Госпожа Кривогорбатова

Они шагали по тускло освещенной улице. На столбах горели фонари в ромбических медных оправах, но света от них было чуть.

Стук шагов комиссара и его конвоиров разносился далеко в вечерней тиши. Минут через пять они подошли к сумрачному зданию с небольшим двориком за высоким каменным забором. Вдоль тротуара росли развесистые каштаны. На одном из них лежал полупрозрачный змий, и по его телу пробегали желтые искры.

Едва конвой с арестованным приблизился к дому, змий снялся с дерева, взмыл над забором и камнем свалился во двор, разбрызгивая снопы холодных искр. Его крылья еще в воздухе стали распадаться на части.

– Ишь, ты! Уже спешит с докладом! – сказал молодой жандарм, провожая змия взглядом.

– Служба у него такая, – проворчал старший напарник.

– Да… Служба – не бей лежачего! Но не хотел бы я быть на его месте!

Молоденький жандарм невольно поежился, как будто ему вдруг стало зябко.

– Держи язык на замке, – хмуро осадил болтуна старый служака. – Знай, помалкивай! Если не хочешь очутиться… (он покосился на задержанного) сам знаешь, где.

Они вошли в полутемный вестибюль. У турникета несла охрану вахта – двое молодцов, одетых в пятнистую униформу. Оба едва не касались головами потолков.

– Куда? – трубным басом осведомился один из них.

– К хозяйке, – сказал пожилой жандарм.

Охранник нажал на скрытую от посторонних глаз кнопку, пропуская их через вертушку.

Они двинулись по длинному коридору и, дойдя до его конца, стали спускаться по выщербленным ступеням лестницы в подвальное помещение.

Действительно ли Конфеткин услышал при этом жалобные стоны, доносившиеся из глубин подвала? Он напряг слух, и уловил чьи-то стенания.

Лица жандармов, казалось, окаменели.

Они повели Конфеткина по узкому коридору нижнего яруса. По обе стороны тянулись двери кабинетов, выкрашенных в коричневый цвет. Жандармы остановились перед одной из них. И вновь комиссар услышал голоса: детский плач и чей-то злорадный смешок.

Его конвоиры стали похожи на манекены. Они ввели комиссара в небольшую приемную. За столом сидел офицер в черном мундире, с одним погоном на левом плече. Мундир так плотно облегал его тонкую фигуру, что казалось, будто она была облачена змеиной кожей. С левой руки виднелась дверь в кабинет. На ней висела табличка с надписью: «Кривогорбатова Аида Иудовна».

– Привели? – справился адъютант Кривогорбатовой, бросив на Конфеткина иронический взгляд.

– Так точно! – доложил пожилой служака. – Задержан в отеле Хэйллувин во время покушения на его величество государя. При нем обнаружена газета «Пламя».

Делая плавные волнообразные движения плечами, черный офицер всплыл из-за стола.

– И где же она? – прошипел он.

Вперед выступил молоденький жандарм. Не говоря ни слова, он положил «Пламя» на стол, щелкнув каблуками и тряхнув головой.

– Так-с … Великолепно! – свистящим шепотом произнес офицер.

Он перевел на Конфеткина холодный немигающий взор:

– Так вот ты какой…

Конвоиры были явно не в своей тарелке. Похоже, они желали поскорей убраться восвояси.

– Снимите с него наручники, – распорядился офицер в черном мундире.

Пожилой жандарм вынул ключи из кармана, снял с комиссара наручники и отступил к двери:

– Разрешите идти?

– Ступайте.

Офицер сделал небрежную отмашку ладошкой, затянутой в черную замшевую перчатку. Конвоиры попятились к выходу. Черный офицер смерил Конфеткина холодным взглядом:

– Ну что, голубчик, попался? Милости просим! Всегда, всегда рады таким драгоценным гостям!

Он потянулся на носках черных лоснящихся сапог и усмехнулся:

– Ну, что ж… Сейчас доложу о тебе Аиде Иудовне.

Прихватив с собой газету, он зашел в кабинет. Через минуту он вышел оттуда:

– Давай, заходи!

***

Конфеткин узнал ее сразу, хотя и видел всего лишь один раз, да и то мельком. Эта была та самая дама, что проплыла мимо него в окне кареты…

Она сидела за столом и что-то писала. Лицо у нее было злым, недовольным, с припухшими напудренными щеками.

Конфеткин приблизился к её столу. Госпожа Кривогорбатова продолжала злобно скрипеть пером по бумаге. В канделябре, по правую руку от неё, горели свечи, и от них тянуло серой.

Не дождавшись приглашения сесть, комиссар опустился на табурет. Он попробовал передвинуть его под собой, чтобы устроиться поудобнее, но табурет оказался намертво прикрепленным к полу.

С той точки, где сидел комиссар, ему была видна левая часть лица госпожи Кривогорбатовой. Седые, смахивающие на паклю волосы, были стянуты на затылке в жидкий хвостик. Дряблая кожа лица имела нездоровый красноватый оттенок от покрывающей её сети гипертонических прожилок. Узкий скошенный лоб бороздили морщины, и вместо бровей над маленькими глазками нависали белесые дуги, похожие на запятые. Черная шелковая блузка с жабо скрывала дефекты обрюзгшего тела.

Поскольку заняться ему пока было нечем, Конфеткин попытался понять, действительно ли эта особа занята важным делом, или же просто валяет перед ним дурака. Понаблюдав за ней некоторое время, он пришел к заключению, что она ломает комедию. На его губах обозначилась тонкая, едва заметная улыбка. Возможно, почувствовав на себе его иронический взгляд, Аида Иудовна отвлеклась от своей писанины и, взглянув на комиссара колючими глазками, сказала:

– Ну что? Доигрался?

Голос у нее был сухой и свистящий, как звук плети, рассекающий воздух.

– Молчишь? – сверкнула зенками Кривогорбатова. – Лучше признавайся во всем сам, пока я не взяла тебя в оборот. Ну? Что ты делал в отеле «Хэйллувин?» Координировал действия заговорщиков, когда те бросали бомбу в царя?

Странно, но Конфеткин никак не мог заставить себя относиться к происходящему с надлежащей серьезностью. Ему всё казалось, что он участвует в некоем спектакле абсурда. Не сон ли это?

Вот, он сейчас проснется, и чары развеются…

– А это что? – Аида Иудовна потрясла газетой. – Да за одно это тебя уже нужно повестить! Ну, будешь говорить?

И тут он отметил, что ее голова смахивает на переспелый корнеплод… Вот только на какой именно?

Кривогорбатова раздраженно хлопнула ладонью по столу:

– Фамилия?!

– Конфеткин.

Аида Иудовна так и впилась в комиссара взглядом:

– Ага! Так ты тот самый паршивец Конфеткин, который помог папе Карло спасти Буратино?

Конфета предпочел не отвечать. Госпожа Кривогорбатова злорадно потерла руки:

– Ну, все, попался, субчик! Теперь-то ты от меня не уйдешь!

Ее лицо дышало сатанинской злобой. Она постучала кулаком по столу:

– Всех, всех вас передавлю, как клопов! И Сластену, и Бублика, и Маркизу с Рексом! Ведь это же все твои дружки, а?

– Да, – подтвердил комиссар. – Это мои друзья.

– Ничего! Доберусь и до них! Уж можешь мне поверить! А пока давай, подписывай-ка вот эту бумагу!

– Что это?

– Твое признание.

– В чем?

– В том, что ты принимал участие в заговоре.

– Вы ошибаетесь, – возразил комиссар. – Ни в каких заговорах я не участвовал.

– Что? Перечить? – вскипела Аида Иудовна, покрываясь пунцовыми пятнами. – Да знаешь ли ты, кто перед тобой? Я – Аида Иудовна Кривогорбатова! Начальник шестого отделения тайной полиции! Для тебя я здесь – царь и Бог! Как скажу – так и будет. И никто! Ты слышишь? Никто (она забарабанила по столу пальцем) не сможет тебе помочь! Так что давай, не кочевряжься, и ставь свою подпись подобру-поздорову, а потом перепишешь набело своей рукой ещё вот этот донос.

Конфеткин с недоумением приподнял бровь:

– Донос? И на кого же?

– На семерых отпетых мерзавцев: Светозарова, Добронравова, Любомирова, ну, и иже с ними…

– Но я не знаком с этими людьми.

– И что с того? Их все равно повесят. Так что твое доносительство – пустая формальность.

На какое-то мгновение ему почудилось, что её лицо темнеет, и на нем проявляется тонкий змеиный рисунок.

Что это? Игра воображения?

– Ну! Я жду! – нетерпеливо прикрикнула Аида Иудовна.

Конфеткин помотал головой, и рисунок исчез.

– Нет, – сказал он. – Этого я подписывать не стану.

Удушливая волна гнева залила лицо старой ведьмы.

– Станешь! Еще как станешь!

Она растопырила пальцы и злобно сомкнула их в кулак:

– Ты вот где у меня, понял?

Казалось, ее вот-вот хватит апоплексический удар.

Отчего в ней столько ненависти к нему? Ведь он не сделал ей ничего худого.

– Да знаешь ли ты, что ожидает тебя, если ты будешь артачиться? – зашипела госпожа Кривогорбатова, дыша лютой ненавистью. – Сейчас я созову чрезвычайную комиссию из трех человек, и мы приговорим тебя к смертной казни. Потом с тебя сорвут одежды, и станут бичевать! После чего оплюют, унизят и повесят на грудь дощечку, на которой будет написано, что ты опасный преступник, сумасшедший маньяк. Вот так вот мы поступаем с такими смутьянами, как ты! А в заключение, тебя повесят на высокой горе при огромном стечении народа, в назидание другим.

Она впилась в него ледяным взглядом:

– Ну? В последний раз спрашиваю: будешь подписывать?

– Нет.

Старая ведьма нахмурила белесые дуги надбровий.

– Что ж, хорошо. Ты сам избрал свой путь! Сейчас я передам твое дело господину Алле-Базарову, а уж он-то потолкует с тобой по-другому!

– А кто это? – спросил комиссар.

– Как? – изумилась Кривогорбатова. – Ты не знаешь его?

– Нет.

– Ну, так теперь познакомишься с ним! – старая фурия желчно ухмыльнулась. – И уж он-то с тобой миндальничать не станет! Он живо собьет с тебя эту спесь! Узнаешь тогда, что такое дыба и что такое испанские сапоги! А когда до тебя, наконец, дойдет, куда ты попал – станет уже поздно.

– И куда же я попал? – спросил комиссар.

– В созвездие Медузы, вот куда ты попал! В один из ваших отраженных миров! А у нас тут, как видишь, свои законы. И мы не жалуем здесь умников, вроде тебя. А тем более, чужаков, сующих нос, куда не следует. Мы им тут быстро вправляем мозги.

– А куда мне не следует совать свой нос? – уточнил Конфета.

Старая ведьма усмехнулась:

– Ба! Так вот оно что! Так ты, оказывается, воображаешь, будто бы мы сидим тут, сложа руки, и ничего не знаем о тебе? Прекрасно знаем! Как же! Благородный рыцарь Конфеткин, рискуя жизнью, взобрался на небеса, чтобы вернуть маленькой девочке её игрушку! Так? Так… И при этом он наивно полагал, что попадет прямиком в рай! А рая-то, оказывается, и нет! Ха-ха! Вот ведь такая неувязочка вышла! Рай-то, оказывается – всего лишь красивая сказочка для таких простаков, как ты! Так вот, Конфеткин, учти: наши люди повсюду! И снизу, и сверху! И даже в самом раю! Мы способны просочиться сквозь лед и пламень, и никуда от нас не уйти. И даже у самого господа Бога мы достанем тебя, если ты начнёшь рыпаться! Так что у тебя выбор невелик: либо ты начинаешь активно сотрудничать с нами и вливаешься в наши ряды, либо мы уничтожаем тебя! Понятно? Другого пути у тебя нет. Подумай же об этом хорошенько!

– Так тут и думать не о чем, – сдвинул плечами Конфета. – Лучше смерть, чем стать одним из вас.

– Ах, так?! – взвилась Аида Иудовна.

Она зыркнула на него волчьими глазами. Затем обмакнула перо в чернила и что-то раздраженно чиркнула на бланке.

– Ну, парень, ты меня утомил, – сказала старая ведьма, злобно ерзая на стуле. – И у меня нет ни малейшего желания валандаться с таким отъявленным Дон Кихотом, как ты. Сейчас я передам тебя к Митрофану Яновичу, пусть он с тобой канителится, если у него есть охота. Но только не надейся, что мы позволим тебе погибнуть героем. У нас тут всё проще. Он с тобой чуток повозится, а потом мы пристрелим тебя, как бешеную собаку, и кинем на съедение шакалам. Вот так!

Она встала из-за стола и сделала несколько шагов к стоящему за ее левым плечом сейфу. На ней были черные брюки-галифе, заправленные в черные же хромовые сапожки. На голове Аиды Иудовны красовался бархатный берет черного цвета, отменно гармонировавший с черной шелковой блузкой. По-видимому, в шестом отделении господствовала мода на все черное, не без иронии подумал комиссар.

– Тебе уже никогда не вернуться в свой мир! Понятно? – услышал он голос госпожи Кривогорбатовой. – И твоя Оленька никогда и не получит назад своего медвежонка! А сказать, почему?

– Скажи.

– Да потому, что он хранится здесь, вот в этом самом сейфе! Но тебе уже никогда не добраться до него! Хочешь взглянуть на игрушку, на эту тряпичную куклу, ради которой ты пошел на верную смерть?

– А почему нет? – сказал комиссар.

– Ну, что ж, гляди!

Старая ведьма открыла дверцу и извлекла из сейфа плюшевого медвежонка. Он показался комиссару каким-то мертвенным. Словно читая его мысли, госпожа Кривогорбатова зловеще усмехнулась:

– Глупец! Вот он, тот жалкий кусок тряпки, из-за которой ты полез к черту на рога! Какая-то ничтожная игрушка, не имеющая ни малейшей ценности! Ну, кто же назовет тебя после этого умным? Прощай, Конфеткин! Прощай, мой маленький, наивный дурачок!

Она спрятала медвежонка в сейф и позвонила в колокольчик. Вошел офицер в черном.

– В камеру его.

Продолжение 8 Неожиданное спасенье

Текст рассказа

Юрий Илларионович Сомов очень долго не решался на этот шаг, убеждая себя в том, что он может справиться со всем этим и самостоятельно. Да и повседневные хлопоты не отпускали его, затягивая в свой водоворот, и у него всегда находились какие-то предлоги, чтобы отложить это на потом. Но сегодня его припекло так, что он уже не выдержал. Он сел на автобус, доехал до диагностического центра, что на проспекте адмирала Ушакова, вошел в просторный вестибюль этого здания через широкие стеклянные двери и направился к регистратуре.

— Скажите, пожалуйста, а доктор Ноев принимает? – справился он, наклоняясь к окошку. 

 — Да, – сказала девушка, сидевшая по ту сторону прозрачной перегородки. 

— А в каком кабинете?

— В десятом.

 — Можно записаться к нему на прием?

— Он принимает так, без записи.

— Спасибо.  

Сомов двинулся по коридору. Он миновал двери с табличками: «Терапевт», «Хирургия», «Ухо-горло-нос» и возле каждой из них роились многочисленные больные. И только на скамье возле десятого кабинета сидели две женщины уже преклонного возраста и, несколько особняком от них ожидал своей очереди какой-то старичок. 

— К доктору Ноеву Вы крайний будете? – спросил Юрий Илларионович у старичка. 

— Так точно! – бодрым голоском ответил тот.

Лицо у него было приятным, словно подсвеченным изнутри добрыми и ласковыми лучами. Сомов опустился рядом с ним на оббитую коричневым дерматином скамью. Женщины, скользнув по нему равнодушными глазами, продолжали свою беседу. 

— …а я ж такая нервенная, такая нервенная стала! – слезливо жаловалась тучная бабушка в широком темном платье своей соседке. – Прямо ужас какой-то! Вилка на пол упадет – так я вся и вскидываюсь, как будто граната под ногами разорвалась! 

Ясноглазая женщина с лицом доброй феи сочувственно кивала. У нее были гладкие седые волосы, доходившие до плеч. В вырезе строгого темно-синего жакета белела нарядная блузка. 

— И такое состояние, знаете ли… — сетовала бабуля. — Трудно даже и словами описать… Вся какая-то квелая хожу, словно лягушка-квакушка, и никакой радости от жизни нету. Утром проснешься – и глаза открывать не хочется. И зачем живешь на этом свете – сама не знаешь. И так весь день маешься, так маешься, как неприкаянная, ох-ох! И всю-то тебя крутит, мутит… 

— Ничего, доктор Ноев поможет, — обнадежила женщина с лицом доброй феи.

— Дай-то Бог! Дай-то Бог! На него только вся и надежда! На него, милого! – бабуля умильно всхлипнула. — Такой же чуткий, такой внимательный… Святой человек! 

И тут старичок подмигнул Сомову:

— Что, брат, тебя тоже, небось, прикрутило?

Было в его облике что-то простосердечное, вызывающее симпатию. 

— Угу, — угрюмо проронил Сомов.

— Что-то серьезное?

Валерий Илларионович неопределенно сдвинул плечами и повертел пальцами:

— Да так…

Несмотря на свой почтенный возраст, дедушка был подтянут, как юноша. Ясные пепельно-серые глаза светились умом и добротой. Сомов вдруг улыбнулся ему и спросил:

— А Вы сами-то, по какому поводу сюда пришли, дедуля? 

— О! – дедушка взмахнул сухой ладошкой. — У меня, брат ты мой, болезней – хоть отбавляй!

— Да? А по вас и не скажешь…

— И! Это только так кажется. А на самом-то деле, как копнешь поглубже — и чего только во мне нет! 

— И чего же, например? 

—  У-у! Да целый ворох всяких болячек! – дедуля начал загибать пальцы: – И гордыня, и зависть, и злоба, и лукавство… 

Сомов заметил ему с невольной улыбкой:

— Однако же Вы что-то не унываете, а?

— А чего ж унывать-то? Уныние, брат ты мой – это тоже ведь болезнь. И причем довольно скверная. 

— Ну, а как же и не унывать-то, коли болезни допекают? 

— Эк новость – болезни! – отмахнулся его странный собеседник. – Весь мир – это, юнооша, клиника для душевнобольных. И чего же нам теперь, головою об стенки биться? Нет, тут не унывать надобно, а радоваться. 

— Чему?

Разговор становился Сомову, все более интересен. 

— А тому, мил человек, что спасение есть! И мы с тобою излечиться можем! — странный старичок посмотрел на Валерия Илларионовича с затаенной хитринкой: — А унывают-то как раз те, кто мнят себя здоровяками. А как кольнет им чуток в одно деликатное местечко – так они сразу же и в панику! 

— Это что ж… Это… уж не меня ли Вы имеете в виду? – вдруг догадался Сомов.

— А то… Прискакал, как грозовая туча, вот-вот гром грянет! 

— … и читает в твоей душе, словно в открытой книге, — произнесла бабушка умилительным голоском. – Только глянет на тебя – и уже всю наскрозь видит. И рентгена ему даже не надо.

Юрий Илларионович повесил нос… А и впрямь, зачем он сюда прискакал? Это другим была нужна помощь доктора Ноева. А он-то, как раз, на фоне всеобщей деградации, выглядел еще и ничего! 

— Что, брат, тяжело признаваться? – сочувственно кивнул старичок, как бы читая его потаенные мысли.

— В чем?

— Дак, тебе, из погреба, виднее…

Сомов нахмурился:

— То есть, Вы хотите узнать, что меня сюда привело?

— А чего ж узнавать-то? Поди, не на танцы пришел. Коли явился – так, значит, хвори тебя заели. А уж, какие именно – так ты и сам должон знать.

— Злоба, — тихо вымолвил Сомов.

Старичок сочувственно кивнул. 

— Злоба и раздражение, – присовокупил Сомов с какой-то горькой решимостью.

— А на что? 

— Да на все… На всю эту нашу мерзкую жизнь! 

Он нервно почесал за ухом и исподлобья взглянул на старика… И — беспомощно развел руки, силясь выдавить улыбку на невеселом лице:

— Такие вот дела, дедушка… То на жену наору ни с того ни с сего, то на детей накинусь, как коршун… Уж и не знаю, что делать, совсем с катушек слетел… Вы знаете, иной раз так и подмывает взять гранату – да и швырнуть ее в прокуратуру, или в дом какого-нибудь чинуши. А то еще пойти к горисполкому, облить себя бензином, и поджечь…

Старичок опять кивнул – понимающе, без осуждения.

— Уж до чего дошло, — продолжал Сомов таинственным тоном. – Увижу, как по улице едет автомобиль с украинским флажком на капоте – так руки и чешутся взять в руки булыжник и запустить в него, как во вражеский танк.

— Ну, это нормально, — сказал старичок. — После всего того, что под этим флагом натворили… Нормально…

Он не сказал, кто именно натворил, но они поняли другу друга.

— А то еще зацепили меня на рынке два… ну, очень… очень больных человека. Мне б посочувствовать их горю. А я, вместо этого, обругал их матерными словесами, и даже чуть было не кинулся в драку. А как пришел в себя, думаю – Боже! Боже! И что ж я творю! И до того стыдно мне стало…

— Да, слаб человек… Однако и унывать не стоит. 

В этот момент дверь распахнулась, и из кабинета выпорхнул молодой человек спортивного вида. И, словно луч света, блеснул из-за его спины. За ним выглянула медсестра:

— Потапова! 

Со скамьи тяжело поднялась грузная бабушка, сетовавшая на жизнь. Она вошла в кабинет и закрыла за собой дверь.

— А чему же радоваться? – сказал Сомов с усмешкой.

— Как – чему? – лицо старичка осветилось улыбкой. – Да тому, что у тебя есть возможность излечиться, дурья твоя башка! 

— Излечиться? — Сомов придвинулся вплотную к старичку, бросив косой взгляд на старушку в темно-синем жакете. – Да ведь это я только так, по вершкам еще прошелся. А если опуститься на самое дно? Так там, скажу я вам, такие гады водятся… Ой-ей!

— Да? И какие же?

— А всякие. И похоти блудные, и гордыня, и разные праздные мечтания… И много, много еще чего…

— Ох, удивил! – сказал ему старичок, словно малому ребенку. – Эка невидаль – блудные похотения да гордыня! Мне вон уже восьмой десяток пошел – а вся эта дрянь и по сей день копошиться в моей душе.

— А похоть-то, дедушка, похоть-то, вы знаете, такая вонючая, да с грязнотцой, — прикрывая рот ладонью, зашептал в ухо старичку Сомов. —  И в самых гадких, в самых извращенных ее видах! Вот она-то мне как раз ум и застилает, душу-то и манит! Именно вот эта вонь, этот душок адский, смрадный да тягучий. И ничего-то я с этим поделать не могу. Змей наглый воспаляет кровь, лезет в ум и жалит сердце. Оседал, и потешается надо мной, гад. И никуда мне ведь от него не деться. 

— Ну… Оно-то так, — раздумчиво сказал старичок, покачивая головой. — Конечно. Однако коли ты опоясался мечом, да вышел на брань — то бейся, не робей; бежать с поля боя негоже. И, с Божьей помощью, одолеешь врага. 

— Ага! Одолеешь его, как же! Когда он уже все плацдармы захватил. А ты — и пикнуть не смеешь. Да и кому скажешь? Жене? Друзьям? Детям? Стыд-то какой! Вот только вам почему-то все это и поверяю.

— Накипело, значит. 

— Да и как жить на свете, если все сошли с ума? Вы по улицам-то ходите? Телевизор смотрите? Ведь все же осатанели. Все до единого. Весь мир, как Вы верно сказали – это клиника для душевнобольных. А управляют-то ею как раз самые буйно помешанные. И, причем, без всякой даже надежды на выздоровление! Ведь так?

— Ну, так… А тебе что до этого? Ты свой плацдарм блюди. 

— Так как же мне блюсти его, когда вокруг – одни сплошные шизофреники? А врачи-то у нас – самые главные дураки!

— Ну, так ведь по-другому то и быть не может, — рассудительно ответил старичок. — В нашей буче, молодой и кипучей, как раз все права и должны принадлежать именно им.  

— Это отчего же?

— Да ты сам посуди. От чего человек перво-наперво теряет рассудок?

— Ну, от гордыни, конечно. 

— Верно. И уже на нее наматываются весь остальной змеиный клубок.Так?

— Ну, так, — согласился Сомов. 

— И где больше всего кишит этих змей поганых? 

Сомов воздел палец вверх.

— Верно. Как раз там, в самых элитных кругах, среди бомонда блистательного, и обретается наибольшее число педерастов, ворья, да лжецов. А среди комбайнеров и горняков их почти и не видно. А у шахтеров, скажу я тебе, так и вообще не жизнь – а лафа. Вылез себе из забоя, сходил в баню – и снова чистеньким стал. А эти-то, политиканы да хапуги разные, еще пока взберутся на свой шесток, всех так обгадят и сами перемажутся, что ни в какой бане их, сердешных, потом не отмоешь. За версту, от них мертвечиной воняет. Вот и выходит, что миром они управляют, по справедливости. Потому что где власть, гордыня да алчность — там самая погибель и есть. И в таком болоте, какой хош человек повредится рассудком. И потому ты, как рядовой член нашей клиники для сумасшедших, своих руководителей должон понимать и ни в коем разе их не хулить. Ты сам-то умом своим пораскинь. Вот, допустим, какой-нибудь там жирный туз на своей вилле в бассейне с шампанским плескается, а вокруг него голые девы плавают – и что ему от этого, счастье? А душа-то, душа его бессмертная в это время в дерьме лежит!  

— Оригинально! — восхитился Сомов. – Это что же, по-вашему, выходит? Мне еще и пожалеть этих гадюк надо? 

— Во! В самый корень зришь! – обрадовался старичок. – Ведь они-то люди убогие, бессердечные да лживые, лишенные всякой любви. И даже не осознают своего убожества. И как же их не пожалеть? Ты-то, допустим, – в куда лучшем положении!  

— Я? – Сомов с удивлением приставил палец к груди. 

— А то! Вот скажи, захотел бы ты, к примеру, поменяться местами с Соросом?

— Боже упаси! – ужаснулся Сомов.

— О! А он в своей говняной бочке сидит – и доволен. Разглядеть свои болячки — это, скажу я тебе, большое дело! Сколько мертвецов в нашем городе обитает, а? А на прием-то к доктору пришли только лишь мы. 

Сомов хотел ответить старичку, но тут дверь открылась, и из кабинета вышла Потапова. Морщины на ее лице как бы разгладились, и она словно помолодела на десять лет. 

— Сомов! Проходите! – сказал медсестра, выглядывая в дверь.

Юрий Илларионович поднялся со скамьи. Он хотел было объяснить ей, что впереди него еще два человека, но старичок сказал ему:

— Иди, иди, коли зовет. Не мешкай! 

Сомов, и сам не зная, почему, поклонился старичку и пошел к врачу, гадая, откуда тот знает его фамилию?