

Отец девочки рассказал анекдот о неверных супругах и радостно захохотал. Раздался протяжный гудок. Девочка смотрела на надвигающийся поезд, терла кулачками глазки и испуганно плакала.

Люди на перроне застыли, как нарисованные. Белое лицо машиниста похоже на маскарадную маску. Немо кричат глаза!

Дело решали секунды.

Саша ринулся к малышке, подхватил ее и стремительно выскочил из-под самых колес. Прыгая через рельс, он упал и больно ударился плечом о насыпь.

Когда поезд, отчаянно скрипя тормозами, остановился, люди бросились к детям. Они были живы. Лишь новенькая курточка на плече у Саши была порвана.

Мама девочки прибыла в пансионат по расписанию. Полет прошел замечательно – если не считать того, что ее слегка укачало.

Вечером она стояла на берегу моря с пассажиром из самолета, и они любовалась чудесным закатом.

Дул легкий бриз, и волны тихо плескались у песчаной отмели.

Над морем блестели жемчужные звезды.