Анабела поздравил себя с успехом.

Как мудро и как дальновидно он, однако, поступил! Ведь можно же было отправить этого русского отрока в Киев – и пусть бы там с ним валандались, выясняя, кто он таков.

Но он-то понимал, что эта деревенщина на героя из Чаши Слёз – ну, никак не тянет.  Слишком уж он был простоват для мессии. А вот тот, другой, в куньей шапке и сафьяновых сапогах – о! это уже птица совсем иного полёта! Понятно, что сия волшебная штука принадлежала ему, а вовсе не этому хуторскому дурачку. С её помощью герой из Чаши Слёз сообщался с какими-то своими сообщниками. А, поскольку сейчас он лишён этой связи, взять его будет куда как проще. Теперь главное – напасть на его след, а уж тогда-то он закинет бреденёк и пошире – да так, что ни одна рыбёшка мимо не проскочит. Однако действовать следует с умом, не поднимая лишнего шума, дабы не спугнуть такого налима.

Рассудив таким образом, Анабела решил, что в данной ситуации разумнее всего отправить Вакулу к бабушке Арине на хутор близ Диканьки. Пусть ланцепупы там всё разнюхают – и в особенности насчёт того, в куньей шапке и сафьяновых сапогах. А уж потом он возьмется за дело!

На следующее утро от причала отвалила лодка. В ней было четверо: трое ланцепупов (двое на корме, и один – на веслах) и впереди – Конфеткин со связанными руками. Он указывал путь.

Утро выдалось туманное и они пошли вверх по течению реки. В утренней тишине слышался мерный скрип уключин. Время от времени гребцы сменяли друг друга, и лодка легкой тенью скользила по воде.

От реки поднимался молочно-белый пар: протяни руку, и пальцев уже не видать. Конфеткин раздумывал, не провернуть ли ему этот фокус-покус: прыгнуть за борт – и ищи-свищи его в таком тумане. (Ведь плавал он, как утка!)

Но, во-первых, у него были связаны руки… и, во-вторых, вода была чересчур холодна…

Через некоторое время туман рассеялся и заблестело солнышко. По берегам застыли плакучие ивы и вербы. Воздух был свеж и приятен. Стальная гладь реки отражала кроны деревьев, как в зеркале. Путешествовать по реке таким чудесным деньком (в особенности, когда на веслах сидят другие) – одно удовольствие.

Увидев за песчаной косой какой-то рукав, Конфеткин велел ланцепупам править туда. Этот рукав привел их в большое озеро, и на нём было очень много водяных орехов и лилий.

Из озера выходило несколько проток, и Конфеткин выбрал наугад на одну из них. По ней они шли до тех пор, пока не начало смеркаться. Еще немного потянуть кота за хвост, размышлял комиссар, и они причалят к берегу, чтобы поужинать и переночевать. А там… Кто знает, какие возможности могут ему потом представиться?

Солнце погружалось за линию горизонта, и его лучи пронизывали пушистые барашки облаков, раскрашивая их в пурпурные оттенки. Выйдя из протоки, они попали ещё в одно озеро. По берегам его стояли камыши, а посреди тёмных вод чернел остров – словно спина огромной черепахи. На этом острове стоял терем, окруженный высоким частоколом, и в его окнах золотились огоньки.

Отсюда, по уверениям Конфеткина, до хутора близ Диканьки было уже рукой подать. Хотя, конечно, можно заночевать и на берегу, а уже утром, со свежими силами, плыть дальше. Это – на их усмотрение. Его дело – указывать путь.

– А что это за терем там, на острове? – спросил у него один из ланцепупов – тот, что был за главного.

– А я почём знаю? – пожал плечами комиссар. – Я ни разу на нём не высаживался, всегда старался обойти стороной. 

– Почему?

– Да всякое люди болтают…

– И что же именно?

Конфеткин напряг воображение:

– Ну, поговаривают… – начал он как бы с некоторою даже неохотой, – что по ночам туда слетается всякая нечисть – ведьмы, упыри и всякое такое. Ну, вы понимаете, о чём я. Прилетают по-разному. Кто на кошках, кто на змеях, кто на борове или там на волке. Кому как нравится. Ночные всадницы, например, на метлах прибывают и, причём абсолютно голые и с распущенными волосами. А козлоногие сатиры – так те всё больше на свиньях летят. И справляют они тут свои шабаши при луне, и предаются всяким гульбищам. А потом ведьмы стирают загрязнённое бельё в озере и развешивают его на белых облаках, а людям кажется, что это туман висит. Ну и, ясень пень, кровь человеческую пьют. Какой же шабаш без человеческих жертвоприношений?  Я, конечно, всем этим байкам не верю…

– А ланцепупов они тоже в жертву приносят? – перебил старший из команды человекомуравьёв.

– А какая им разница… Им что человек, что ланцепуп – хватают всех без разбору, кто под руку подвернётся.

Посовещавшись, ланцепупы приняли решение плыть дальше, не останавливаясь на острове. Но то, что произошло далее, превзошло даже самые буйные фантазии комиссара Конфеткина.

Когда лодка поравнялась с островом, над нею вдруг закружили какие-то диковинные существа. Они имели человеческие облик, и из их лопаток выходили удлиненные крылья – золотистые, полупрозрачные, с крупным геометрическим рисунком.

Летающие люди спикировали на лодку, двое из них подхватили Конфеткина под руки, подняли в воздух и понесли в сторону острова. Испуганные ланцепупы не оказали им никакого сопротивления. Налётчики перенесли Конфеткина через частокол, опустили на землю и его обступили какие-то двуногие существа. Похоже, это тоже были человекомуравьи, но только какой-то другой, еще не виданной им расы.

Комиссар Конфеткин смотрел на них во все глаза.

Те, что захватили его в Васильках, были рыжеватыми крепышами, приземистыми и чуток сутулыми, с хорошо развитыми челюстями – одним словом, мужланы. Эти же – утонченные и ростом повыше. Тела – мускулистые, поджарые, цвета потемневшей меди или янтаря. Одеты весьма красиво, пожалуй, что даже и шиком, как французские мушкетеры: в изумрудные и золотистые кафтаны, перетянутые цветными кушаками и в штаны свободного покроя, заправленные в ботфорты. Некоторые были с крыльями, а иные – нет.

Глядя на смуглые лица этих существ, Конфеткину почему-то подумалось: эбеновые люди!

Какой-то тип поднес фонарь к его лицу.

– Вроде как соколот… – произнес он задумчивым тоном.

– Ну, – обронил другой.

– И откуда он только взялся в наших краях?

– А я знаю? – сказал один из тех, что спикировал на комиссара. – Сидим мы с Бобом на вербе, когда глядь, плывут мимо нас рыжие ланцепупы. И у них в лодке – этот малец. Ну, мы его – цап-царап!

Конфеткина разглядывали как мартышку в зверинце. Потом повели в терем. По широкой лестнице они взошли на второй этаж и остановились у двери в довольно уютном коридоре. Тот, что сидел с Бобом на вербе, постучался, открыл дверь и скрылся за нею. Затем он высунул голову из дверного проема и махнул рукой:

– Давай!

Комиссара подтолкнули в спину, и он вошёл в просторную светлицу. Она была убрана с восточной роскошью, словно сераль османского падишаха: стены и пол утопали в дорогих коврах, и на окнах висели кружевные занавеси, а в вазах благоухали нежные цветы. Струили шафранный свет восковые свечи в изящных канделябрах, на туалетном столике стояли прекрасные статуэтки и различные безделки. Но самой яркой жемчужиной в этом дивном чертоге покоя и неги была, безусловно, женщина необычайной красоты.

Она восседала на малиновых подушках широкого и уютного трона – высокая, статная, полногрудая, и ее прекрасную фигуру облекало великолепное платье из зелёного панбархата с глубоким декольте. На горделиво поднятой голове сияла корона, увенчанная драгоценными каменьями. Густые темно-каштановые волосы были приподняты к затылку, и с висков ниспадали косички, оттеняя нежный овал белокожего лица.

За спиной этой красавицы, между двух янтарных пилястр, испещренных рисунками человекомуравьев и какими-то письменами, висело чеканное колесо из червленого золота, и в его центре пылало стилизованное солнце, а по ободу были разбрызганы копья лучей.

На фоне этого солнцеликого колеса женщина казалась богиней. Она была вдвое крупней самого рослого ланцепупа и излучала такие флюиды женского обаяния, что даже и такой непробиваемый пень, каковым был Конфеткин в отношении представительниц женского пола, оказался несколько смущен.

Кроме этой писаной красавицы в горнице находилось и еще несколько нарядно разодетых ланцепупов. Один из них стоял подле трона с дощечкой для письма в почтительной позе царедворца.

Женщина посмотрела на Конфеткина с доброжелательной улыбкой, потом перевела взгляд на письмоводителя и спросила у него грудным певучим голоском, очевидно, продолжая начатый разговор:

– Так сколько же их всего получается?

– Двенадцать, – ответил писец. – Как и всегда.

– Хорошо, – кивнула царица. – Однако Йорика вычеркни, по-моему, он начал отлынивать от работы, как тебе кажется? А Боба и Гарика внеси и поставь во главе списка. Этих нам следует поощрить. Пусть первым идёт Боб, потом Гарик, а за ним остальные.

– Слушаю и повинуюсь, – сказал человек с дощечкой.

– Ступай.

Царедворец попятился к двери, а женщина вновь одарила Конфеткина ласковым взглядом.

– Мир и покой тебе, о, юноша. Ты кто?

Конфеткин решил придерживаться прежней легенды:

– Вакула.

– Не бойся, о, Вакула, – произнесла царица певучим голосом. – Никто тебя здесь не обидит. Оставь же все свои треволнения и заботы за порогом этого чертога. Тут – обитель отдохновения и утонченных наслаждений, венец всех благ, которые только может возжелать на этом свете смертное живое существо. Сейчас ты омоешься от дорожной грязи и разделишь со мною мою вечернюю трапезу, а затем поведаешь мне свою историю о том, кто ты и как попал в наши края.

Она хлопнула в ладоши:

– Развязать Вакуле руки! Отвести его в баню и выдать ему самые красивые и мягкие одежды.

В мгновение ока, Конфеткин был освобожден от пут. Он потер затекшие кисти. Сопровождаемый целым роем прислужников, он спустился на первый этаж, где находилась баня. В ней оказалось все нужное для мытья: медные рукомойники, тазики и чаны, наполненные водой.

Кое-кто из этих парней вознамерился было помочь ему помыться, но он с негодованием отверг их банные услуги: еще чего!

Оставив принесенную одежду в предбаннике, эбеновые люди удалились, Конфеткин запер за ними дверь и лишь после этой предосторожности приступил к водным процедурам.

Из бани он вышел окрылённый. Теперь на нем был бархатный халат густо-зеленого цвета, расшитый золотистым и чёрным орнаментом, и его гибкую талию обнимал широкий чёрный же пояс с рубиновыми бляшками. Серые штаны были заменены на кумачовые шальвары, а на голове красовалась изумрудная тюбетейка с желтой каймой; ноги покоились в бежевых сафьяновых тапках с высоко поднятым и отогнутом назад мыском.   

В сопровождении слуг, комиссар Конфеткин поднялся в трапезную. Размерами она была с теннисный корт. На задней стене висел прекрасный гобелен с изображением царицы, возлежащей на подушках с поднятой чашей в руке и пирующих с нею эбеновых ланцепупов. К этому-то гобелену был придвинут диван – и, причем, такого размера, что на нём можно было улечься как в длину, так и в ширину. К дивану (на одном уровне с ним) был приставлен полированный столик из чёрного дерева, и по его торцам шла инкрустация из золотых накладок. На столешнице стояла чёрная статуэтка царицы, были расставлены блюда с разнообразными кушаньями, а также кувшин и два кубка.

Ровным светом горели свечи в золотых канделябрах, и в воздухе плавали ароматы воскуряемых благовоний. Царица возлежала на диване в изнеженной позе, опираясь локтем на малиновую подушку и благоухая нежнее всех земных ладанок и цветов.

– О, Вакула! – произнесла она, увидев входящего комиссара и простирая руку к столу. – Отведай со мной этих кушаний.

Словно китайский мандарин, или некий сказочный падишах из тысячи и одной ночи, проследовал Конфеткин к дивану и опустился на сиденье сбоку столика. Женщина мягко улыбнулась ему.

– Нет, нет! – сказала она. – Твое место здесь – у моего сердца, – она похлопала ладошкой рядом собой. – Ведь ты – мой гость.

– А вы кто? – спросил Конфеткин.

– Госпожа Бебиана, – она одарила его очаровательной улыбкой. – Ну? Что же ты медлишь, о, Вакула? Уж не испугался ли ты меня?

Конфеткин вздохнул: не в его обычаях было разлеживаться во время еды, подобно некоему сибариту. Но, дабы не обижать своим отказом хозяйку дома, он взобрался на диван с ногами и возлег около нее.

Ах, недаром он медлил! Чуяло, чуяло его сердце ловушку!

От Бебианы исходил такой дразнящий аромат, он так будоражил его кровь! грудь бесстрашного комиссара стеснилась, а голова поплыла куда-то набекрень в сладостном тумане.

– Ну, что же ты не ешь ничего, о, Вакула? – донеслось до него как бы откуда-то извне. – Или эти яства не хороши? Быть может, ты хочешь прохладить свои уста веселящим напитком из душистых гроздьев винограда?

Бебиана протянула руку к кувшину, но Конфеткин вскинул ладонь, заграждая свои уста:

– Нет, нет! Я не пью вина, о, госпожа Бебиана!

– А что же ты пьешь?

– Ну… Всякое… Чай. Компот. Клюквенный сок, например. И вообще различные соки.

Бебиана хлопнула в ладоши:

– Клюквенный сок моему гостю Вакуле!

Одна из занавесей раздвинулась, и появился какой-то тип с кувшинчиком сока и полотенцем через руку. Он наполнил кубок Конфеткина клюквенным соком, поставил кувшин на стол и молча удалился.

Сказать по совести, комиссар давно уже чувствовал зверский аппетит: ведь он не ел с самого утра. Он протянул руку к огурцу… Потом нацелился на баранью ножку (она лежала на блюде со свежей зеленью).

Конфеткин уплетал за обе щеки всякую вкуснятину, когда царица сказала ему:

– О, Вакула! Не хочешь ли ты усладить свой слух песней моего менестреля?

Конфеткин сдвинул плечами, пережевывая пищу. Он не был меломаном, из числа тех, что даже и в сортир ходят с наушниками в ушах. Однако же и против хорошей песенки не имел ничего против.

Расценив жест Конфеткина, как знак согласия, госпожа Бебиана возгласила: «Музыка!» Занавески раздвинулись, и оттуда вышел длинноволосый субъект с томным лицом и каким-то рогатым струнным инструментом. (Похоже, на такой штуковине играл Орфей, припомнилось Конфеткину). Менестрель стал перебирать струны кифары, извлекая из нее мелодичные звуки (теперь он вспомнил и название этого инструмента – кифара!) и запел печальным голосом, не лишенным, впрочем, и некоторой приятности:

В подлунном мире воссиял твой лучезарный лик.

В сердцах угрюмых и пустых пожар любви возник.

О, как отрадно воспылать в огне слепой любви!

Нас ядом сладким ты своим, царица, отрави!

Рабы твои! Тобой больны! Копьем очей пронзай!

Плетьми страстей, плетьми любви, царица, истязай.

Дальше шла тягомотина всё в том же роде: душещипательные стишата, слезливая мелодия, и перед комиссаром Конфеткиным как бы возник образ Пьеро номер два. (И откуда только берутся на белом свете такие сентиментальные парни?) Конфеткину были больше по душе песни солнечные, звонкие – жизнеутверждающего плана. Например, такие:

А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!

Веселый ветер, веселый ветер!

Моря и горы ты обшарил все на свете

И все на свете песенки слыхал.

Впрочем, как человек благовоспитанный, он не подавал виду, что вся эта лирика мало его трогает.

За десертом (клюквенный сок и малиновый пирог с вареньем) были поданы фрукты: сливы, груши, а также виноград. Менестрель всё это время наяривал на кифаре и мурлыкал свои страдальческие куплетики. (И когда он только угомониться?)

После ужина этот тип с кифарой, наконец, убрался восвояси, Конфеткину принесли умывальницу, он омыл руки, и госпожа Бебиана сказала ему:

– А теперь поведай мне, о, Вакула, свою историю. Расскажи, как ты попал на наше озеро.

Конфеткин почесал за ухом и отправился в сказочное путешествие по волнам своей фантазии.

– Ну… В общем, дело было так…

И он стал наворачивать ей про бабушку Арину, и про её вещий сон и про её сына, Никиту Кожемяку, который якобы жил в Васильках, к которому он поплыл на лодке из хутора близ Диканьки, и обо всем том, что произошло с ним после этого. Он размяк после сытного ужина и был в ударе. Его выдумка оказалась такой складной, что к концу своей речи он уже и сам почти уверовал в неё. Надо ли говорить, что госпожа Бебиана внимала его байкам с огромным интересом. Уже под самый занавес (сам не зная, зачем) он – возьми, да и расскажи ей сказку о рыбаке и рыбке, якобы слышанную им от своей бабушки Арины Родионовны в глубоком детстве, когда она качала его в люльке, подвязанной к потолку их старой хаты. Бебиана была в восторге!

– О, Вакула! ­– воскликнула она. – Не желаешь ли ты войти ко мне на ложе наслаждений?

Комиссар покраснел.

– О! – сказала Бебиана, округляя свои прекрасные глаза. – Так тебе еще, наверное, не ведомо, что это значит – женщина на ложе любви?

Он помрачнел и потупился.

– Ах, как это славно! – госпожа Бебиана рассмеялась мелким серебристым смехом. Потом, склонив голову набок, лукаво спросила: – Так, значит, ты еще девственник, а?

– И что с того? – набычился комиссар, чувствуя, как его щеки начинает заливать жаркий румянец.

– Ах, Вакула, мальчик ты мой! Ты так мил… –  госпожа Бебиана смотрела на него, как кошка на мышку. – Позволь мне похитить твою невинность, и я подарю тебе такие наслаждения, каких ты не испытывал никогда в жизни.

– Мне это ни к чему, – отрезал Конфеткин.

– Но ты мой гость! И я хочу тебе услужить. А что может быть желанней для любого ланцепупа, как не женщина на ложе любви?  Это же – предел всех его мечтаний, всех устремлений!

– Но я не ланцепуп, – возразил ей Конфеткин. – Я человек!

– Ах, Вакула, милый мой! – убеждала его царица. – Взгляни же на меня! Разве я не хороша даже и для любого человека? И разве ты не достиг того возраста, когда начинают волновать женские прелести? Да знаешь ли ты, сколько моих поданных грезят мною днем и ночью, не находя себе покоя от тоски? Сколько их готово пойти в огонь и в воду за одно лишь мгновение, проведенное со мною? Но сегодня я велю не допускать к себе никого. Ты, лишь только ты один будешь таять в моих нежных объятиях, изнывая от чувственных восторгов.

– А, может, не стоит? – воспротивился Конфеткин.

Казалось, госпожа Бебиана не верит своим ушам:

– Но почему? Ты что же, боишься меня?

– Да.

– Но отчего?

Конфеткин по-мальчишески угловато вскинул плечи:

– Не знаю. Боюсь и все.

Царица смотрела на него бездонными синими очами, и на её устах блуждала лукавая улыбка. Было ясно, что она, со всеми этими своими амурными делами, его в покое не оставит.

– Ладно, Вакула, – улыбнулась царица. –  Сегодня у тебя был трудный день, иди почивай. А завтра мы попробуем совместными усилиями преодолеть твою робость.

Продолжение 21. Знамение

Комиссар Конфеткин сидел в одиночной камере, ожидая очередного допроса. А в том, что его вызовут опять, сомневаться не приходилось – слишком уж далеко зашла игра, и просто так от него теперь не отстанут. И, значит, ему придётся сделать свой ход.

Он всё обдумал и, как казалось ему, рассчитал правильно. Но кто знает, что замышляла эта чёртова кукла? И клюнет ли она на его наживку?

Должна, должна клюнуть, думалось Конфеткину. А если нет?

Воздух в кутузке стоял спертый, заплесневелый, как в погребе. Да он и находился в каком-то полуподвале. Под потолком, впрочем, виднелось небольшое оконце, забранное решетками, и через него скупо сочится бледный утренний свет, но небо в него всё равно не увидишь. Очевидно, камера была в цокольном этаже, и её интерьер был выдержан в стиле минимализма: у каменной стены – лежак, в углу – параша. Вот, собственно, и вся нехитрая обстановка его нынешних апартаментов.

В эту темницу он был переведён из общего барака, и на следующее же утро его повели на допрос. Темничный страж – дядька с опухшим, нездорового цвета лицом и оттопыренными ушами, повёл его куда-то вверх по узким переходам. Они прошли два лестничных марша и попали в просторный коридор, проследовали по нему к огромным дверям с причудливой резьбой, и, наконец, очутились в зале поистине колоссальных размеров.

Впрочем, иначе и быть не могло. Если учесть габариты той лощенной куклы, что царственно восседала на золочёном стуле за столом такой высоты, что Конфеткину на него можно было бы запрыгнуть, лишь вооружившись шестом.

Этот великан был не кем иным, как подголемом Анабелой – тем самым великаном с фарфоровым лицом, что привел в ступор двух ланцепупов – Ланца и Пупа, когда те конвоировали подозрительного отрока (то бишь Конфеткина) к ланцепупоголему Лори. Вблизи это существо выглядело ещё более устрашающе, и не потому вовсе, что своей мощью оно не уступало и слону, или же имело такой уж свирепый вид. Напротив, черты его лица были женственны, уста и очи искусно подведены, а щёки нарумянены. Длинное платье из мягкой ткани, подбитое широкой красно-белой каймой и одетый поверх него синий фартук, усеянный золотистыми крестиками и окаймленный лимонным бордюром – всё это сидело на нём довольно красиво, и это создание, пожалуй, могло бы показаться и приятным, если бы от него не исходило нечто зловещее и не веяло такой гордыней.

Кукла шевельнула пальцем, давая знак темничному стражу, и тот приставил к столу лестницу, лежавшую у стены. Страж кивнул на неё Конфеткину, тот взобрался наверх, сделал несколько шагов вперед и оказался в центре стола. В витражные окна пробивался мутный свет, и кукла пристально смотрела на комиссара своим сверлящим взглядом, как бы пытаясь проникнуть в самую глубину его души. Чуть поодаль сидел на невысоком подиуме обладатель гусиных перьев. Анабела разомкнул уста и произнес шелестящим голосом:

– Кто таков будешь?

– Вакула.

– Где живешь?

– На хуторе.

– На каком хуторе?

– Близ Диканьки.

– Где это?

– Так это… того… я же говорю вам, что близ Диканьки.

Этот допрос, пожалуй, был самым сложным. Он не продумал ещё своей линии поведения, и говорил первое, что ему взбредёт в голову.

– С кем ты живешь?

– С бабушкой Ариной, – сымпровизировал Конфеткин.   

– А почему не с матерью?

– Она утонула.

– А отец?

– Медведь задрал.

Позже, анализируя свои реплики, он пришёл к выводу, что кто-то неведомый как бы вкладывал их ему в уста.

– А что ты делал на реке?

– Рыбу ловил.

– И где же твой улов?

– Так не клевало ж ничего, дядя.

– А где твои уды?

– В лодке остались.

– Врешь! – воскликнула кукла. – В твоей лодке удочек не нашли!

Конфеткин затрепетал, как осиновый лист:

– Так украли же, наверно…

– Допустим. Но при тебе был обнаружен меч! Что скажешь на это? Бунтовать вздумал против могучего и всесильного чародея Гарольда Ланцепупа?

– Ну, что вы, что вы! – запротестовал Конфеткин. – У меня и в мыслях такого не было.

– Тогда зачем же он тебе тогда?

– Защищаться.

– От кого?

– Ну, мало ли…

– А разве тебе неведомо, что соколотам запрещено носить мечи?

Конфеткин понурился – как школьник, разбивший мячом окно в классе и теперь уличенный в этом строгим учителем.

– Ладно, с этим мы ещё разберемся позже, – сказал Анабела. – А сейчас скажи-ка мне вот что: зачем ты приплыл в Васильки?

Конфеткин стал на лету сочинять байку:

– Так тут же мой дядя живет. И бабушка Арина мне и говорит: Вакула, деточка моя милая, нынче ночью мне приснился мой сыночек, Никитка. И такой он печальный, да такой болезный. И говорит мне Никитушка: видно, смерть моя приходит, матушка, и так мне напоследок ушицы отведать хочется. А по щеке-то у него слеза ползет. И бает мне бабушка Арина: бери, мол, Вакулушка, отцову лодку, да плыви прямехонько в Васильки, к своему дяде Никите. Да возьми с собою уды отцовы: может быть, рыбку каку-никаку на реке поймаш, да моему Никитушке ушицы сваришь… коли жив ещё…

Анабеле было ведомо об этой диковинной способности людей видеть различные видения во время сна. Но что это такое он, как и прочие подголемы, не знал, а проявлять свое неведение перед этим мальчишкой ему не хотелось.

Он сказал:

– Хорошо. А почему же она тогда сама не поплыла с тобой? Чай, сын её?

– Так ведь слепая же она, – не моргнув глазом, сочинил Конфеткин. – Куда ей плыть? И так по земле еле ходит.

«Слепая – а сны видит!» – подумал Анабела. Как такое возможно?

Он испытующе посмотрел на заключенного:

– А где живет твой дядя?

Вот тут-то комиссару и пригодились разговоры, подслушанные им в бараке.

– Так на Овражной. Мне бабушка Арина так и говорит: ты там спытай, на Овражной улице, Никиту-кожемяку – тебе его хату всякий покажет.

Он чувствовал, что его байка не вызывает у подголема большого доверия, но лучшей у него не было.

– А почему ты стал убегать от Ланца и Пупа, коли чист?

– Так уж больно забоялся их. Шибко они грозные…

Этот ответ показался Анабеле убедительным.

– А не врешь ли ты все это, а? – тем не менее, спросил он. – Учти, мы всё это проверим.

– Конечно! Проверяйте! – комиссар приложил руку к груди, простодушно округляя глаза. – И вы увидите тогда, что я говорю вам чистую правду!

– Ладно… А сейчас ответь мне на такой вопрос… Но гляди, не виляй. Иначе я отдам тебя истязателям. И, поверь мне, на дыбе ты сознаешься во всём. Так что лучше сразу говори все, как есть. Это понятно?

– Да.

– Замечательно, – сказал Анабела. Он сунул руку за белый с чёрными полосами кушак, схваченный у пояса узлом с длинными концами, и вынул оттуда смартфон. – Что это такое? 

Конфеткин сдвинул плечами:

– Не знаю.

– Вот как? – Анабела не спускал с него лучистых очей. – Но эту вещь нашли в твоём кармане. Разве не так?

– Так.

– И ты не можешь сказать, что это такое?

– Нет.

– Выходит, ты ведаешь даже, что лежит у тебя в кармане, а?

– Так я же эту штуку нашёл, – пояснил комиссар.

– Где нашёл?

– В лесу.

– А где это было, ты показать можешь?

– Конечно! – с готовностью сказал Конфеткин.

Обладатель перьев старательно записывал его показания.

Минуло три недели. За это время его вызывали на допросы множество раз, и он неукоснительно следовал своей легенде. Постепенно она обрастала множеством подробностей, как кость мясом. Дабы оживить сюжет, он вкраплял в свои байки некоторые пикантные подробности, без зазрения совести плагиируя их у Гоголя из его «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Все его показания тщательно проверяли, и в результате этих проверок было установлено:

На улице Овражной действительно проживали Никиты – причем, аж целых три, и среди них – один Кожемяка. Однако побеседовать с последним не удалось, поскольку он недавно скончался после болезни. Это косвенным образом подтверждало слова узника о вещем сне бабушки Арины, однако же саму бабушку Арину найти пока не удавалось, хотя усилий для к этому было приложено немало.

В результате поисков, предпринятых ланцепупами Анабелы, удалось выявить аж целых три Диканьки, расположенных вблизи водных артерий, по которым можно было бы приплыть в Васильки, и в них обнаружено семь бабушек Арин. Две из них были слепы, как кроты, а одна видела плохо. Все бабушки Арины пошли в отказ – ни одна не захотела признавать Вакулу своим внуком.

Повторные допросы Ланца и Пупа тоже не принесли ничего нового, напротив, еще больше запутали дело. Теперь они уже не могли с уверенностью сказать, была ли в лодке удочка, или нет. И, следовательно, не могли ни опровергнуть, ни подтвердить слова заключённого Вакулы о том, что он намеревался поудить на реке рыбу для своего дяди.

Да и был ли этот парень Вакулой? Ведь это имя было известно только из его собственных слов…

А между тем все приметы, данные в ориентировке на преступника, совпадали: и возраст, и меч, и то, что он приплыл по реке с той самой стороны, где (предположительно) могла находиться Чаша Слез.

Раскроешь такое дельце – и грудь в орденах. И, глядишь, тебя заберут из этой дыры в стольный град Киев, ко двору самого Гарольда Ланцепупа! И уж там открываются такие перспективы…

Анабела вертел на допросах Вакулу и так, и эдак, пытаясь сбить его с толку, поймать его на противоречиях и – расколоть. Но тот либо говорил правду, либо был слишком уж умён:

– Так ты продолжаешь утверждать, что внук бабушки Арины?

– Ну, да… А кто же еще?

– И твоя мать – Солоха?

– Солоха, – кивал Конфеткин.

– Врешь! – гремел Анабела, не сводя с него хрустального взгляда. – Ни одна бабушка Арина в радиусе пятидесяти верст – ни слепая, ни косая, ни хромая – не признала тебя своим внуком! И ни о какой Солохе никто и слыхом не слыхал!

Конфеткин лишь сдвигал плечами.

– Так, может быть, вы плохо искали?

Случалось, Анабела говорил:

– Погоди! Скоро мы доставим сюда всех бабушек Арин, которые только существуют на белом свете, и посмотрим тогда, как ты выкрутишься. Так что запираться бессмысленно. Отвечай по-хорошему: кто ты такой, и с какой целью явился в Васильки?

Или же восклицал, злорадно потирая руки:

– Ага! А в прошлый раз ты говорил мне совсем другое!

– Ничего другого я вам не говорил, – упрямо стоял на своём комиссар, – и говорить не мог, поскольку что всё, что я говорю вам – это чистая правда.

Допросы, допросы… но рано или поздно им придёт конец. В последний раз Анабела дал ясно понять ему это.

– Вот что, Вакула, или кто ты там есть, – заявил он, сверля его льдистыми очами. – Мне надоело валандаться с тобой. Погостил – пора и честь знать. Дело твоё ясное – яснее не бывает, хотя ты и пытался тут умничать. Материалы на тебя собраны, и все улики свидетельствуют против тебя. Отправлю я тебя в Киев, к Гарольду Ланцепупу – пусть он там с тобой разбирается. Это ведь я такой добряк, что выслушивал все твои сказки столько времени, а у волшебника с такими молодчиками, как ты, разговор один: сотворит из тебя свинью – и на вертел.

Поздно вечером Конфеткин лежал на топчане в одиночной камере и размышлял о своем положении. Оно было аховым, следовало срочно придумать какой-то ход. Иначе…

Звякнул замок, в узилище вошёл темничный страж и повёл его на допрос. И вот комиссар стоит на столе перед этой лощенной куклой.

– Радуйся, о, Вакула, – произнёс Анабела со злорадной улыбкой на изящно подкрашенных устах. – Скоро твои очи узрят великого и могучего чародея Гарольда Ланцепупа, и ты удостоишься великой чести быть поданным, в качестве хорошо прожаренной свиньи, ему на обед. Не всякому выпадает такая удача! Но я позаботился о том, чтобы ты сподобился попасть в желудок нашему государю и напитать своей плотью его божественное чрево. Итак, сегодня мы видимся с тобой в последний раз. И если у тебя есть что сказать мне, говори, потому что больше тебе такой возможности уже не представится.

– О, Анабела, – сказал Конфеткин с понурым видом. – Не посылай меня в Киев, потому что, как ты и сам сказал, меня зажарят там на вертеле, обратив в свинью, а мне этого вовсе не хочется. Да и какая тебе будет от того польза?  Ведь я – простой отрок из Хутора близ Диканьки, который приплыл в Васильки проведать своего дядю Никиту Кожемяку, а вовсе не тот герой из Чаши Слёз, которого ищет твой повелитель. И все, что ты можешь вменить мне в вину – так это меч, который я взял с собой единственно для того, чтобы отбиваться им от разных бродяг, которых, как ты, конечно, и сам знаешь, немало шляется на дорогах. И, если только ты не пошлешь меня на верную погибель, я открою тебе нечто важное, о чем помалкивал до сих пор.

– И что же это? – спросил Анабела, прищуривая глаза и насмешливо улыбаясь.

– Это касается одной вещицы. Той самой, что я нашёл в лесу…

Глаза Анабелы загорелись интересом и Конфеткин понял: клюнул! Он повел дальше:

– Должен признаться, что я кое-что от тебя скрыл…

– И что же именно?

– Я не рассказал тебе, при каких обстоятельствах эта вещь была найдена мною. И если ты пообещаешь не посылать меня в Киев…

– Говори, не торгуйся! А там поглядим…

По сочинениям на вольную тему у Конфеткина всегда были одни сплошные пятерки, и он начал живописать:

– Так вот, дело было так… – он сделал паузу, нагнетая таинственность. – Неподалеку от нашего хутора растёт малина, а её этим летом уродило – видимо невидимо. Пошёл я, значит, в лес по ягоды. Захожу в малинник, и собираю себе малину в лукошко… Когда чу! Слышу чьи-то шаги… Я затаился в кустах, раздвигаю ветки, и… 

Конфеткин поднял на Анабелу округленные глаза.

– Ну?

– Выходит на поляну какой-то отрок, – не сводя невинных глаз с подголема, сказал комиссар. – Кафтан на нём алый, сапоги сафьяновые, а на голове – шапка из куницы. А на боку меч булатный висит. Явно не из нашенских. Я таких бояр раньше и во сне даже не видывал. Когда слышу, музыка какая-то чудная заиграла, и под эту мелодию кто-то песенку поёт. Тут вынимает этот боярин из кармана ту штукенцию, и вижу я, что она вся светится в его руке, как солнце. Тогда он мазнул этак по ней указательным пальцем, и музыка смолкла, а он смотрит в эту хреновину и говорит кому-то. «Кентавр, мол, слушает…» А потом: «Да, да, приплыл нормально, сейчас нахожусь в квадрате Д… Где конкретно? Так у хутора близ Диканьки… ага… да, пока всё идёт тип-топ, ланцепупы меня не обнаружили. Лады, передавай привет Прометею».

И вдруг медведь из малинника как поднимется, да как заревёт. Отрок увидел его – и бежать. А я сижу в кустах – ни жив ни мертв от страха. А боярин тот эту штуку, в которую он говорил, в карман сунуть хотел, да в спешке промазал, и она выпала на землю. Мишка из малинника побежал за ним. А я посидел чуток в кустах, потом вылез, подобрал эту штукенцию, и айда домой.

– А как он выглядел?

– Кто, отрок?

– Ну, не медведь же.

Конфеткин почесал за ухом:

– Ну, видный такой… Большого роста… Плечистый! Волосы русые, длинные, до самых плеч. Глаза голубые… И, кажется – но только я не вполне уверен в этом – родинка на левой щеке…

– С бородой?

– Нет. – Конфеткин отрицательно покачал головой. – Бороды у него не было. Только пушок на скулах, да чуть-чуть чернеют усики над верхней губой.

– Что ты запомнил еще?

– Голос. Такой, знаете ли, басовитый, уверенный в себе голос. Видно, что этот парень из тех, кто привык повелевать.

– Что ж ты раньше об этом молчал?

Конфеткин понурился.

Ясно, подумал Анабела. Не хотел выдавать мессию. Пока не понял, что его отправят к колдуну на вертел. Что ж, его угроза сработала.

– Место, где он потерял эту вещь, показать можешь?

– А как же! – с готовностью воскликнул Конфеткин. – Ведь я там каждый кустик, каждую травинку знаю!

Он услужливо заулыбался. Анабела долго смотрел на узника проницательным взором.

– Ладно. Проверим… – наконец сказал он и погрозил ему пальцем. – Но смотри, Вакула, если только ты водишь меня за нос…

Продолжение 19 Ветер западных перемен