1

Дом № 17 по улице Солнечной похож на раскрытую книгу, в корешке которой находится серая металлическая дверь. 

Около трех часов пополудни из этой двери вышел пожилой человек в очках с тонкой золотистой оправой – Иван Иванович Елагин собственной персоной.

Фигура у него была поджарая, а лицо как у пустынника на древних фресках, проводящего жизнь в посте и молитвенных бдениях – с подковообразным подбородком и высоким лбом мыслителя, увенчанным пространной плешью.

Был солнечный день бабьего лета, и он вышел из своей кельи на седьмом этаже в белой сорочке с короткими рукавами, сандалиях и широких старомодных брюках, подтянутых кожаным ремешком. В руке у него была потертая дерматиновая сумка.

На лавочке у подъезда сидели две «кумушки» – Ольга Викторовна Караваева и Антонина Гавриловна Гопак. Елагин поздоровался с ними и потопал своей дорогой. Ольга Викторовна посмотрела ему вслед и, качнув сухонькой головой, вздохнула:

– О-хо-хо… Совсем мужик подался.

– Да, – протянула Антонина Гавриловна. – Просто смотреть на него жалко. Такой бравый был, а после смерти жены…

Елагин не расслышал этих слов, но он угадал, что женщины судачат о нем. Минут через десять он был уже в Гранде.

В небольшом зале расхаживал охранник в униформе с округлым брюшком и бдительным оком следил за тем, чтобы покупатели не сперли чего-нибудь с лотков. Иван Иванович взял порожнюю тележку и двинулся к стеллажам с продуктами. Он неспешно передвигался вдоль полок, наполняя тележку провизией. Затем проследовал к кассе, рассчитался за покупки, переложил их в потертую сумку, вышел из магазина, обогнул ограждения перед тротуаром и поднялся по сбегающей вниз улице к пешеходному переходу.

В небе плыли пушистые облака, светило ясное ласковое солнышко, и листья на деревьях горели золотом и багрянцем. Машины лились сплошным потоком – одни с холма, а другие им навстречу, отравляя воздух выхлопными газами. Выбрав момент, Иван Иванович пересек улицу тяжелой походкой, дошел до бордюра, и тут сердце его защемило, а на глаза навернулись слезы.

Для того чтобы ступить на тротуар с правого края зебры, ногу следовало поднять довольно высоко, но к корабельной площади бордюр шел под уклон, и тут его высота уменьшалась. По этой причине его жена, когда она еще могла ходить, всегда тянула его влево. А он, по укоренившейся привычке, забирал в правую сторону – потому что так идти было короче, и она, молча, влекла его за собой, ибо уже утратила дар речи. И тогда он следовал за ней, и поднимался на тротуар, и она протягивала ему свои худые дряблые руки, и он вытягивал ее наверх. А потом вел к стоящей неподалеку скамеечке, чтобы она могла отдышаться и передохнуть перед тем, как они продолжат свой путь.

И всё это так живо припомнилось ему сейчас…

Вот и та скамеечка на железном каркасе с прогнившими рейками, на которой они сиживали когда-то – а сейчас её уже нет…  

Он проходил мимо автозаправки, погруженный в свои невеселые думы, когда возле него притормозила золотистая Хонда. Распахнулась дверца, и из машины выглянула его кума, Вика.

– Привет, – сказала она ему и улыбнулась.

Несмотря на то, что ей уже скоро должно было стукнуть пятьдесят лет, она еще сохраняла женскую привлекательность. Похоже, недавняя смерть мужа так и не выбила её из седла.

– Привет, – сказал он.

– Из магазина?

– Ну.

– Подвезти?

– Не стоит. Погодка стоит отличная, пройдусь пешком.

Они поговорили о том, о сем, и она поехала на заправку. Он не знал ещё, что видит её в последний раз, и что жить ей осталось не более двенадцати часов.

2

Виктория Сасс проживала в переулке Клубничном, за высоким кирпичным забором, от ворот которого, по новехонькой коричневой плитке, шел подъезд к гаражу в глубине двора. На фасаде одноэтажного дома под каштановой черепицей торчал глазок камеры наружного наблюдения, а на воротах красовалась табличка, извещавшая о том, что объект находится под охраной.

После работы Виктория обычно просматривала видеозапись с камеры наблюдения: не терлись ли в её отсутствие возле дома какие-нибудь подозрительные типы? Ибо типов, готовых позариться на чужое, в последнее время расплодилось немало.

Вечером, накануне трагедии, ей позвонила старушка-мать, Валентина Федоровна Колбасова, справилась у дочери, как идут её дела и пообещала прийти завтра часам к десяти – присмотреть за домом в ее отсутствие. Утром, в начале восьмого, набрала её номер – чтобы еще разок напомнить дочери, что придет непременно. Но, если положить руку на сердце, ей просто хотелось услышать ее голос.   

Однако Вика трубку не подняла.

Что же случилось? Возможно, она еще спала?

Но Валентина Федоровна прекрасно знала утренний распорядок дочери: подъем в семь часов, затем утренние процедуры, зарядка, легкий завтрак, почистила перышки – и в половине девятого уже за рулем своего авто.

Колбасова выждала минут десять и позвонила снова. Ответа не последовало. Возможно, Вика находилась в ванной? Или вышла во двор? Но когда и её третий звонок оказался безрезультатным – мать ощутила беспокойство.

Ведь выйти из дома дочь не могла: на работу ей к девяти часам, рано было еще. Возможно, что-то с телефоном? Она перезвонила ей на сотовый телефон, однако услышала лишь длинные гудки.

Минут десять или пятнадцать Колбасова пыталась дозвониться до дочери, и на сердце её становилось всё тяжелей: что-то случилось!

Она попыталась отогнать от себя дурные предчувствия: мол, всё это её глупые выдумки. Мало ли по какой причине Вика не берёт трубку?  Но материнское сердце настойчиво било тревогу.

Она оделась и, не позавтракав даже, вышла из дому. Ноги сами принесли её в тихий переулок, где проживала Вика. Вот и её дом.

Сейчас, сейчас она войдёт в него, и увидит свою девочку. И она представила себе, как Вика выйдет ей навстречу, и как улыбнется ей, удивленная её ранним приходом, и как станет отчитывать её за нелепые материнские фантазии…

Валентина Федоровна вставила ключ в замок калитки, однако же, к её удивлению, калитка оказалось не запертой. Она ступила во двор. Собака не выбежала ей навстречу, она отметила это, но не придала значения. Дверь в дом была распахнута настежь.

Почему?

Недоумевая, она поднялась на крылечко и вошла в дом.

Внутри царил беспорядок. Ей бросилось в глаза, что плазменного телевизора на тумбочке нет, ящики серванта выдвинуты, в них явно кто-то рылся, со стеклянных полок исчез хрусталь. На полу валялась пустая бутылка из-под коньяка.

Она заглянула в другие комнаты. Вики не было и там, и повсюду царил ужасный беспорядок.

Что же случилось с дочерью?

Она вышла во двор и подошла к гаражу: гаражные ворота оказались запертыми. Затем зашла за боковую стену гаража, где был разбит цветник на небольшом клочке земли и… увидела ее.

Дочь лежала в луже крови, на цементированной дорожке между цветником и гаражом. На ней был стеганый светло-малиновый халат, одна тапочка держалась на ноге, другая валялись поодаль. На лбу запеклась кровь, а на груди и животе расплылись багровые пятна от колотых ран.

Как она не рухнула в обморок, и что пережила в эти мгновения – одному Богу известно…

В восемь часов двадцать семь минут в дежурной части милиции раздался звонок, и женский голос сообщил, что убита её дочь. Звонившая женщина сообщила адрес, назвала свою фамилию. Прибыла оперативная группа. Осмотрела тело. На цветочной клумбе был найден окровавленный кухонный нож. Немного поодаль валялась швабра, и на её перекладине было обнаружено пятно крови. Пока криминалисты снимали отпечатки пальцев в доме и на возможных орудиях убийства, а также фотографировали мертвое тело и проводили иные следственные мероприятия, приехала следователь: Ильина Ольга Романовна. Это была женщина бальзаковского возраста, с очень хорошей фигурой, одетая в темно-зеленый брючный костюм. У нее было открытое приятное лицо, и от нее исходил тонкий запах парфюма и волнующих женственных флюидов. Встретишь такую женщину на улице – и никогда не подумаешь, что она может работать в милиции.

Ольга Романовна ознакомилась с оперативной обстановкой. Уже прибывший к этому времени врач сообщил ей, что смерть наступила в результате проникающих колотых ран в промежутке от двенадцати часов ночи и до половины второго (точнее он скажет позднее). Выслушав его, Ильина предложила Валентине Федоровне войти в дом, и они уединились на кухне.

Мать убитой женщины сидела за овальным стеклянным столом. Голова у нее плавала, как в тумане и, казалось, она не понимала даже, где находится и что происходит вокруг. Ольга Романовна мягко опустила ладонь на её руку и сочувственно сказала:

    – Я понимаю, у Вас горе. Но мы должны найти тех, кто это сделал. Вы можете отвечать на мои вопросы?

Колбасова сглотнула слюну и кивнула.

– Хорошо. Тогда скажите, каким образом вы обнаружили тело дочери?

– Утром я позвонила ей, – было видно, что слова женщине даются с трудом. –  Но она не отвечала на мои звонки, и я заволновалась.

– И пришли узнать, в чем дело?

– Да.

– У Вас были причины для беспокойства? Ей кто-нибудь угрожал?

– Нет.

– Возможно, её что-то тревожило?

– Нет.

– Вы уверенны в этом?

– Да. Вика никогда ничего от меня не скрывала. Она всегда рассказывала мне обо всем!

При этих словах Колбасова не удержалась и зарыдала. Она уронила голову на руки, скрестив их на столе. Худенькие плечи ее вздрагивали, и редкие седые волосики шевелились за её головой.

Ильина терпеливо ожидала, пока она выплачется. Она не в первый раз видела человеческое горе, но привыкнуть к нему так и не могла.

Ольга Романовна опустила руку на её судорожно вздрагивающие плечи и сказала:

– Успокойтесь, Валентина Федоровна.

Колбасова подняла голову, утерла ладошкой глаза.

– Да, да. Простите…

– Мы можем продолжать?

Колбасова кивнула.

– Итак, вы открыли калитку. Она была заперта?

– Нет, – промолвила старушка. – Я хотела открыть её ключом, но она оказалась уже открытой.

– А дверь в дом?

– Распахнута настежь.

– Были ключи от калитки и дома у кого-нибудь, кроме вас и дочери?

– Нет. Только у меня, и у Вики.

– Припомните. Возможно, вы, или же ваша дочь, давали их кому-нибудь?

– Ну, да… Викочка давала их одной женщине.

– Зачем?

– Ну, понимаете, – пояснила Колбасова, – мой зять перенес два инсульта и лежал, как колода. И за ним требовался постоянный уход. А Викуся бросать работу не хотела, ей надо было как-то дотянуть до пенсии. Вы понимаете? Ведь сейчас работу потерять легко, а найти новую – не так-то просто. Особенно в ее возрасте.

– И эта женщина присматривала за её мужем?

– Да. Но неделю назад Толик умер, Вика похоронила его, а ключи забрала назад. С тех пор я ежедневно приходила к ней, чтоб поддержать её и присмотреть за домом.

– А фамилию этой женщины вы знаете?

– Да. Это Соскина.

– Где она живет?

– Улица Солнечная, 17. На седьмом этаже. Номер квартиры я не помню, но там её все знают.

– Кем работала ваша дочь?

– Главным бухгалтером.

– Где?

– В морском порту.

Ольга Романовна прикрыла веки, стараясь не выдать охватившего её волнения. Теперь дело открывалась перед ней в совсем ином свете. От коллег из управления по борьбе с экономическими преступлениями и коррупцией она знала, что в морском порту проворачиваются махинации на очень крупные суммы. Ребята из УБЭП давно удили рыбу в этом мутном пруду и кое-каких судаков уже держали на крючке. Однако подсекать их было не велено: бандиты, жулики и генералы – все переплелись в одном клубке.

Не связано ли убийство Виктории Сасс с аферами в морском порту? Ведь все платежные документы шли через главбуха. Возможно, она знала нечто такое, что представляло для кого-то опасность? И её решили убрать? А дело обставить так, как будто бы это – банальное ограбление?

Но если это так… если это игры портовой мафии – а, скорее всего, так оно и было – то, какие ходы ей, Ольге Романовне Ильиной, теперь следует предпринять? Тут главное – не ошибиться. Раскрыв это преступление, она окажется на коне. Да только от него веяло чертовски сильным жаром. Смертельным жаром… Как бы не обжечься. Один неверный шаг, и…

– А эта Соскина, о которой вы говорили… – мягко произнесла Ильина. – Наверное, Ваша дочь хорошо знала её, если доверяла ей ключи?

– А! Галка Пьяные Трусы! – по лицу Колбасовой скользнула брезгливая гримаса, и она пренебрежительно махнула сухонькой ладошкой. – Это та ещё сука, прости Господи. Клейма на ней ставить негде. Сколько раз я говорила: Викочка, доченька, послушай меня, дуру старую! Гони ты из дому эту тварь подзаборную. Смотри, подведет она тебя под монастырь. Так это всё Толька, зять мой, настаивал: мол, она моя родственница! Пусть ухаживает за мной!

– А она родственница вашего зятя?

– Какая там родственница! – Старушка плеснула рукой. – Седьмая вода на киселе. Бывшая полюбовница она его, шлюха из шлюх – вот какая она родственница! – Колбасова взглянула на Ильину так, как будто бы собиралась открыть ей великую тайну: – Смотрите! – она подняла палец. – У зятя был дядька. Этот дядька ушел из своей семьи и женился на Шурке Соскиной. А у этой Шурки была дочь Галка, нагулянная ею, невесть от кого. Вот какая она родичка.

– А кем работал зять?

– Да никем. На шее у Вики сидел, Альфонс.

– А раньше?

– Фотографировал на свадьбах. И уж больно падок был до всяких молоденьких курочек. А Галка в то время начинающей шлюхой была. Вот он и начал фотографировать ее голой, во всяких позах. А потом продавал снимки разным типам из-под полы. Я как-то нашла в комоде несколько таких фотографий… Это ж такой срам, такой срам, прости Господи! – Валентина Федоровна перекрестилась. – Век прожила – а такой мерзости не видывала.

– И больше к вам в дом никто не приходил?

– Ну, еще Элеонора заскакивала иной раз вместе с этой сукой, чтобы помочь ей прибраться.

– А это кто?

– Дочка ее. Тоже профура конченная, как и её мамаша.

Ольга Романовна потерла пальцем лоб.

– Скажите, Валентина Федоровна, а дети у вашей дочери есть?

– Нет. Не дал Бог ей деточек.

– А другие родственники, кроме вас?

– Никакого. Одна она у меня была.

Ильина нахмурилась:

– Ладно, давайте посмотрим, какие вещи пропали.

Они поднялись из-за стола. Валентина Федоровна ходила по дому, перечисляла пропавшее имущество, а Ильина записывала в блокнот: «Хрустальная посуда, столовое серебро, плазменный телевизор, ноутбук, ковер, дубленка…»

– А из ювелирных украшений ничего не взято?

– Золотые сережки. Виточка никогда не снимала их с себя.

– Опишите, как они выглядели.

– Ну, такие висюльки, с изумрудными камешками. Очень красивые. А под ними идет ажурный бриллиантовый полумесяц. Я подарила их ей на свадьбу.

– А другие ценности, деньги – все на месте?

– Все ценное Вика хранила в сейфе. А в серванте у нее лежали только небольшие суммы на текущие расходы, но теперь там ничего нет.

– А где сейф?

Он был сокрыт за репродукцией с картины Айвазовского, изображавшей сцену морской баталии.

– Вы знаете шифр кода?

– Нет.

– Ничего, – сказала Ильина, – наши специалисты разберутся…

Она попросила одного из криминалистов принести нож, найденный в цветнике.

– Узнаете этот нож?

Колбасова посмотрела на окровавленный нож с широким длинным лезвием и деревянной ручкой. Он был упакован в целлофановый пакет.

– Да, – выдавила она из себя. – Это нож Вики. Она работала им на кухне.

Ильина дала знак, и вещдок унесли.

Дело казалось крайне запутанным. Если это были грабители – то почему они действовали так глупо: убили хозяйку, даже не попытавшись выяснить у неё, где хранятся деньги? И почему убийство произошло в глубине двора, за гаражом? Что побудило хозяйку выйти ночью на дорожку у цветочной клумбы, прихватив с собой кухонный нож? Вопросы, вопросы…

– Собака во дворе есть?

– Да. Барсик. Но он куда-то исчез. Я как вошла во двор, так и ждала, что он навстречу мне кинется. Но его не было.

– Вас это не удивило?

– Я не подумала об этом. Решила, что он, наверное, где-то на улице загулял.

Возможно, как раз лай Барсика и привлек внимание Виктории Сасс? И она, вооружившись кухонным ножом, вышла во двор и столкнулась там с неизвестными?

Но если это люди из портовой мафии – а Ильина склонялась именно к этой версии – то зачем было наносить женщине столько ножевых ран, каждая из которых была смертельна? При этом и на дверцах серванта, и на бутылке из-под коньяка «Наполеон», которая валялась на полу, и в других местах были оставлены многочисленные отпечатки пальцев. Преступники не стерли их даже с орудий убийств – кухонного ножа и швабры. Всё это выглядело так нелепо, как будто тут орудовали какие-то зеленые сосунки.

Она зацепилась было за эту мысль, но тут же отогнала ее: нет, нет, это маловероятно. Скорее всего, тут – разборки олигархов. Кому-то надо было вывести из игры главбуха, её деньги – это для них пустяки. А весь этот хаос – просто прикрытие, ширма. Надо копать в морском порту!

Тем временем, оперативники обошли соседей, но их опрос оказался пустой тратой времени – никто ничего не видел и не слышал. Ольга Романовна изъяла видеозапись из камеры наблюдения и, покончив с формальностями, уехала в контору.

Она поручила двум сотрудникам прочесать ломбарды и комиссионки – не всплывут ли где-нибудь сережки убитой?

Конечно, она не рассчитывала на успех. Для тех, кто убил Викторию Сасс, было бы сущим безумием продавать сережки, снятые с еще не остывшего трупа. Но – чем черт не шутит?

Записи видеонаблюдения тоже результата не принесли. Их попросту не оказалось. Случайность?

К одиннадцати часам ее вызвали на летучку к начальнику. К этому времени ей уже стало известно, что преступников было трое – их отпечатков не было разве что на потолке. Но в картотеке эти пальчики не значились.

Снова тупик.

Её ребятам удалось открыть сейф. В нём оказались документы на дом, паспорт убитой, свидетельство о смерти мужа. Отдельно лежали 22 тысячи долларов, 4 тысяч евро и 9 тысяч гривен. Бижутерия, лежавшая в позолоченной шкатулочке отдельно, скорее всего, не имела большой цены. Так что и здесь зацепок не было. 

Ильина доложилась начальнику по этому делу. Он спросил, что она намерена предпринять, и она ответила, что, прежде всего, хотела бы пошевелить палкой в морском порту – возможно, там всплывёт что-то интересное. Затем повстречаться с Соскиной и прояснить ситуацию с ключами.

Начальник линию её расследования одобрил, но предупредил:

– Только смотри там, поаккуратнее шевели. А то ведь можно и без палки, и без головы остаться.

Она возвратилась в свой кабинет.

Последние слова шеф произнес как будто в шутку – но в них чувствовалось предостережение: не разевай варежку, гляди, куда ступаешь!

И все-таки, Ольга Романовна решила начать с порта.

Она уже собралась выходить из кабинета, когда зазвонил её мобильный телефон. На связи был Паша, один из двух сотрудников, посланных ею на поиски сережек убитой.

– Есть! – услышала она его взволнованный голос. – Записывайте, Ольга Романовна! Негода Геннадий Яковлевич, 2000 года рождения от рождества Христова, проживает по переулку Овражному, дом №23. Час назад, или около того, принес в ломбард по улице Кутузова сережки. Золотые висюльки. Очень красивые изумруды. Под ними – филигранные полумесяцы. Все сходится, это они.

Неужели удача? И все оказалось так просто? Ей даже не верилось в такой легкий успех.

Она села за компьютер и подключилась к базе данных тех, кто уже попадал им на заметку. Ввела в строку поиска фамилию Негода, и выпало сразу четыре человека. Все они прописаны по адресу: Овражная, №23.

Негода Яков Кузьмич, 1964 года рождения, профессиональный вор-карманник, имеет три судимости, в настоящее время отбывает наказание в лагерях общего режима. Фотография не очень хорошего качества: тощий тип с темным костлявым лицом, лоб узкий, короткие щетинистые волосы, мертвящие угольки глаз…

Негода Ирина Игнатьевна, 1972 года рождения, его законная супруга. Одна судимость. Пырнула ножом собутыльника в пьяной драке. Три года условно – принимая во внимание тот смягчающий её деяние факт, что на момент поножовщины она являлась матерью двух малолетних детей. Ее фотография была немного лучше: огненно-рыжая баба с круглым лицом, усеянным крапинками.  Взгляд тяжелый, угрюмый. Расплывшиеся бедра. Талии, в обычном понимании этого слова, нет.

Отпрыски этой четы.

Негода Геннадий Яковлевич, принесший в ломбард золотые сережки. Имел несколько приводов в милицию за хулиганство и кражу металлолома. Состоит на учете в детской комнате милиции. Достиг совершеннолетия три недели назад, и теперь уже может отвечать за свои деяния по полной программе. Фигура – как и у отца: тощая, поджарая. От матери унаследовал рыжие волосы и веснушки на туго обтянутом кожей костлявом лице. Взгляд хищный, недобрый – молодой волчонок!

Потап Негода, 14 лет. Несмотря на столь юный возраст, уже сподобился сомнительной чести попасть в их картотеку: шарил в чужих дворах и огородах, орудовал на чердаках, воровал телефонные кабели. Одним словом, приобретал навыки, проходил курс молодого бойца. Внешне почти не отличим от брата. 

Через три четверти часа к переулку Овражному подкатил милицейский уазик, и из него вышла оперативная группа – машину оставили за углом, дабы не спугнуть «клиентов». Однако, как выяснилась вскоре, проехать к дому Негоды на автомобиле они все равно бы не смогли: метров через пятьдесят переулок начинал круто сбегать с холма узкой извилистой тропой. С обеих сторон возвышались гнилые покосившиеся заборы, над головами нависали ветви акаций и абрикос, а с левой руки петляла вонючая канава, прорытая помоями и дождевой водой. Идти по этой козьей стежке можно было лишь гуськом, подобно футболистам, выходящим на поле.

Нечетные дома шли по левой стороне переулка, но таблички с номерами вывешивать тут принято не было. И все-таки, оперативники сумели вычислить нужный им дом.

Это была старая покосившаяся мазанка – из тех, что воспевал в своих творениях Тарас Григорьевич Шевченко. Хатка сидела в яме, край её с течением времени обсыпался, и забор, соответственно этому, переносился все дальше на тропу, пока не вылез на её середину. Сооружен он был из разносортных кусков шифера, и это вносило свежую струю в угрюмый пейзаж. С противоположной стороны стояла облезлая хибара с заколоченными окнами, так что в этом месте следовало протискиваться бочком. За шиферным забором теснина обрывалась, и с правой руки взору открывался лысый бугорок, на котором был разбросан всяческий хлам, и росла чахлая травка – когда-то на этом месте стоял дом. А как раз против бугра, между забором из шифера и следующей хатой, словно в бильярдной лузе или же мышиной норе, схоронилась покосившаяся калитка, как бы раненная в левый бок. Из-за забора доносилась брань, уснащенная самой отборной матерщиной. И именно это обстоятельство и убедило сыщиков в том, что они вышли на искомый объект.

Бойцы проверили оружие. Осторожно просочились во двор через кособокую калитку и увидели перед собой открытую настежь дверь в убогую хату. Однако пьяные голоса доносились из сарайчика в глубине двора. Старший команды дал знак – и двое оперативников устремились в открытую дверь, а остальные двинулись к сараю.

Там пировало трое подростков. Они и глазом и не успели мигнуть, как оказались лежащими на полу лицами вниз. Все трое были пьяны в дымину. Двое из них – рыжеволосые братья Негоды, тут и к бабке ходить не надо. Третий – белобрысый шкет какой-то. Ему бы соску еще сосать, а не водку пить…

На следующий день Ольга Романовна докладывала на летучке по делу об убийстве Виктории Сасс.

– Снятые с ушей убитой золотые сережки были сданы в ломбард Негодой Геннадием Яковлевичем, 2000 года рождения, проживающим по адресу переулок Овражный, дом № 23. По указанному адресу обнаружены вещи с квартиры убитой: плазменный телевизор, ноутбук, посуда из хрусталя, женская дубленка и прочее. Отпечатки пальцев на ноже принадлежат Геннадию Негоде, а на швабре – его четырнадцатилетнему брату Потапу. Задержан и третий член банды, такой себе Пушин Тарас Григорьевич, о тринадцати с половиной лет от роду. Его отпечатки пальцев присутствуют на бутылке из-под коньяка «Наполеон», дверцах комода, а также рассеяны по всему дому – как и братьев Негоды. На момент задержания троица находилась в состоянии сильного алкогольного опьянения. На допросах они показали, что проникли во двор Виктории Сасс с целью хищения металлолома. Залаявшую на них собачку огрели камнем и выгнали со двора. На шум вышла хозяйка с ножом в руке и стала на них кричать. Они забежали за гараж, и она последовала за ними. Тогда четырнадцатилетний Потап, в целях самозащиты, как он пояснил, схватил швабру, которая стояла у стены гаража, и ударил ею по голове хозяйку дома. А его старший брат вырвал у женщины кухонный нож и нанес ей пять смертельных ран – тоже, по его словам, в целях самозащиты. После этого троица вошла в дом, распила бутылку коньяка «Наполеон», найденную ими в серванте, забрала плазму, ноутбук, дубленку и скрылась с места преступления. Ночью, в сарайчике у Негоды, пили самогон, отмечая успех своего предприятия. Под утро вспомнили о золотых сережках. Вернулись назад и сняли их с ушей убитой. Заодно прихватили ковер и ещё кое-какие вещички. Золотые сережки Геннадий Негода снес в ломбард, купил водки, сигарет, закуску, после чего троица продолжила банкет. До суда малолетки выпущены на подписку о невыезде, а Геннадий Негода взят под стражу.

Начальник отдела, тихонько постукивая пальцами по столу, задумчиво произнёс:

– Так, говоришь… портовая мафия к этому делу непричастна?

– Никак нет, Владимир Сергеевич. Теперь остается только прояснить эпизод с ключами от дома Виктории Сасс. Наши эксперты установили, что это – дубликат. И сделан он с тех ключей, которые, во время болезни её мужа, находились у Соскиной. Как они попали в руки к этим отморозкам – пока неясно.

– А они что пояснили?

– Двое молчат. А старший Негода, утверждает, что случайно нашёл их у калитки убитой. 

– Врет?

– Конечно. Этот тип якшался с дочерью Соскиной, а также водил дружбу с её сыном. К тому же Элен, так зовут эту девицу, бывала с матерью в доме убитой, и вполне могла быть наводчицей.

Начальник почесал затылок и изрёк:

– Хорошо. Работай.

Криминальная обстановка в их районе была отнюдь не радужной.

На днях были амнистированы толпы уголовников, дабы под эту сурдинку выпустить из тюрьмы бабу-ягу с оранжевой косой, и теперь они терроризировали население. На руках у гопников гуляло множество неучтенного огнестрельного оружия, а лучшие кадры были либо изгнаны из рядов милиции после фашистского путча кастрюлеголовых, либо уволились сами, глядя на весь этот кавардак. Герои майдана совсем охренели от безнаказанности.  Его самого, того и гляди, обольют зеленкой и бросят в мусорный бак…

Владимир Сергеевич поднял палец и дал последнее ценное указание:

– Но не затягивай. Нам некогда топтаться на месте. Сегодня утром трое в масках ограбили гражданку Елизарову. И, представь себе – в том же переулке, что и Викторию Сасс. Возьмешь это дело себе. Тем более, что и местность тебе уже знакома.

3

Об убийстве Виктории Сасс Елагин узнал на следующий день. Он проходил мимо скамейки, на которой сидели две кумушки: Караваева и Гопак.

– Иван Иванович, – окликнула его Гопак, – а ты слыхал, что Вику убили?

– Какую Вику?

– Да куму же твою!

Он с утра ходил в приват банк, где получал пенсию, потом делал некоторые покупки, и поэтому сия весть еще не долетела до него.

– Да, ну! – удивился Елагин. – Я же её только вчера видел.

– А сегодня ночью её убили.

– И кто же?

– Генка Негода со своим братком. И еще один шкет какой-то. А ключи они взяли у Соскиных.

– Точно?

– А то! Ведь Галка ухаживала за мужем Вики, и ключи у неё были. А Элеонора путалась с Генкой, и он её обрюхатил… Значит, она их ему и дала.

Логика у Караваевой была железной.

– К ним и милиция уже заявилась, – со злорадным торжеством присовокупила Антонина Гавриловна Гопак. – Сейчас за жабры возьмут!

В течении пяти минут, Елагин получил от этих Пинкертонов в юбках самые наивернейшие сведения:

1. Убийцы пытались изнасиловать Викторию, но она их узнала, и они прикончили её, заметая следы.
2. Из сейфа убитой было похищено сто тысяч американских долларов, шестьдесят тысяч евро, два килограмма золота в слитках, полкило ювелирных изделий и множество ценных бумаг, включая акции Газпрома. И это, кроме плазменного телевизора, ноутбука и всего прочего.
3. В доле с преступниками находились Соскины. Они-то и передали ключи от дома бандитам, а те сделали с них дубликаты.

Выслушав эти новости, Елагин вошёл в подъезд и лифтом поднялся на свой этаж. Пинкертоны не соврали: у двери Соскиных действительно топтались представители правоохранительных органов.  

– Вы не знаете, Соскина дома? – спросила у Ивана Ивановича статная дама в строгом, бутылочного цвета костюме.

– Понятия не имею, – ответил Иван Иванович. ­­– Я только что пришел, как видите.

Он вынул из кармана ключ и начал вставлять его в замочную скважину. Дама приблизилась к нему, и он почувствовал её благоухание: от нее исходил нежный запах духов и дурманящих женских флюидов. Она спросила его тоном, располагающим к полной и безусловной откровенности:

– А как бы вы могли охарактеризовать вашу соседку?

Он сдвинул плечами.

– Никак.

– А все-таки? – она улыбнулась ему – мягко и доверительно, как это делала его покойная бабушка, угощая конфеткой.

– Видите ли, – сказал Елагин, – мы живем с ней на одной площадке, но тесных отношений не поддерживаем. Так что ничем помочь вам, увы, не могу.

Она отошла от него, нахмурив брови. Милиционерам надоело звонить, и они принялись барабанить в дверь:

– Откройте, милиция!

На пороге появилась Соскина – в мятом халате и с растрепанными волосами. Елагин открыл дверь и вошел в свою квартиру.

Он сбросил с себя пропотевшую одежду и принял душ. Потом надел майку и шорты – день был теплый, и он не стал одевать сорочку. Выпил чашечку кофе со сливками – эта была уже вторая за сегодняшний день, и подумал о том, что с этой пагубной привычкой пора кончать – решительно и беспощадно. Затем вышел на балкон.

Во дворе ребятня гоняла мяч, и он стал наблюдать за их игрою.

Он и сам любил играть в футбол, и иной раз, проходя мимо мальчишек, его так и подмывало тряхнуть стариной и показать этим недорослям, как следует финтить и наносить прицельные удары. Но он тут же одергивал себя, вспоминая о своем почтенном возрасте.  

Мысли его вернулись к Соскиной.

Как бы он мог её охарактеризовать? Он заявил этой милицейской даме, что никак – но это было неправдой. Уж кому-кому, как не ему, было знать своих милых соседей!

Покойный муж Соскиной работал телевизионным мастером – пока не спился окончательно и его не выперли с работы. Жену он колотил нещадно, как врага народа – и кулаками, и ногами, вообще всем, чем только подвернётся под руку – но на ней всё заживало, как на собаке. При этом он крыл ее таким матом, что мухи дохли от конфуза.

Жизнь в их квартире оживлялась под вечер – как в лучших домах Лондона и Парижа. Галина Соскина, как правило, к этому времени уже напивалась в вдребезги, а её дочь, если бывала дома, врубала магнитофон на всю катушку и из него гремела дикая попса. 

Был ли у них квартире притон?

Во всяком случае, вонь из нее шла специфическая, и какие-то упыри уголовной наружности то и дело шныряли в эту клоаку, воровато озираясь по сторонам. Выходили они оттуда со стеклянными глазами, и двигались очень осторожно – как космонавты в открытом космосе. 

Толян корчил из себя пахана.

Тело его было покрыто татуировками, говорил он, держа пальцы веером и выталкивая слова через нос, как это принято у блатных. Нередко в их квартире вспыхивали пьяные дебоши, и тогда соседи вызывали по телефону милицию.

Однажды Толян даже участвовал в перестрелке – как в самом настоящем гангстерском кинофильме – и был ранен пулей в ногу.

В тот день Елагин вышел на лестничную площадку и увидел кровавый след, ведший в открытую дверь соседа. Он пошел по следу. В прихожей лежал Толян без признаков жизни. На нем были серые мятые штаны и задрипанная рубаха. Одна нога – в сандалии, другая – босая, очень грязная, и чуть выше ступни виднелось пулевое отверстие, и из которого лилась кровь. В соседней комнате орал телевизор.

Елагин склонился над соседом и потряс его за плечо. Тот замычал, не открывая глаз, и стало ясно, что он жив. Елагин заглянул в комнату с орущим телевизором. Галка Пьяные Трусы лежала на топчане уже «готовая» – как и обычно в это время суток. Он попытался разбудить её, но безуспешно. Тогда он выключил телевизор, вернулся в прихожую, перетянул ногу раненому под коленом какой-то тряпицей и вызвал по телефону скорую помощь.

Нельзя сказать, чтобы она приехала слишком уж быстро. А когда все же приехала – врач задумчиво посмотрел на Толяна, важно покачал головой и сказал, брезгливо морща нос:

– Так он же пьяный.

– И что же из этого вытекает? – поинтересовался Елагин.

– Пусть проспится. А как протрезвеет – приходит в поликлинику.

– А если он истечет кровью?

– Ну, до утра, я думаю, доживет.

– Как Ваша фамилия?

– Зачем?

– На всякий случай. Если он умрет от потери крови – вы ответите за это, – пояснил Елагин. – Хотя у вас все вызовы фиксируются, не так ли? Так что узнать вашу фамилию не составит особого труда.

– И что же вы, прикажете тащить мне его на горбу? – возразил врач.  – Носилки в лифт не войдут.

– Я могу помочь вам, – сказал Елагин. – А если боитесь руки замарать – позовите шофера.

На второй день, к вечеру, Иван Иванович зашел к Соскиным справиться о здоровье Толяна. Тот сидел на табурете с перебинтованной ногой и пил пиво. Вид у него был – как у мумии, восставшей из погребальных пелен. Время от времени Толян как-то странно передергивал костлявыми плечами и смахивал с тощего тела нечто, видимое лишь ему одному. По его темному выпуклому лбу струился пот, и мутные глаза невидящие смотрели в одну точку.

– Ну, как нога, казак? – спросил его Елагин намеренно бодрым тоном. 

– Нормально, – хрипло булькнул раненый боец. – Через два дня буду танцевать!

– А кого это ты всё время смахиваешь?

– Пауков, – сказал Толян. – Достали уже. 

– А больше тебя ничто не тревожит?

– Да рожи всякие мерещатся, – пожаловался Толян и как-то по-детски улыбнулся. – К себе зовут.

– Куда?

Он ткнул пальцем в пол:

– Туда, куда ж еще.

Через полгода он пал в неравной битве с пауками и Зеленым Змием. Эстафету «славных дел» подхватила Галка Пьяные Трусы.

Выучку она прошла отменную.

За это время у неё развился туберкулез, и лицо почернело, как перепаханное поле. Мутные типы какие-то продолжали нырять в эту клоаку. Иные сожительствовали с ней сколько-то времени, потом исчезали, на смену им являлись другие, и это приводило Елагина в величайшее изумление.

Ведь Галка Пьяные Трусы была явно леди Гамильтон! И как же можно было клюнуть на такую? А вот, поди ж ты, находились-таки добры молодцы на земле Русской! 

Младшая Соскина, Элеонора, достигла половой зрелости и, как поется в одной популярной песенке, залетела. От кого именно – покрыто мраком неизвестности, как пишут во французских романах.

Родилась девочка. И до того она была хороша, так похожа на одного рыжего парнишку, что ей даже было жаль отдавать её в колокольчик. Но суровые будни жизни побудили её пойти на этот шаг.

Ведь жили-то они на гроши: с того, что мамка перепродавала на рынке, да получала по инвалидности. А на эти копейки особо не зашикуешь. И без того пилила ее день и ночь: тунеядка, проститутка, коза драная, когда работать пойдешь?

Юрка Соскин катился по наклонной дорожке. И компашка у него подобралась приблатнённая: известный всем фрукт Тарас Негода и его брательник, Потап. Оба были длинные, тощие, рыжеволосые и конопатые, отличались чрезвычайной тупостью, держались нагло, и ясно читалось на их рыжих лбах, что в скором времени их ждут тюремные университеты.

К семнадцати годам берда у Элеоноры округлились, груди налились, как спелые груши, и у неё начали появляться дорогие наряды, а держаться она стала как-то слишком уж вызывающе. 

Занималась ли она проституцией?

Скорее всего… Ведь на те деньги, что получала её мать, торгуя на базаре помидорами, так не упакуешься…

Взгляд Елагина опустился во двор, и он заметил, как по асфальтированной дорожке топает один из тех типов, что ходили в дружках у Галины Соскиной.

Этого гуся он запомнил хорошо – так колоритна была его фигура – длинная и вялая, как у глисты. Да, к тому же еще, однажды Елагину пришлось однажды с ним стакнуться.

В тот вечер из квартиры Соскиной донеслись истошные крики. Конечно, в том не было никакой новости, но на этот раз Соскина орала так, словно её режут на куски.

Елагин вышел на лестничную площадку и вошёл в незапертую (как и обычно в часы вакханалий) дверь соседки.

Обнажённая дама стояла на четвереньках, уткнувшись носом в грязный кафельный пол кухни. На костлявой корме у неё красовался синяк. В кильватере Соскиной стоял ее новый плейбой: длинный, блеклый и худой, с голым рябым черепом, смахивающим на яйцо индейки. Хилый торс его был обнажен, и яйцевидная голова блаженно и безумно плавала на тонкой шее. Еще не видя Елагина, он поднял палец и, повелительно ткнув им в пол, прохрипел:

– На колени, я сказал, сука!

Он начал расстегивать ширинку.

Иван Иванович приблизился к Казанове и негромко, но очень задушевно спросил:

– Ты что творишь, гад?

Увидев новое действующее лицо, мачо сник и часто замигал очами. Елагин поднял руки и возложил их на его цыплячье горло. Шея оказалась мягкой и податливой. Этот тип стоял перед ним – вялый, как слизняк, – вытянув руки по швам и не делая никаких попыток к сопротивлению. Елагин усилил давление пальцев на его кадыке и увидел, как глаза у мачо начинают вылезать из орбит. Пожалуй, так можно и задушить… Он разжал пальцы.

– Ты чо, в тюрягу захотел? – спросил Елагин. – Так я могу устроить. Сейчас звякну в милицию. Они приеду и оформят. Лет так на десять. Ну, так как, звонить?

– Звони, звони, Иван Иванович! – долетел до него пьяный голос Соскиной.

Она предприняла попытку встать на ноги. Хотя и с трудом, ей это удалось.

– А я напишу заявление, что он хотел меня изнасиловать!  

– Слыхал, что дама говорит? – спросил Елагин. – Заявление она накатает. Свидетель у нее есть. Следы побоев на её попке тоже присутствуют, не так ли? Что еще надо? И загремишь ты, сизый голубь, по полной программе.

– Давай, давай, Иван Иванович! Звони! – подзуживала Соскина. И, уже обращаясь к своему кавалеру, сварливо присовокупила: – Петух ты долбанный! Пи…

Из её рта изверглись потоки грязной матерщины.

– А теперь слушай, что я скажу, – сказал Елагин. – Сейчас ты уйдешь отсюда, и больше никогда здесь не появишься. И если я тебя увижу тут еще хоть раз – заказывай себе гроб с кисточкой. Ты понял?

Казанова кивнул.

– Не слышу!

– Понял, – пролепетал незадачливый Дон Жуан.

– Громче. Повторяй: «я понял!»

– Я понял!

– Так. А теперь – пошёл вон.

Елагин ухватил мачо за ухо и потянул за собой. На лестничной площадке он отпустил его, зашел ему за спину и дал хорошего пинка под зад коленом.

Конечно, некрасиво это получилось. Не по-христиански как-то. Однако же другого разговора эти типы не понимают.

Но через несколько дней этот гусь опять засветился у Соскиной, и она вела себя с ним так, как будто они справляли медовый месяц. Иван Иванович решил больше не вмешиваться в их амурные дела – милые бранятся, только тешатся.

Продолжение 2

Я всё еще нежился в сладких объятиях Морфея, когда на тумбочке у изголовья моей кровати зазвонил телефон. Я поднял трубку и услышал бодрый голос моего давнего знакомого:

– Привет, старина!

Мы обменялись фразами, типа: «Ну, как дела» «Да, слава Богу, помаленьку…» И постепенно сонное оцепенение развеялось, а потом я услышал главный вопрос, ради которого он мне и позвонил:

– Ну, и как тебе нравится, старина, весь этот наш бардак?

– В смысле майдана? – уточнил я.

– Ну, типа того.

Ходить вокруг да около – это не в моем стиле.

– Должен тебя разочаровать Миша, но я кастрюлеголовых не поддерживаю.

Как я и ожидал, мой собеседник сразу же возмутился:

– Постойте, постойте, батенька! Ну, как же так?

Пришлось растолковывать ему, что мой отец – кадровый офицер, прошедший две войны: финскую и Великую Отечественную. Что моя мать добровольцем ушла на фронт, где мои родители и поженились. Да и другие мои родственники сражались с фашистами, сидели в концлагерях, и потому поддерживать всякую майданную сволочь, орущую «Москалей на ножи!» мне как-то не с руки.

– Ну, бросьте вы, бросьте, батенька, нагнетать эту вашу путинскую пропаганду, – с благодушным смешком стал увещевать меня мой собеседник. – Какие фашисты? Где ты их видел? Я знаю многих из тех, кто стоял на майдане, и всё это очень добрые, интеллигентные люди! Некоторые – так даже с двумя, а то и с тремя высшими образованиями! И никакого отношения к фашистам они не имеют.

– А что же они делали на майдане, эти твои душечки с тремя высшими образованиями? – спросил я. – Орали «Смерть ворогам!» и бросали в «Беркут» коктейли Молотова?

– Они вышли на майдан, чтобы выразить свою гражданскую позицию! – парировал Миша. – И это – их конституционное право.

– Ух, ты! И в чем же заключалась их позиция?

– Ну… во-первых, они выступали против бандитского режима Януковича и коррупции. И, во-вторых, отстаивали европейский вектор развития Украины!

– А кто их уполномочил на это? Дядюшка Сэм?

– Хорошо, старина, давай не будем препираться. Я знаю твоё отношение к «гнилому» западу. Но, надеюсь, ты же не против того, чтобы мы, наконец, искоренили коррупцию?

–  Ни в коем разе! – заверил я. – Тут мы с тобой сходимся. А посему давай я приду к тебе завтра домой, повыбиваю все стекла, подожгу твою машину, а на воротах намалюю фашистский крест. Это и будет мой вклад в борьбу с коррупцией.

– Гм, гм… То есть, ты хочешь сказать, что это – не выход? И что же тогда, по-твоему, делать? Сидеть, как мыши, по норам и молча глядеть на весь этот беспредел?

–  Нет, конечно! –  сказал я. –  Не получилось замутить один майдан – надо устраивать другой, третий, четвертый… Глядишь, где-то на десятом или пятнадцатом дело и пойдет. И экономика заработает, и люди возлюбят друг друга. Так что, если с первого раза коррупцию не «подолаєм», я ворвусь в твой дом уже с толпою отморозков, мы накостыляем тебе хорошенько, все разворуем, а в красном углу навалим кучу дерьма. А еще лучше – спалим твою хату, а тебя пристрелим, к чёртовой матери, как собаку. И крикнем: «Слава Украине!» А всех этих бандюг, что устроили погром, причислим к лику святых. И начнем сочинять в их честь хвалебные оды, устанавливать им памятники, называть улицы их именами. Вот тогда-то, наконец, и «Згинуть наші вороженьки, як роса на сонці» и «Запануємо ми, браття, у своїй сторонці!» Ведь мы же с тобой панами возжелали заделаться, не так ли?

– Послушай, старина, я знаю, что ты литератор и мыслишь образами, как Николай Васильевич Гоголь, – едко заметил мой собеседник. – Но тут твоя фантазия тебя явно подвела. Я спокойно хожу по улицам, и никто меня и пальцем не трогает.

– Однако же на всякий случай надень шаровары и, если увидишь заезжих рагулей с битами и в балаклавах – сразу же кричи «Слава Украине!» – предостерег я.

– Только не надо! Не надо, старина, демонизировать жителей западной Украины! – возразил мой оппонент. – Там тоже живут нормальные люди, а не черти с рогами!  

– Согласен. Но только нормальные люди сажают на своих огородах картошку, а не лидеров юго-востока в застенки кровавого пастора. И не устраивают факельные шествия с фашистскими кричалками на площадях своей страны.

Он хотел было возразить, но меня уже несло:

–  А ты видел, как эти вурдалаки набросились на Царева, когда он вышел из так называемой «Свободы слова?» Славика Шустера. Хороша Свобода! Прям дышишь ею – и надышаться не можешь! А какие смельчаки! Тысяча – на одного беззащитного человека! А потом это шакальё ещё начало шарить в его машине, как самые обыкновенные гопники. И ничего! Все нормалёк! Никаких тебе уголовных дел! Ни единого слова осуждения на наших вонючих телеканалах! Америкосы потирают руки… А ведь он – кандидат в президенты!

–  Ну-ну, старина. Охолонь. Охолонь…

– И Европа рукоплещет! Похотливая шлюха! Американская подстилка – вот кто она такая, твоя Европа! Это же надо быть такими баранами, а?! Неужели история так ничему их и не учит? Когда-то они вскормили Гитлера, теперь – Тягнибока и Яроша! Неужели же эти мерзавцы всерьез полагают, что если им удастся разжечь костер войны в центре Европы – им это сойдет с рук?

– Ну, не надо, не надо, старина, лить воду на мельницу Путина, – мягко убеждал меня мой собеседник. – Нам до Европы еще как до Луны рачки.

– Да при чем здесь мельница Путина? – сказал я. – Ты же вроде не Барак Абама, и не госпожа Меркель, а нормальный здравомыслящий человек… Неужели и ты ослеп и оглох? Ты же видишь: Тягнибок хочет вырезать всех «жидів и москалів». Дама с косой жаждет расстрелять восемь миллионов «кацапов» из ядерного оружия, а от России оставить одно выжженное поле.  И что же делает Европа с Америкой? Они целуют этих мерзавцев в задницы, вместо того, чтобы выразить им свое фе!

– Только давай без пафоса, старина, – его голос звучал спокойно, почти елейно. – Ну, брякнула женщина в частном телефонном разговоре – чего не бывает? А СМИ уже и подхватили, и раздули из мухи слона. Но это же вовсе не означает, что леди Ю сошла с ума и готова бросить на Донбасс атомную бомбу. Да и возможности такой у нее нет.

– И поэтому придется нашим бабуинам, – сказал я, – довольствоваться обычным стрелковым оружием. Кстати, ты слыхал, как Олесь Доний призывал в прямом эфире убить Януковича, а Иудушка Кравчук предлагал ему для этой цели свой пистолет?

– Ну, и что? Убили же? Ну, ляпнул человек на эмоциональной волне…

В таком духе мы пикировались еще минут двадцать и каждый, как водится, остался при своих. А было это в приснопамятном 2014 году.

Тогда еще не жгли людей в Одессе к великой радости всяких мерзавцев, не поднимались в воздух самолёты, чтобы бомбить мирный Луганск, и Донецк не обстреливали из минометов снарядами, на которых было написано «Все лучшее детям!»

Кровавая мясорубка ещё только набирала обороты.

Как же получилось, что мы с Мишей оказались по разные стороны баррикад? Ведь мы были знакомы с ним еще со студенческой скамьи и когда-то жили в одной стране – Союзе Советских Социалистических Республик?

– Карманов!

– Я!

– Так. Хорошо, друже. Садитесь.

– Костылев!

– Есть. 

– Так… Хорошо… Очень приятно.

Нуль ставит в журнале жирную точку и, с медовой улы­бочкой на своей лисьей мордочке, поднимает свою лысую голову. На нем – темно-синий китель и широченные флотские брюки, очевидно, до­став­шиеся ему в наследство от прадедушки, принимавшем участие в русско-японской войне. Брюки коротковаты, и между штанинами и тяжелыми допотоп­ными ботинками можно увидеть желтенькие кальсоны, приводящие всю нашу группу в неописуемый восторг. Нуль старомоден, как динозавр и очень склочен. На его носу поблескивают маленькие очки, способные заинтересовать ценителя антиква­ри­ата. Лысина у него примечательна тем, что на ней темнеет клок щетины, смахивающий очертаниями на остров Шри-Ланка. Говорит он высоким певучим голосом, который, впрочем, в иные моменты срывается на петушиные обертоны. Таков наш «классный папа», Николай Александрович Румянцев по кличке Нуль.

Николай Александрович одаривает меня лучезарной улыбочкой:

– Смотрите, какой вы приятный молодой человек. Ну, так как у вас дела, друже?

– Нормально.

– Хвостов нет?

– Нет.

Румянцев перелистывает страницы журнала и с сожалением вздыхает:

– Смотрите-ка… Действительно, нету…. Ну, что ж… Лад­но, друже, садитесь. Король!

– Я-а ту-та… – приторно-сладеньким голос­ком отзывается Вячеслав, он же Шпингалет, слегка отрываясь со стула.

Нуль отрывает взгляд от журнала и по-отечески ласково смотрит на Славу. Слава отвечает ему обворожитель­ной «сыновней» улыбкой. Очень приятная картина. Слышится смех.

– Кто это, Слава? – спрашивает Нуль, прекрасно видя, что перед ним именно Слава, а никак не Петя и не Вася.

– Ну да.

– Хи-хи,– смеется Нуль.

– Хи-хи,– почтительно вторит ему Вячеслав.

– Ну, так как же у вас дела, друже?

– Да, вроде бы, ничего…

– Так, говорите, ничего? – лыбится Нуль. – Значит, у вас нет хвостов?

– Хвостов? – Шпингалет дурашливо озирается на свой зад. – Каких хвостов?

По ходу «пьесы» подаются веселые реплики с мест:

– Что, что? Хвостов?

– Где?

– У Короля в штанах!

– Так сколько же у вас двоек, друже? – интересуется Румянцев.

– Пока что две,– посмеиваясь, отвечает Шпингалет.

– Да? А по моим данным пять…

– Ну что вы, что вы! – Слава вскидывает руки.

– Ну, хорошо, идите сюда, друже… Давайте, будем считать ваши хвосты вместе.

– Ну что ж, давайте,– не возражает Вячеслав.

Игриво посмеиваясь, он подходит к Нулю и заглядывает в журнал.

– Так… – Румянцев листает страницы. – По деталям машин – раз?

– Ра-аз… – охотно соглашается с ним Шпингалет.

– Так… Хорошо… По черчению – два?

– Два-а…

– Так… Отлично! По сопромату – три?

– Три-и.

– Ну, смотрите, как хорошо,– от всей души радуется Нуль.– По ДВС – четыре?

– Как – удивляется Слава. – И по ДВС тоже?

– А вы что же, и не знали?

– Понятия не имел!

– Вот, взгляните-ка,– радостно хихикает Нуль. – Совсем свеженькая!

– Да, действительно… – Слава озадаченно чешет затылок. – Еще совсем свеженькая… Только-только получил!

– Так как же это вы, друже, так опростоволосились?

Слава пожимает плечами:

– А кто ж его знает! Сам не пойму.

– Наверное, не хотите учиться, а только пьете дурное зелье и танцуете с шальными девками буги-вуги,– посмеивается Нуль.

– Ну что вы, что вы, Николай Александрович, как можно!

На лице Нуля – сладчайшая улыбка:

– Наверное, думаете: «Э, зачем мне эта учеба! Я и так проживу!»

Он встает из-за стола и начинает рассказывать одну из своих баек.

– Вы знаете, друже, был у меня в группе один такой Вася (при этих словах Нуль нежно похлопывает Вячеслава ладошкой по животу.) Здоровый, красивый, как теленок! Сколько раз я ему говорил: «Вася, милый! Не пей ты это дурное зелье! Не ходи на танцульки!» А он: «Э, что мне сделается! Я вон, какой здоровый!» А потом плакал вот такими крупными, как яблоко, слезами…

С «Камчатки», вальяжно развалившись на стуле, гудит лоботряс и матерый прогульщик Никита:

– Ну, так уж и как яблоко! Не может быть!

Тотчас отзываются веселые голоса:

– А, може, как груша?

– Чи, як айва?

– А как какое яблоко, Николай Александрович? – уточняет Емеля. – Как Семеринка, или как Джонатан?

Никита басит:

– А чего ж он плакал? 

Нуль охотно поясняет:

– Влез в пьяную драку, в пьяном угаре, из-за какой-то шальной девки, а потом получил два года исправительных работ в лагерях общего режима!

Он радостно смеется. Восхитительный старичок!

– Да-а… наставительно басит Никита. – Танцульки до добра не доведут…

– И вы так думаете? Ну, смотрите, как хорошо! Правильно! Молодец! Кто это сказал? Никитин?

– Нет. Баба Феня,– грубит Никита.

– Ну, бросьте, бросьте. И вы, я вижу, такой же шалопай, как Слава. Наверное, тоже пьете дурное зелье?

– И танцуете с шальными девками буги-вуги! – кричит Емеля

– А? Кто это сказал? Емелькин? Хорошо… А вы… – Николай Александрович укоризненно трясет лысой головой,– такой здоровый и красивый…

– Как теленок! – подсказывает Емеля.

– Правильно. Молодец… Как теленок… Смотрите-ка… Хи-хи.

– Хи-хи!

– Ха-ха!

– Хо-хо-хо!

– Чуваки, а вы слыхали: в ЦУМ завезли шикарные колеса!

– Витек, а ты куда слинял вчера со своей рыжей?

– Свалил к ней на хату.

– О, это по-нашему!

– А ведь говорят же, что ласковое теля – две матки сосет! – радостно выкрикивает Емеля одну из любимых поговорок Нуля.

Волной прокатываются насмешливые выкрики:

– А то и три!

– Бывает, и четыре!

– И даже пять!

– Конечно. Всякое бывает.

–Так неужели этому Васе обязательно надо было ходить на танцульки? – с недоуменной миной вопрошает Емеля. – Неужели нельзя было пойти в библиотеку, или в театр? 

Пошла веселая трескотня:

– Или в музей! 

– Я, например, был вчера в картинной галерее!

– А я в филармонии!

– А я в планетарии!

Румянцев согласно трясет лысой башкой:

– Вот и я тоже самое говорил Васе. А он: «Э, что мне сделается! Я вон какой здоровый! У меня третья категория по боксу!» А потом прислал из тюрьмы жалобное письмо.

Голос Емели:

– И что ж он в нем писал? Наверное, каялся, что пил дурное зелье?

– И ходил на танцульки?

– И танцевал под дикую музыку буги-вуги?

– Да, буги-вуги,– говорит Нуль. – А что?

– А ведь есть же и хорошие песни? – подает голос Сима.

– Конечно, есть! – лицо Румянцева расплывается в довольно глупой улыбочке.

– Какие, например? – откинувшись на спинку стула, улыбается Никита.

– Ну, «Из-за острова на Стрежень…» Или «Геологи». Что, разве это плохие песни?

В аудитории – буйное веселье:

– Чудесные!

– Замечательные!

– Бесподобные!

– Да, это вам не буги-вуги…

– И почему бы такие песни ни петь на танцульках? – удивленно сдвигает плечами Емеля.

Никита одобрительно гудит:

– Конечно! Можно было бы петь на танцульках «Геологи».

– Или «Из-за острова на Стрежень!»

– Или «Вдоль по Питерской…»

Раскинув руки, как оперный певец, Никита затягивает могучим густым басом:

 Э-эх, вдоль па Питерскай...  

Пробует себя в роли солиста и Емелькин:

 Эх, да вдоль по Колодезной... 

– Николай Алексанрович, а вы знаете, какую еще очень хорошую песню можно было бы петь на танцульках? – с невинным видом вопрошает Никита.

– Какую, друже,– не ожидая подвоха, лыбится Нуль.

– А вот, послушайте.

Никита начинает петь:

 Во саду ли, во огороде,
Поймали китайца,
Посадили на песок,
Отрезали яй... 

– Ну, бросьте, бросьте! Сейчас же прекратите!

Бурный смех.

Голос Емели:

– Николай Александрович, а вы слыхали, что сейчас даже шальные девки ходят на танцульки пьяные?

– Да что вы говорите?

– Да. И такую шальную девку можно прямо с танцулек тянуть в кусты!

– Вот как? – от удовольствия у Николая Александровича отвисает челюсть. – Постойте, постойте! Но ведь это же так, как говорят моряки, можно и на винт намотать?

Бузотер Емеля пренебрежительно машет рукой:

– Э! Ничего не будет! Волков бояться – в лес не ходить!

– А? Кто это сказал? Никитин?

– Верно.

– А вы что, тоже шальных девок водили в кусты?

– Ес-тес-ственно…

– Ой, друже! – качает мудрой лысиной Румянцев.– Не зная броду – не лезьте в воду!

– Э, что мне будет! – самонадеянно басит Ники­та.– Смотрите, какой я здоровый и красивый!

– Как теленок! – вставляет Емеля с дрожащими в улыбочке сочными розовыми губами.

– Вот вчера тянул я одну девку в кустах… – начинает делиться воспоминаниями Никита.

– Шальную? – уточняет Емеля.

– А то какую ж еще?

– Ну, ну…

– Так вот, затащил я, значит одну шальную девку в кусты, и…

Нуль хлопает ладошкой по столу:

– Ну, все! Сейчас же прекратите этот балаган!

Он обращается к Вячеславу:

– Так по чем же у вас пятая двойка, друже?

– Не зна-а-ю… – сладенько мурлычет Шпингалет.

– Не знаете? Ии-те-рес-но…

– Да, ин-те-рес-но.

Николай Александрович листает журнал. Вячеслав, с приятной улыбочкой вежливого благовоспитанного человека, заглядывает ему через плечо.

– Смотрите-ка! Что-то я ее не нахожу,– разочарованно произносит Нуль. – Странно…

– Да, странно… – мурлычет Вячеслав.– А почему странно?

Нуль меряет студента игривым взглядом:

– Послушайте, друже, а когда вы уже сострижете свои патлы?

– Завтра…

– Да? – Николай Александрович нежно похлопывает Славу по животу. – Так что же мы будем делать с вами, друже?

– Не знаю…– скромно хихикает Вячеслав.– Вам видней…

– Может быть, написать позорное письмо родителям?

– Ну что вы, что вы!

– Или сразу выгнать вас, к чертовой бабушке, из техникума? Знаете, как говорят моряки: «Ой, не тратьте, кумэ, силы, опускайтеся на дно?»

В защиту Короля встают самые отпетые лоботрясы – Емеля и Никита:

– Ну, это слишком круто!

– Он исправится!

– А, может быть, лучше с двух сторон? – посмеивается Нуль, расставляя руки клещами.

– Как это? Как это? – Слава опасливо пятится от «папы».

– Выгнать вас, к чертовой бабушке, из техникума,– поясняет свою мысль Нуль, ласково похлопывая Вячесла­ва по животу,– и написать позорное письмо родителям.

– Ну что вы, что вы! – восклицает Слава, вскидывая руки. – Как можно! Я исправлюсь!

Мы кричим:

– Да, он исправится!

– Он сдаст свои хвосты!

– И сострижет патлы!

– Ведь есть же и хорошие прически?

– Конечно, есть!

– Какие?

– Под Нуль, например! Что, разве плохая прическа?

– Прекрасная прическа!

– Просто изумительная!

– Даже сам Котовский такую носил!

– И Ленин!

– И Хрущев!

– А «Утро в курятнике?»

– А «Взрыв на макаронной фабрике?»

– Еще можно: «Я у папы дурачок!»

– У папы? У какого папы?

– И почему бы с такими чудесными прическами не ходить на танцульки? – не унимается Емелькин.

– Или в филармонию?

– Или в картинную галерею?

– Или в драмтеатр?

Звенит звонок. Нуль посматривает на часы.

– Ну что, пойдем на перемену, или поработаем без перерыва и закончим пораньше?

Ответом служит дружный рев:

– Поработаем без перерыва!

– Неча прохлаждаться!

– Нам хлеба не надо! – хихикает в кулачок Слава.– Нам знаний давай!

– Хорошо, хорошо,– Нуль поднимает руку. – Поработаем без перерыва.

– И уйдем пораньше,– одобрительно гудит Никитин. – В забегаловку вот-вот должны подвести свежее пиво.

Нуль с лету заглатывает наживку:

– А? Что? Пиво? Кто это сказал? Никитин? А вы знаете, что в вашем возрасте пить спиртные напитки не рекомендуется?

– А в каком рекомендуется? – интересуется Емеля. – В вашем рекомендуется?

– Ну, пару кружечек пропустить можно…– гудит Никита. – Для настроения. Сейчас об этом даже врачи пишут.

– Постойте, постойте! Где пишут?

– А везде пишут. В «Здоровье», например, пишут. И в «Юности» пишут.

Мы бузим:

– И в «Пионерской правде!»

– И в «Мурзилке».

– Да что вы говорите! Быть не может!

– Как не может? – рокочет Никита.– Я сам читал!

– И я читал! – вторит Емеля.

– Ну, бросьте, бросьте вы эту подкулацкую болтовню! – машет руками «папа». – Вы знаете, какой страшный вред может нанести алкоголь вашему молодому, неокрепшему организму?

– Нет… – удивленно сдвигает богатырскими плечами Никита. – А, какой?

– Сейчас ваш организм молодой,– поясняет ему Нуль,– он растет, развивается… Вы думаете: «Э, что мне сделает­ся, я вон какой здоровый! Выпью-ка я пару кружек дурного зелья, и буду ходить пьяный». А потом в вашем организме начнут возникать различные опухоли, гастриты, язвы…

– ЧЕ-ПУ-ХА! – убежденным тоном произносит Никита.

– Постойте, постойте, как чепуха?

– А что ж это за жизнь такая? На танцульки не ходи, с шальными девками не водись, пива не пей, под дикую музыку буги-вуги не танцуй…

– Правильно! И доживете до глубокой старости. Вот когда я был на фронте…

– Кто? Вы?

– Да-а… Я.

– Хи-хи…

– Ха-ха…

– И у нас на передовой стояла цистерна со спиртом. Так некоторые отчаянные сорвиголовы тоже думали: «Э, что мне сделается! Пробегу-ка я несколько метров и наберу себе в котелок дурного зелья, а потом напьюсь, и буду ходить пьяный». Так некоторые из-за этого дурного зелья головы свои сложили!

– А вы не побежали?

– Нет,– смеется Нуль. – И остался живой.

– Всех обдурил, да?

– Что?

– Ну, так то на фронте было! – выкрикивает Емеля. – А сейчас студенту что надо? Чара и голые бабы!

– А? Кто это сказал?

– Богуненко! Он пьет дурное зелье и голяком пляшет с шальными девками под дикую музыку буги-вуги!

– Ну, бросьте, бросьте! – Николай Александрович с улыбкой смотрит на Богуненко – скромного паренька по кличке Зубрун, единственного отличника в нашей группе. – Неужели Евгений пьет дурное зелье?

Мы радостно горланим:

– Еще как!

– Глушит стаканами!

– И курит папиросы!

– И нюхает анашу!

– А потом дерется в пьяном угаре из-за шальных девок!

Нуль стучит ладошкой по столу:

– Ну, все, все! Прекратите этот балаган!

– А? Балаган?

– Какой балаган?

– Кто такой балаган?

– А что это такое – балаган?

Николай Александрович захлопывает журнал, так и не доведя до конца перекличку:

– Что такое балаган? Балаган – это сборище таких оболтусов, как вы.

– Хо-хо!

– Ха-ха!

– Скоро звонок?

– Еще 35 минут. Но Николай Александрович обещал отпустить пораньше!

– Садитесь, Слава,– говорит между тем Нуль. – И состригите свои патлы.

– Чуваки! А чо сегодня крутят в «Павлика Мороженного?»

– «Убийство лысого в подвале».

– Как? Совсем, совсем лысого?

– Нет. Только некоторыми местами…

– Ну, все, довольно! – Румянцев стучит кулаком по столу. – Запишите тему…

Меньше всего на свете нам хочется записывать какие бы то ни было темы. Никита надевает на палец кольцо, выпиленное из бронзовой гайки. Он отставляет руку, любуясь кольцом.

– А? Что? Что это у вас такое? – резко клюет Нуль.

– Кольцо

– А вы разве не знаете, что советскому студенту носить кольца не рекомендуется? Это пережитки буржуазного прошлого. Снимите сейчас же эту побрякушку.

Вертя кольцом у своего носа, Никита с отлично разыгранным недоумением говорит:

– А что тут такого? Подумаешь! Сейчас все носят.

– Нет, нет, снимите! Ведь вы же не стиляга какой-нибудь. Снимите, советскому студенту эти буржуазные побрякушки ни к чему.

– А если советский студент женат, можно ему тогда но­сить буржуазные побрякушки? – интересуется Никита.

– Ни в коем случае!

– Как? И обручальное кольцо?

– А вы разве женаты?

– Кончено.

– Вот как? И что, штампик в паспорте есть?

– А как же!

– Смотрите-ка… Когда же вы расписались?

– Вчера.

– Ну, все равно, я бы вам эти побрякушки носить не рекомендовал.

– А почему?

– Да, знаете ли, всякие бывают случаи. Вон один мой знакомый тоже надел кольцо и всем говорил: «Смотрите, какая у меня красивая побрякушка!» А потом, в темном углу, на него напали трое верзил, избили до полусмерти и отняли эту побрякушку.

– Э, чего мне бояться? – тягуче басит Никитин. – Смотрите, какой я здоровый и красивый! Как теленок! Я сам, кого хочешь, в темном углу изобью!

Нуль, протестуя, поднимает руки:

– Постойте, постойте! А один мой знакомый как-то раз хотел запрыгнуть в машину и зацепился кольцом за большой ржавый гвоздь! И только он ухватился за задний борт – машину как дернет! Так кольцо, вместе с пальцем, и оторвало!

– Постойте, постойте! – в тон ему восклицает Никита. – А недавно один мой знакомый купил на базаре красивую фетровую шляпу, надел ее на свою лысую голову и говорил всем: «Смотрите, какая у меня красивая шляпа!» А потом выпил пару кружек дурного зелья и пошел в этой шляпе на свиданку к одной шальной девке. И только он подошел к ее общежитию – как с крыши ему на голову упал большой огнеупорный кирпич. Так шляпу, вместе с головой, и размозжило!

– А шальная девка осталась жива? – уточняет Емелькин.

– Нет. Ее потом машиной задавило.

– Не той ли, у которой в заднем борту торчал большой ржавый гвоздь?

– Ага,– говорит Никитин. – Той самой.

Нуль зеленеет от злости.

– Ну, прекратите, прекратите! – кричит он, сверкая глазенками. – Вы знаете, кто вы такой?

– Я? Не-ет…

– Вы – отщепенец, враг народа, деклассированный элемент!

– Что-что? Я – дисло… кло… какой, какой элемент?

– Снимите сейчас же вашу побрякушку и выйдите вон! – ревет «папа».

– Как? Снять обручальное кольцо?

– Какое, к чертовой бабушке, обручальное кольцо! — голо­сок Николая Александровича срывается на петушиный крик, лицо покрывается пунцовыми пятнами. – Бо-сяк!

Мы покатываемся со смеху.

Представление в полном разгаре!

Окончание

Прозвенел звонок и Николя, выудив из портфеля потертый учебник по физике, раскрыл его на парте, спеша пробежать хотя бы одним глазком домашний материал. Прочитать дома физику (как, впрочем, и химию, и всё прочее) ему не удалось, потому что игра в футбол, бренчание на гитаре и чтение рассказов Конан Дойла съели у него всё свободное время. Он заткнул пальцами уши – так как шум в классе стоял неимоверный – и углубился в чтение, пытаясь постичь в этом кавардаке за оставшиеся минутку или две закон Бойля-Мариотта.

Из сосредоточенности его вывел нагловатый голос Гарика Штейна:

– А ну-ка, встань!

Николя поднял голову и спросил:

– А в чем дело?

– Ни в чем, – сказал Штейн. – Вставай, тебе говорят.

Николя уже давно сделал одно любопытное наблюдение: все люди, которых он знал, произносили слова с помощью рта. А Штейн, хотя и шевелил губами, как и все прочие представители гомо сапиенс, выговаривал их почему-то при помощи носа. Как это ему удавалось? Загадка! Необъяснимый феномен природы! Но от того, что он выдавливал слова через нос, звуки его голоса приобретали какой-то неприятно гудящий, мерзкий тембр.

– Ну? – промычал Штейн своим непередаваемо противным голосом. – Подымайся!

– Зачем?

– Так надо.

Пожав плечами, Николя поднялся со стула.

– Вот так-то, – сказал Штейн и деловито вытащил стул из-под Николя. Приподняв свою добычу за спинку, он поволок ее к своей парте. Николя удивленно следил за тем, как Штейн уселся на его стул, раскрыл учебник физики и с самым невозмутимым видом погрузился в чтение. Николя подошел к Гарику и дернул стул за спинку. Штейн поднял голову:

– Ну? Чо надо?

– Как это – «чо надо?» Отдай мой стул!

– Какой стул? – нахально переспросил Гарик.

– Мой стул. Тот, на котором ты сидишь.

– Это не твой стул, – возразил Гарик.

– А чей же?

– Мой.

– Как же он твой – если он мой?

– А кто на нем сидит?

– Ты. И что с того?

– Значит, он мой!

Штейн всегда гордился своей логикой. После школы он собирался поступать в Университет, и в будущем видел себя не иначе, как в лаврах профессора физико-математических наук. Он ходил в любимцах у учителя физики, строгой и дотошной Музы Модестовны. Главным образом потому, что перед каждым её уроком штудировал не столько заданный на дом, сколько новый, еще не пройденный материал. А потом, при объяснении физичкой этого материала, тянул руку до самого потолка, блистая своей «сообразительностью». В отличие от Николя, который и заданного-то на дом урока часто густо не успевал прочесть и сидел за партой тихо, не высовываясь, даже когда и знал ответ. 

Придя в себя от такой неслыханной наглости, Николя потянул стул к себе. Штейн ухватился за сиденье и откинулся на спинку стула.

– Отдай мой стул! – воскликнул Николя, дергая стул к себе.

– Всё! Всё! Барыня встала – место пропало! – отвечал Штейн, оплетая стул ногами и руками, словно осьминог.

Пока они препирались, в класс вошла Муза Модестовна. Все поднялись со своих мест. При этом Штейн заплел левую ногу за ножку стула и вцепился рукой в его спинку. Николя попытался вырвать у него стул, но безуспешно.

– Садитесь, – сказала Муза Модестовна.

Все сели, кроме Николя.

– Хрусталев, а ты что не садишься? – спросила физичка.

– Кронштейн забрал мой стул, – ответил Николя.

– Ничего я него не забирал, – противно замычал Штейн. – Я сижу на своем стуле!

– Врешь! – воскликнул Николя звенящим голосом. – Это мой стул!

Муза Модестовна стукнула по столу линейкой:

– Так. Все. Мне некогда тут выяснять, у кого чей стул. Хрусталев, пойди, найди себе, на что сесть.

– А, где же я найду?

– Не знаю. Пойди, и поищи где-нибудь. Не задерживай урок.

* * *

Если сказать по совести, то Штейн был несколько туповат, и самые элементарные вещи доходили до него, словно до жирафа – на третьи сутки. Но он так усердно тянул руку вверх, когда другие играли под партами в морской бой, с такой гнусавой «профессорской» растяжкой сыпал словечками, типа: «но если трактовать это с точки зрения формальной логики…» что все смотрели на него, разинув рты: Ух, ты! Вот это да! Оказывается, наш Гарик умеет что-то там такое «трактовать!» Да ещё и не просто так трактовать, а с точки зрения формальной логики! В то время как Николя просто-напросто отвечал у доски своим звонким мальчишеским голосом, без всяких трактовок – и, причем, довольно-таки часто путался в ответах. Куда ж ему было тягаться с самим Штейном!

Но, если бы в мире существовали волшебные весы, на одну чашу которых можно было бы положить ум и способности Николя, а на другую – Штейна, то все стали бы свидетелями удивительного явления: чаша с умом и способностями Николя легко перевесила бы чашу Гарика Штейна.

* * *

На свете есть два способа добиться успеха в жизни.

Первый способ – это делать свое дело лучше других, причём так, чтоб уж для каждого человека стало очевидным: ты возвышаешься над всеми прочими в своей отрасли, как гора над некими холмиками. Но для этого надо обладать огромным трудолюбием и двигаться к своей цели, жертвуя очень многими радостями жизни. И, конечно же, быть одаренным Богом. Да ещё необходимо и попасть в струю, и ухватить за хвост свою птицу удачи. Но и это ещё не гарантия успеха: ведь какой-нибудь тип, вроде Кронштейна, мог подстрелить жар-птицу твоей удачи на самом её взлете.

Существует и другой путь, и по нему идут многие. На этом пути можно быть и болотной кочкой и, вместе с тем, вращаться на неких орбитах. Тут, главное, держать себя с апломбом, словно ты не кочка, а Казбек. И делать всё возможное для того, чтобы оболгать, опошлить и принизить, в глазах других, настоящего Казбека.

* * *

В армию Штейн не пошел. «А кого защищать? – рассуждал он в кругу своих одно думцев. – ЭТУ страну? Пусть её защищают другие. Всякие там лирики типа Николя. Им и автомат Калашникова в руки. А мы лучше родину будем любить!»

После школы Штейна «пристроили» в Университет, а Николя забрали в армию. Придя со службы, он устроился работать слесарем на Судостроительный завод, а параллельно с этим поступил в институт на вечернее отделение. Потом женился, а там и дети пошли… Институт он бросил на третьем курсе. Жил тогда в заводских бараках, на работе уставал до чертиков, а тут еще и с женой пошли размолвки… среда нивелировала, пригибала к земле… Конечно, можно было бы поднатужиться и стать кочкой: сперва производственным мастером, а там дорасти и до начальника цеха. Да только карьера как-то не прельщала его, а был у него другой пунктик: он пописывал стихи.  

* * *

Литературные «мэтры» в клубе «Эллинг» отзывались о его стихах с благодушной снисходительностью. Ну, не дано тебе, мол, убогому свыше – что тут попишешь? Нет в тебе этой поэтической струнки, понимаешь? этого ощущения напевности и тонкого понимания ускользающей неоднозначности стиха. И, как пример высокого, нетленного искусства, читали ему свои шедевры.

Но не поверил Николя местным болотным кочкам, мнившим себя гениями – он чувствовал, что в нем сияет икра божья. Надо было только не дать угаснуть ей, развить свой дремлющий талант. Он решил поступать в Литературный институт имени Горького, и уж там-то, у настоящих пиитов, постичь секреты высокой поэтики. Он отправил в Москву свою творческую работу. Ответ пришел, на диво, быстро. Волнуясь, он вскрыл пакет. В письме сообщалось о том, что его стихи, к сожалению, не получили одобрения. Под письмом стояла расплывчатая подпись какой-то Курочкиной.

Значит, правы были его собратья по перу? Вот и не ведомая ему Курочкина была того же мнения. На поэтическом поприще можно было поставить большой жирный крест!

* * *

Как-то зашел Николя в шахматный клуб к своему приятелю-однокласснику, Эдику Мендельсону.

– Наслышан, наслышан! – встретил его у порога, расплываясь в приветливой улыбке, приятель. – Говорят, уже вторая книжка вышла! Наверное, я скоро засяду за мемуары: «Мои воспоминания о Николае Хрусталеве!»

В школе они сидели за одной партой, и частенько играли тайком от учителя в шахматы на тетрадном листке, расчерченном под шахматную доску. Фигурками им служили крохотные обрывки бумажек с обозначениями: Ф – ферзь; Л – ладья; Кр – король, и т.д.

Эдик выигрывал чаще. Уже в девятом классе он был мастером спорта по шахматам и выступал во всевозможных турнирах, а после школы нужные люди устроили его в Сельскохозяйственный институт, а затем передвинули в кресло директора шахматного клуба.

– Ну, заходи, заходи, рассказывай, что там слышно у вас на Парнасе, – радостно улыбался Мендельсон.

Он был неисправимым трепачом и оболтусом. В школе учился на одни трояки. Обычно Николя по пути в «храм знаний» заходил к нему домой, а Эдик, как всегда, бывал еще не готов и опаздывал. То он не мог отыскать невесть куда запропастившуюся ручку, то тетрадь, и тогда Николя, сжав локоть Эдику, тихонько говорил:

– А зачем тебе ручка?

– А! – глаза приятеля радостно вспыхивали. – Понял! Пошли.

Они выходили на улицу, и Эдик доставал из кармана металлический рубль.

– Значит так, – говорил он. – Если орёл – идем в Коминтерн. Орешка – в Украину. Ну, а если выпадет на ребро – тогда в школу.

На ребро не выпадало никогда, и они шли в кинотеатр.

Николя пожал руку своему школьному приятелю, подсел к его директорскому столу, и они начали болтать о всякой всячине.

– А помнишь, как мы с тобой на Русс. Лит. играли под партой в шахматы, – вспоминал Эдик золотые деньки прошедшей юности, – и у тебя была совершенно безнадежная позиция. А тут к нашей парте подходит Анна Сергеевна. Ты взял фигурки и сдул. И говоришь мне: «Ничья!»

– Ничего подобного, – смеялся Николя. – Там был мой чистый выигрыш. Тебе ж висел мат в три хода. Но я же понимал, что нас могут застукать, и уничтожил улики.

– Ага! Рассказывай кому-нибудь другому!

Мендельсон смеялся, и его большие выпуклые глаза сияли добродушием и юмором.

– А помнишь…

Они проболтали еще минут десять, а потом Эдик сказал:

– Кстати, недавно я встретил Кронштейна. Если посидишь немного, сможешь его лицезреть. Он должен зайти ко мне.

Встречаться с Кронштейном у Николя охоты не было. Но, с другой стороны, было любопытно взглянуть на него через столько лет.

– Ну, и как он? – спросил Николя. – Уже дотрактовался до доктора наук?

– Не-а. Фокус не удалсИ! Его институт, в результате всех этих горбачевских ускорений, прикрыли, и его кандидатская накрылась медным тазом. Ну, и куда податься бедному интеллигенту? Идти на рынок колбасой торговать? Так, ты знаешь, что он учудил?

– Нет. А что?

– Ха-ха! Ни за что не угадаешь! Он выкинул свой партбилет в сортир и двинулся в массажисты! И, кстати сказать, неплохо заколачивает! Ты знаешь, какие у него там таксы? Атас! К нему ж идут одни нувориши. А они почти все неучи и бывшие босяки. И теперь знаешь, как им щекочет самолюбие, что чувак с университетским образованием шлепает их по голой заднице?

– А что на личном фронте?

– Голый вассер! Три раза расходился. Сейчас пошел по четвертому кругу. Не то, что мы с тобой, бедолаги. Как вляпались один раз – так и тянем эту лямку уже по 20 лет.

– И как на этот раз? Порядок?

– Не-а. Снова мимо. Говорит, такая стервоза попалась – еще даже хуже первых трех.

* * *

– А, Николякис-папасракис! – воскликнул Штейн, вваливаясь в кабинет. – И ты тут? Пук-пук!

«Николякис папасракис, пальцем в носе ковырякис!» – эту дразнилку Штейн выдумал в восьмом классе. Позже он несколько видоизменил текст, и стал говорить ковырякис не в носе, а в ином, более смешном и интересном, с его точки зрения, месте.

– Привет, – сказал Николя, подымаясь со стула.

Он пожал пошляку Кронштейну мягкую влажную ладонь.

Гарик и в школьные годы не был красавцем – низкорослый, узкоплечий, с рыхлым лицом и нагловатыми, на выкате, глазами. Чтобы придать себе более мужественный вид, он носил рыжий ежик, который ему совершенно не шел. Теперь его лицо одрябло, а на месте ежика блестела лысина. Он весь как-то заматерел, и выглядел, словно запойный сторож с какой-то котельной, а не человек, трактующий заумные вопросы.

– Ну что, – спросил Гарик с присущей ему наглостью. – Я слыхал, ты там пописываешь вирши?

– Ну, – сказал Николя.

– И что имеешь?

– В смысле?

– Ну, в смысле бабла?

Голос у него стал еще омерзительней, чем прежде. Слова дребезжали где-то в носу, как будто там жужжали мухи.

– В смысле бабла ничего не имею.

– Так нахрена же тогда ты их пишешь? – удивился Кронштейн.

Он сдвинул плечами с таким видом, который ясно давал понять, что Николя – неисправимый чудак. Покоробленный такой беспардонностью, Хрусталев спросил:

– А ты, я слыхал, уже освоил ремесло массажиста?

Кронштейн резко повернулся к Эдику:

– Это что, ты ему напердел?

* * *

Встреча с Кронштейном оставила неприятный осадок на душе у Николя и разбудила еще одно давно забытое воспоминание.

Как-то раз он купил в школьном буфете бутерброд с колбасой и только хотел откусить от булки, как к нему подошел Штейн.

– Жрать охота! Николякис, угости хавчиком!

И, хотя Хрусталев был и сам очень голоден, он все-таки протянул Кроншейну свой бутерброд. Гарик откусил от булки, пожевал, перекривился и выплюнул откусанное.

– Фи! Какая гадость! – сказал Штейн и бросил булку в урну.

Николя стало очень обидно, но он промолчал.

– Что ж ты делаешь, сволочь? – спросил видевший это Толик Васильев.

– А шо такое? – сдвинул плечами Штейн. – Не пердите, чуваки!

* * *

Хрусталёв шел по улице и всё думал о Штейне.

Он так и не создал крепкой семьи, и это так и должно было быть. Иного себе и представить было невозможно.

Он не стал и уважаемым профессором. И это тоже было закономерно, даже если бы и не случилось горбачевской катастрофы. В старости – если Гарик дотянет до неё – он будет очень одиноким, вредным и больным человеком.

А после смерти никто не помянет его добрым словом… Никто…

Будущее Штейна было написано горящими буквами на его лбу уже со школьной скамьи…    

Это случилось в конце октября далекого уже теперь 1967 года.

Тосик шагал мимо здания судомеханического техникума своей смешной подпрыгивающей походкой с какой-то девчонкой. Первым сие великое чудо узрел Зубрун.

– Парни, глядите! – произнес он, стоя у окна.

Мы сгрудились около него, и с высоты второго этажа, на котором находилась наша комната, увидели эту поразительную картину.

– Ух, ты! – изумился Шпингалет. – Вот это да!

Лицо у него вытянулось, словно он увидел за окном космических пришельцев. И вот тогда-то с уст Симы-беллетриста и сорвалась эта фраза, ставшая впоследствии крылатой:

– Гляди-ка… Половой гигант!

С тех пор эта кличка намертво приклеилась к Тосику – как кожа к телу: «Половой гигант!»

Позже появились вариации: «Половой маньяк», «Половой гангстер» и прочие.

Причины этих саркастических выпадов в адрес Тосика коренились в его нескладном облике и чудаковатом характере – с одной стороны, и в нашем юношеском жестокосердии – с другой.

Вообразите себе такую картину: на каком-нибудь пустыре – израненная ворона, привязанная к колышку. А напротив нее – шайка сорванцов без Царя в голове, и они швыряют в нее камни, состязаясь в меткости. Так вот, израненная ворона – это и есть Тосик Лапкин. А безмозглые сорванцы – мы, его однокурсники.

Итак, привожу имена главных истязателей этой жертвы: Шпингалет, Сима-беллетрист, Витя Баюшки-баю, Емеля, Никита, и я – Иуда, отрекшийся от своего товарища.

Много воды утекло с тех пор, много событий промелькнуло в моей жизни, но образ бедного Тосика и по сей день стоит перед моими внутренними очами так живо и ясно, словно все это происходило лишь только вчера.

Точно наяву, вижу я перед собой это молочно-белое, удлиненное лицо с большими лучезарными глазами – добрыми, наивными, мечтательными глазами нескладного юноши, осененными пушистыми кукольными ресницами; вижу его скошенный узкий лоб под короткой косой челкой, разделенной пробором надвое. И его широкий, немного тяжеловатый подбородок с ямочкой посередине, и тонкие бледные губы, и крючковатый нос, служивший предметом постоянных насмешек наших записных остряков.

В те времена у нас в моде были расклешенные брючки с высоким широким поясом – разумеется, шившиеся на заказ. Рубахи носили приталенные, туфли – остроносые, на высоких каблуках, а пиджаки – длиннополые. Одежда Тосика резко диссонировала с шаблонами тогдашней моды.

Во все времена года на нем болтались подстреленные мешковатые брюки мышиного цвета. Пиджачишко достался ему, наверное, еще от прадедушки. Ботинки – порыжелые, тупорылые, никогда не видавшие щетки, быть может, были бы и уместны в каком-нибудь коровнике, но никак не «катили» на наших городских мостовых.

Особо комичное зрелище являл собой Тосик на уроках физкультуры.

Был он чуть выше среднего роста, сутулый, ширококостный, с длинными худыми руками и выпирающими ключицами, которые так и тянуло пощупать руками. Спортивную форму ему заменяли черные «семейные» трусы (причем с одной из солп свисала, едва ли не до пола, распустившаяся нитка); некогда белая майка побурела от грязи, и в ее глубоком вырезе чернел клин загара, в точности соответствующий очертаниям открытого ворота его летней рубахи. Руки от локтей, где окачивались ее рукава, по той же причине казались как бы облаченными в темные перчатки. Все это указывало на то, что даже в самые жаркие летние дни Тосик не загорал и не ходил купаться на речку.

Итак, все ребята – ловкие, подвижные, в спортивных трусиках и майках – шумною ватагой носятся по спортзалу, играя в ручной мяч или же баскетбол. Лишь один Тосик, в своих длинных черных трусах, бестолково снует по площадке, высоко поднимая ноги, как цапля на болоте. Кто-нибудь из шутников и крикнет:

– Тосс! Держи пас!

И резко бросит ему мяч, метя в лицо.

Лапкин неуклюже взмахнет руками, присядет, или же шарахнется в сторону, и по залу прокатится дружный смех:

– Что же ты не ловишь пас?

– Испортил такой мяч, корова!

Впрочем, внешний вид «Лапы» – это только цветочки! Был он знатным оригиналом и в иных смыслах: в «клетку» на танцульки с нами не ходил, участия в студенческих попойках не принимал, ругаться матом не умел совершенно! И даже более того! когда при нем кто-то начинал материться, или рассказывать какой-нибудь сальный анекдот, Лапкин зажимал уши пальцами, а то и попросту сбегал. Так что некоторые умники уже и специально принимались крыть матом и пошлить в его присутствии.

Ну, и был ли он после всего этого не марсианин? Не какой-то пришелец с иных галактик в глазах тогдашней «продвинутой» молодежи?

Этот чудак-человек явился к нам из Ельца (быть может, и впрямь прилетел на летающей тарелке?) И, сдав экзамены, первым долгом обошел все улицы Херсона, составляя карту города. Через месяц он уже знал его, как свои пять пальцев и писал письмо другу в Елец (очевидно, такому же Марсианину, как и он сам) начинавшееся словами: «Дорогой сэр!»

Нашим Штирлицам удалось ознакомиться с содержанием этого послания.
В письме «дорогому сэру» Тосик описывал достопримечательности Херсона, повествовал об истории нашего края, делился этнографическими впечатлениями – одним словом, это было нечто вроде путевых заметок Миклухи Маклая…

Другое письмо он начинал словами: «Дорогая моя мамочка!»

К несчастью для Тосика, оно тоже не осталась тайной для наших острословов, и они стали поддразнивать его, кривляясь и мурлыкая елейными голосками: «Дорогая моя мамочка! Пишет тебе твой маменькин сыночек, Тосик…»

Короче сказать, над Лапкиным насмехались, его пародировали, о нем сочиняли анекдоты. А после той злосчастной прогулки с девушкой под окнами нашей комнаты, из-под пера Беллетриста вышел колкий рассказец под названием: «Половой гигант». Начинался он так.

«Была тихая лунная ночь… Половой гигант вышел на охоту. Он шел по кладбищу упругой подпрыгивающей походкой, зорко всматриваясь в ночную тьму в поисках очередной жертвы…»

Понятно, это была белиберда несусветная и, тем не менее, она имела успех в среде наших зубоскалов. Вдохновленный этим успехом, Сима, в соавторстве с Витей Баюшки-баю, Шпингалетом и Булочкиным, написал новую ахинею. В ней Тосик, облаченный в смокинг с бабочкой, сидел в фешенебельном ресторане с некой кралей, звонко стучал вилкой по тарелке и кричал пьяным голосом: «Официант, счет!» Но венцом его художественной мысли явилось подметное письмецо, накарябанное Лапкину от имени некой влюбленной в него девицы – своего рода, письмо Татьяны Лариной Евгению Онегину. Воспроизвожу эту галиматью по памяти.

«Дорогой Тосик!

Ты, наверное, удивишься, прочтя это письмо, но я не могла иначе!

С тех пор, как я впервые увидела тебя в гастрономе, где ты покупал вареную колбасу за два сорок, твой образ преследует меня и днем, и в ночи.

Милый Тосик!

Поверь, нелегко скромной целомудренной девушке признаваться в своих потаенных чувствах! Но это – сильнее меня: я втюрилась в тебя с первого взгляда, и теперь уже готовая на все!

Так что подгребай сегодня, как стемнеет, к памятнику Владимиру Ильичу Ленину на площади Свободы. Не упусти свой шанс! Ручаюсь, мы неплохо проведем время, и тебе будет что вспомнить.

На всякий случай, сообщаю свои приметы.

Я в меру упитанная, невысокого роста, рыжеволосая. На мне будет платье в желтый горошек, красная косынка, синие туфли и зеленая сумочка. Смотри же, не перепутай!

Твоя Лола».

Придя с занятий, Тосик увидел на тумбочке письмо, взял его, повертел в руках, распечатал конверт и, близоруко щурясь, прочел послание. Затем отшвырнул листок на кровать и, нахмурившись, пробормотал: «Дураки! Дураки!»

Постепенно, шаг за шагом, мы переходили ту грань, что отделяет грубоватую дружескую шутку от злых издевательств. Приближался день, о котором я вспоминаю с особым стыдом и болью.

Ведь, несмотря даже на мои глупые «приколы» – а в них я не уступал самому Шпингалету и Беллетристу! – между мной и Лапкиным установились приятельские отношения. Тосик доверял мне, почти как «дорогому сэру» из Ельца, и у нас с ним даже сложилось нечто вроде детской игры.

– Тосик, Тосик! – иной раз восклицал я. – У тебя чудесный носик!

И делал вид, будто пытаюсь ухватить его за нос. Он отмахивался от меня, и с детской улыбкой отвечал мне словами инженера Брунса из «Золотого Теленка»:

– Дусик, Дусик! Готов мой гусик?

Но тут, впрочем, пришло время объявить об еще одном действующем лице, неком Никитине по прозвищу Никита. Это был круглолицый, краснощекий крепыш – заводила и страшный бузотер. Клеш на его брюках (с разрезом до самых колен) достигал такой ширины, что им было впору улицы подметать. «Патлы» носил, как у Битлов. Голос имел густой, басовитый.

Так вот, этот Никита частенько потчевал нас разными историями о том, как он вступал в драки с разными крутыми парнями – обычно боксерами и каратистами – и неизменно выходил из них победителем. Причем меньше трех человек зараз он, как правило, не бил. Сверх того, он умел играть на баяне и петь:

 Девушка, ну что же ты стоишь
 И не поднимаешь своих глаз
 Ты же хочешь, ты же вся дрожишь
 Это будет с каждою из вас
  
 Девушка, не бойся, я не груб
 Я не стал развратнее вдали.
 Дай коснуться запылавших губ
 Дай прижаться к девичьей груди. 

При этом Никита уверял нас, что и слова, и музыку он сочинил сам.

Итак, зашел я как-то раз к этому баламуту в комнату – сейчас уже и не припомню, по какому именно поводу. Был с ним тогда и его закадычный дружок, Емеля – тоже парень оторви и выбрось. Оба были на хорошем подпитии. Мы поболтали о том, о сём, и я уже вознамерился было уходить, как вдруг дверь отворилась, и в ее проеме возникло сияющее лицо Тосика.

– Дусик, Дусик, – крикнул он мне радостным голосом. – Готов мой гусик?

– Ах ты, Лапа! – взревел Никита. – Ну, ты, половой Геракл!

В мгновение ока он очутился у двери, схватил Лапкина за грудки и втянул в комнату.

– Ну, как дела на любовном фронте? – грозно осведомился Никита. – Сколько палок кинул сегодня ночью?

Никита был силен, как медведь. Он повалил Тосика на пол. Вместе с Емелей они стянули с Лапы одежду и, нагишом, вытолкали в коридор.

Вступись я тогда за Тосика – и эти смутьяны наверняка оставили бы его в покое. Но я, со стыдом признаю это, предпочел остаться молчаливым зрителем, хотя и видел, что выходка эта зашла уже слишком далеко.

Между тем, по злой иронии судьбы, на наш этаж уже поднималась по лестнице Соня Рутченко. Эта Соня училась на параллельном потоке и была той самой девушкой, с которой прогуливался Тосик. Сейчас я уже почти не помню ее – возможно, даже и фамилию переврал. Припоминаю только, что какой-то особенной красавицей она не являлась. Но была в ней, однако, некая притягательная сила, некая внутренняя краса, как бы изнутри озарявшая ее, в общем-то, заурядное, лицо.

Так вот, голый Тосик первым делом бросился к своей комнате, надеясь скрыться за ее дверьми от травли злых пересмешников. Но в этот самый миг эта дверь отворилась, из нее выглянул Бабич (тоже пошляк хоть куда) и, завидев голого Лапу, радостно заорал:

– Полундра! Половой гангстер вышел на охоту!

После чего захлопнул дверь перед самым носом Лапкина. Тосик стал дергать дверную ручку, но тщетно: дверь заперли на ключ. Из других комнат стали выглядывать развеселые рожицы. Послышались крики!

– Атас! Половой гигант вышел на охоту!

– Шухер! Спасайся кто может!

Бедный Тосик метался по коридору, он стучался во все двери, но никто ему не открывал. Никита сгреб одежду Лапы, вышвырнул ее коридор и крикнул:

– Эй, половой маньяк! Держи свое шмотье!

Я выглянул за дверь.

Лапкин стоял, прижав одежду к груди, и затравленно озирался. Тут я не выдержал и крикнул ему:

– Эй, Тосик, иди сюда!

Но было поздно: на другом конце коридора появилась Соня. Чтобы попасть в свою комнату, ей надо было пройти мимо наших дверей. Увидев голого Тосика, девушка замерла, как вкопанная. Лапкин, сверкнув тощим задом, вбежал к нам в комнату и стал лихорадочно одеваться. Его бил озноб.

– Дураки, дураки! – бормотал он, стуча зубами.

На том дело и кончилось.

На следующий день я подошел к Тосику и, зная его мягкий, покладистый характер, сказал дружеским тоном:

– Тосик, Тосик, у тебя чудесный носик!

Но он посмотрел на меня с презрением, как на какую-то вошь, и произнес:

– Уйди… Иуда!

Я пожал плечами и отошел.

А через десять дней после этого нам стало известно, что Тосик утонул. Поговаривали, что он поехал в Гидропарк купаться, но зашел слишком глубоко и захлебнулся. В тот день стояла холодная, ветреная погода, и никто не мог взять в толк, с какой стати этот чудила поехал на пляж, когда и летом-то он на реке никогда не бывал.

А еще через день или два из Ельца приехала мама Тосика, забрала его тело из морга и отвезла в свой родной город. Там она и похоронила своего сыночка.

02. 04. 2011 г.

Дождь не переставал. Он шел и шел – мелкий, противный осенний дождь. А они все стояли и спорили.

– Не могу я, понимаете, не могу-у! – отказывался Михаил – Мне Тамара Игнатьевна совсем другое задание дала!

Но мастер не отставал:

– Какое задание?

– Дру-го-е,– четко, по слогам, пояснил Михаил.

– А именно?

– А не все ль равно?

– Вот елки-моталки. Опять двадцать пять!

– Ну, за продуктами, за продуктами для столовой ехать надо! Что еще?

– А то,– сказал Литвинов, приставляя ребро ладони к горлу,– что мне Кудрявцев – во как нужен!

– Ну, а я-то тут при чем? – сказал шофер.– Вы же руководитель? Вот и руководите…

Желая избежать пристального взгляда Николая Васильевича, он посмотрел на заводской забор. Затем перевел взгляд на небо. Оно было сплошь затянуто тучами.

– Да ты что, дорогой? – удивленно молвил Литвинов. – Ай, молодец! Ты зарплату за что получаешь?

– А вы? – усмехнулся Малышев.– Вы за что получаете? А ведь у вас, небось, зарплата поболе, чем у меня?

Литвинов снял очки и с озабоченным видом протер стекла фалангами толстых волосатых пальцев. Все эти пререкания напоминали ему песенку про попа и собаку. Песенка, как известно, не имела конца.

– Тэк-с… – раздумчиво произнес Литвинов, взвешивая в уме, что же ему предпринять с зарвавшимся шофером: посадить в карцер, или сразу повести на расстрел.

– Да вы поймите! – вскричал Михаил, видя, что дело принимает нешуточный оборот и в запальчивости постукивая себя кулаком по груди.– Поймите же вы, наконец! Я бы рад! Рад всей душой! Но – не имею права! Ведь если я не поеду за продуктами для столовой – меня Тамара Игнатьевна живьем съест.

– Да сколько тут мотнуться? – усмехнулся Литвинов, поглядывая на часы. – Успеешь еще и за продуктами.

– А если не успею?

– Обязан успеть,– твердо заявило начальство.– Обязан! Понимаешь?

Шофер воздел руки к небесам:

– А вы поглядите, погода, какая! Кругом слякоть, грязь… Как начнешь разыскивать этого Кудрявцева – точно, где-нибудь, засядешь.

– Да там дорога, как на Кремлевской площади! – уверенно забасил Литвинов.– Нигде ни бугорка, ни колдобинки. Хоть парад принимай!

– Знаем мы эти парады… К тому же у меня мотор барахлит. И бензина в баке кот наплакал.

– Что еще?

– А то, что я на таком драндулете вообще ездить не должен!

– Тэк-с… – резюмировало начальство. – Тэк-с… выходит, производство клинкера и цемента тебя не волнует? Или как прикажешь тебя понимать?

– Но я же вам русским языком объясняю! – взвился Малышев и, на этот раз, даже постучал себя пальцем по лбу. – Машина в технически неисправном состоянии! Неужели не ясно! А вдруг меня, это самое, ГАИ остановит?

– Значит, надо ехать так, чтобы не остановило. Ведь ты же водитель экстракласса. Должен все ходы и выходы знать!

Михаил вынул из внутреннего кармана пиджака расческу и стал зачесывать ото лба к затылку русые волосы. У него был длинный нос с горбинкой и светлые глаза.

– Ну, а если все-таки остановит? А? Что тогда? Тогда вы все останетесь в сторонке, а я – отвечай?

– Ну, хорошо,– сказал Литвинов, хитро прищуривая глаз. – А как же ты, в таком случае, за продуктами ехать собираешься?

На устах Малышева шевельнулась саркастическая улыбка:

– Попробуй не поехать! Вы что, Тамары Игнатьевны не знаете?

– Вот как! – мастер озабоченно поскреб свой выпуклый лоб. – Так, так… Выходит, Тамара Игнатьевна для тебя начальник, а я – нет?

Действительно, тут было над чем поразмыслить. Николай Васильевич в глубокой задумчивости выпятил нижнюю губу.

– Начальник! – вскипел Михаил. – И вы начальник, и Тамара Игнатьевна начальник! Куда ни плюнь – кругом одни начальники! И все только требуют, это самое, когда им что-нибудь нужно! А помощи – никакой!

Шофер сложил губы трубочкой, продул звенья расчески и, демонстративно отвернувшись от Литвинова, сунул расческу в карман пиджака.

«И чего я панькаюсь с этим шоферюгой? – подумал Литвинов. – Вот собачья работа…

С козырька крылечка жидкими струйками стекала вода. Сквозь дождевую пелену было видно, как к заводским воротам шагает механик Копейкин. За ним лениво шествовали слесари в робах. В другом конце заводского двора медленно вращалась печь обжига клинкера. Еще одна печь стояла неподвижно.

– Н-да… – с тяжким вздохом проронил мастер и ковырнул носком стоптанного сапога по облупившейся стене. – Наверное, все-таки придется написать на тебя докладную…

– Ну и пишите!

– А ты как думал? Что мы тут с тобой в бирюльки играть будем? Н-нет, дорогой! Тут тебе, елки-моталки, не детский сад!

Михаил сунул руки в карманы брюк, и с подчеркнуто независимым видом, стал наблюдать за Копейкиным. Присев на корточки, механик отвинчивал какую-то мудреную гайку. Вокруг него, в ленивых позах застыли слесари. Малышев принялся пересчитывать их… Эге! Ну и дела! Семь здоровенных лбов изнывают от безделья над головой механика! Впрочем, если приплюсовать к ним и самого Малышева, теперь за работой Копейкина наблюдало уже восемь человек.

– Да я же понимаю! Я все прекрасно понимаю! – вдруг сочувственно загудел Литвинов, и на плечо Михаила легла тяжелая натруженная рука. – Кому охота мотаться по такой грязюке. Не лучше ли стоять на крылечке и вешать лапшу на уши старому глупому мастеру? Зарплата-то идет? – Литвинов понимающе подмигнул шоферу. – Но надо, Михаил Георгиевич! Понимаешь? Надо! Ты только войди в мое положение! У меня без кранового – полнейший завал. Сейчас ты – ключевая фигура. Даже главнее директора! От твоей инициативы, от твоей разворотливости – зависит все!

– А кто войдет в мое положение? – спросил Михаил. – А? Кто? Разве мои проблемы кого-нибудь интересуют?

– Конечно, интересуют!

– Кого?

– Меня.

– Вас? – Малышев недоверчиво заулыбался.

– А ты как думал? – не моргнув глазом, сказал мастер. – Еще как интересуют! Вон вчера ночью, понимаешь, я до половины третьего не спал. Все думал: как же это так, елки-моталки? Это ж у Малышева аккумулятор ни к едрене фене не годился! И масло из картера ручьями льет. И как же, думаю, он до сих пор умудряется ездить на такой колымаге?

– Издеваетесь?

Литвинов удивленно вскинул брови:

– Боже упаси!

– Конечно, вам легко рассуждать… А покрутили бы, как я, эту чертову крутилку…

– Сочувствую, родной, сочувствую!

– Домой приходишь – рук не чуешь… – посетовал на свою нелегкую шоферскую судьбинушку Михаил. – А Тамаре Игнатьевне все кажется, будто водители байдаки бьют.

– А вот погоди, будет у директора планерка – мы ей перцу зададим,– пообещал Литвинов. – Мы ее, едрена корень, научим, как шоферов уважать!

Он по-приятельски обнял Михаила за плечи:

– Так что, двинули?

– А что Тамара Игнатьевна скажет?

– Да я с ней все согласую!

– А если не согласуете? Что тогда?

– Ну, тьфу ты ну ты, ей богу! Я же тебе слово даю!

– Хм-м… Слово,– шофер скептически заулыбался. – Знаю я ваше слово…

– Давай, родной, давай! Время не терпит!

Достав из кармана фуфайки блокнот, Литвинов размашисто написал в нем адрес Кудрявцева. Затем вырвал листок:

– Вот, держи. И давай договоримся так,– он озабоченно взглянул на часы. – К обеду ты привозишь на завод Кудрявцева – живого или мертвого. А остальное меня не волнует.

– Так вас же здесь никого ничего не волнует,– охотно согласился с ним Михаил. – Вы ж только знаете, когда зарплату получать.

– Задача ясна?

– Мне-то ясна…

– Вот и чудесно. Давай, двигай!

– Если мотор заведется…

– Давай езжай, ядрена корень! И меньше говори!

– Так я ж и так молчу, как рыба!

– Постой, куда ты?

– Сейчас, это самое, приду… Вот только водички попью.

Малышев неторопливо вошел в здание. Через открытую дверь Литвинов видел, как он шагал по коридору и как затем скрылся в бытовке. Прошло несколько минут — шофер все не выходил. Копейкин по-прежнему крутил гайки; один из рабочих макнул кисть в банку с краской и задумчиво положил на стрелу шлагбаума мазок грязно-канареечного цвета.

Он сделал шаг назад и оглядел стрелу. Михаил все еще пил воду… Или он уже начал полоскать горло? Во всяком случае, решил Литвинов, за это время можно было выпить бочку воды. Чувствуя, что начинает заводиться, он направился в бытовку, и в это время Малышев показался в коридоре.

– Ну что, напился?

– А! Разве тут напьешься,– сказал Михаил, выходя на крылечко. – Вода какая-то ржавая, невкусная… Вот у моей теще в Белых Криницах вода – так это вода! Чистая свежая, как слезинка! Пьешь – и пить хочется!

Он приклеился плечом к дверному косяку, и Литвинову стало ясно, что шофер может простоять в этой позе до конца смены.

– А у моего свояка – вы знаете, он в Новокаменке живет,– повел Малышев неторопливый обстоятельный рассказ,– вода какая-то горьковатая и красноватая на цвет… Соли там в ней, что ли, какие-то? Говорят, у них там чехи хотели пив завод построить, так…

Мастер нетерпеливо взметнул руку:

– Кончай, родной! Кончай травить эту баланду! Давай, двигай! И чем шнель – тем гуд!

Облапив Малышева за плечи, он потянул его к автобусу. Шофер плелся за ним с энтузиазмом рака, вытягиваемого из норы. Прежде чем сесть в кабину, он вразвалочку описал петлю вокруг машины, хмуро постучал носком туфля по скатам, проверяя, хорошо ли накачены колеса. Затем взялся за ручку дверцы и предостерегающе поднял палец вверх:

– Но только учтите: вы потом сами отвечать будете, если Тамара Игнатьевна, это самое, тявкать начнет!

– Хорошо, дорогой. Договорились. Давай, двигай!

Недовольно покряхтывая, Малышев влез в кабину. К его удивлению, мотор завелся с пол-оборота. Из кабины высунулась голова шофера. Рядом с ней вновь возник торчащий кверху палец:

– Имейте в виду: ради вас я иду на преступление!

– Иди, дорогой, иди!

Наконец автобус стронулся с места. Выполнив нехитрый маневр, машина остановилась у открытых ворот. Теперь следовало поднять шлагбаум. Не прошло и четверти часа, как эта сложная инженерно-техническая задача, под руководством многоопытного Копейкина, была успешно разрешена. Автобус, несмотря на неблагоприятные погодные условия (моросящий дождик и тучки на небе) вышел в рейс.

Глава вторая
Розыски Кудрявцева

С правой руки потянулся темный дощатый забор родного завода. По левой стороне, насколько хватал глаз, простиралась городская свалка. Над свалкой, в мутно-сером дождливом мареве, реяли вороны. Тут и там вились дымки костров и между ними сновали темные фигуры с клюками, внося некоторое оживление в угрюмый пейзаж.

Километра через три пошли известковые карьеры.

Петляя среди холмов и котлованов, Михаил добрался до первой улочки Северного поселка, застроенного, в основном, саманными домиками и оказался на улице Овражной. Отсюда ему следовало свернуть на Булыжную, однако Михаил, погруженный в свои невеселые думы, прогазовал мимо.

Он выехал Некрасова. Теперь Михаил катил по широкой асфальтированной дороге, мысленно дискутируя с мастером и неизменно выходя победителем в их заочном споре. Было даже удивительно, какие ясные, неоспоримые аргументы приводил он отсутствующему мастеру, доказывая, что имел полное право никуда не ехать! Минут через десять,– когда Литвинов, побежденный этими аргументами, уже, так сказать, лежал на лопатках, Малышев вырулил на улицу 200 лет Херсону. Ехать по ней – одно удовольствие. Вот только шансов найти Булыжную в этом районе было не больше, чем Париж на Аляске. Впрочем, сейчас голова шофера была забита другим.

Надо, надо было стоять на своем до упора! И не поддаваться ни на какие уговоры!

Чем дальше ехал Михаил, тем больше он утверждался в своей правоте.

Наконец он выехал на кольцо, от которого разбегались три луча дорог. Один вел на Николаев, другой – к центру города, а третий уходил на Северный поселок, откуда, собственно, и прибыл Михаил. Трасса Херсон – Николаев образовывала кривую, наподобие брошенной петли лассо, и со стороны тротуара тянулся каменный забор, над которым возвышалось огромных размеров панно, прикрепленное, для надежности, к металлическим фермам массой не менее трех тонн. С многометрового холста сановито, и вместе с тем ласково, взирал широкоплечий мужчина с могучей грудью и густыми черными бровями. Его маршальский китель венчали пять звезд Героя Советского Союза. Широким жестом руки Леонид Ильич указывал транспорту путь к центру города.

«Мама родная! – изумился Малышев. – И как же это меня сюда занесло!»

Он поехал в обратном направлении. Позади осталась улица 200 лет Херсону, затем Некрасова… По обе стороны скверной дороги потянулись частные строения. На углу Булыжной Малышев уже издали увидел худощавую женщину в бордовой кофточке. Повернув голову набок, она пристально смотрела на приближающийся автобус. В одной руке у нее чернел нераскрытый зонт, в другой была сумочка красного цвета. Не доезжая до перекрестка, Малышев включил сигнал поворота и сбросил скорость. В тот же миг женщина решительно двинулась наперерез.

Шла она без суеты, высоко поднимая ноги в черных чулках и осторожно ставя их на землю по одной линии, с носка на пятку, как канатоходец над ареной цирка. При этом женщина не забывала балансировать зонтом и сумкой. Одним глазом она смотрела себе под ноги, как курица, на рассыпанное по земле зерно. Другой глаз был нацелен на автобус.

Резко, до отказа, надавил Малышев на педаль тормоза. Машина юзом проползла оставшиеся до камикадзе метры. Женщина в бордовой кофточке невозмутимо вышла из-под капота. Малышев свирепо распахнул дверцу; голос его загремел, как полковая труба:

– Куда вы прете, это самое? Вам что, жить надоело? Задавлю как лягушку – и квакнуть не успеете!

Раздосадовано плюнув ей вслед, Михаил яростно хлопнул дверцей и рванул с места с таким расчетом, чтобы посильней обдать грязью эту сумасшедшую, из-за которой он едва не угодил в скверную историю. Вышло неплохо. И, несколько успокоившись, он свернул на Булыжную.

Тишина и покой – как в добрые патриархальные времена… Большая лужа раскинулась меж почерневших заборов. За ней выгуливается свора собак. Нигде не видать ни единой человеческой души. Глядя на эту благодать, Михаил был готов поклясться, что по утрам тут слышится голосистое пение петухов, а в луже находят себе пристанище свиньи и утки.

«Вот тебе и Кремлевская площадь! – подумалось ему. – В самый раз для приема парадов.

Без всякого энтузиазма взирал он на грязевые хляби. В них утопала глубокая разбитая колея, уводящая в лужу. Из лужи – Малышев был уверен в этом на все сто процентов – выбраться ему не удастся. Скрипя сердце, он поехал вперед… И оказался прав!

* * *

Он угрюмо созерцал осенний пейзаж…

Ай, болван! Ай, глупец! Дожить до 37 лет – и быть таким лопухом!

Ну, и что теперь прикажете делать? Как отсюда выбираться?

Он дал передний ход, дал задний ход… Побуксовал, побуксовал, да и засел, как ожидал, еще сильней.

Он безнадежно опустил руки на руль, сгорбился, словно старик…

Нет, так ему ни за что не выбраться из этой трясины – это ясно, как божий день. Так стоит ли заниматься тем, что не имеет ни малейшего смысла? Ведь для этого надо быть просто бараном!

Придя к такому заключению, Михаил газанул еще разок, надеясь, что, авось, ему все-таки удастся, вопреки всем доводам рассудка, каким-то чудом выехать из лужи. Чуда, однако, не случилось.

Автомобиль с яростным ревом штурмовал грязевые хляби, когда к луже неторопливо приблизился человек в темно-синем костюме. Из расстегнутого пиджака незнакомца вываливалось округлое брюшко в белой рубахе, и это придавало ему некоторое сходство с пингвином. Впечатление солидности и чувства собственной значимости отлично подчеркивалось широкими очками, шляпой и галстуком.

– Стой! Стой! – хрипловатым голосом выкрикнул мужчина, взметнув руку. – Да что ж ты делаешь, дурила! Ты что, сметану хочешь взбить?

С гласными у него дела обстояли еще так сяк, но вот согласные, в особенности звонкие, давались ему с превеликим трудом.

Выбрасывая из-под колес комья грязи, автобус с лязгом рванул вперед. Не дотянув до края лужи совсем немного, он откатился к исходному рубежу. Белогрудый в сердцах махнул рукой и весьма рискованно покачнулся:

– Назад! Назад сдавай! Понял? А потом переключай на первую и жми на всю железку!

Снова взвыл двигатель, и Малышев с сосредоточенным, как у летчика во время боя, лицом, бросил машину вперед.

Привлеченный надрывным воем мотора, из калитки ближайшего дома вышел еще один мужчина. На ногах у него болтались боты, выкроенные из резиновых сапог. Понаблюдав за буксовавшим автобусом, человек в ботах подошел к луже и поднял руку. Малышев выглянул из кабины.

– Ну что, застрял? – спросил мужчина, доброжелательно улыбаясь.

Он стоял метрах в трех от открытой дверцы, смешно растопырив короткие косолапые ноги. Его плешивый лоб окаймляли седые волосики.

– Да,– сказал Малышев. – Засел.

– Ничего,– утешил его человек в ботах. – Не ты первый – не ты последний…

Михаил злобно захлопнул дверцу. Плешивый вновь поднял руку. Малышев высунулся из кабины.

– Так у тебя ничего не получится,– сказал человек в ботах.– Обожди.

Он пошел к дому. Минут через пять Михаил увидел, как из калитки высовывается конец бревна; затем показалась уже знакомая ему голова и, наконец, возник весь человек в ботах. Он нес бревно, обхватив его, словно артиллерийский снаряд.

– Под правое колесо клади,– распорядился белогрудый. – Под то, что сзади.

Человек в ботах подмостил бревно под ближайшее к нему левое колесо. Белогрудый консультант неодобрительно качнул полями фетровой шляпы:

– Под правое! Под правое класть надо было!

– Благодарю за ценный совет,– улыбнулся человек в ботах.

Затем обратился к Малышеву:

– Сейчас я еще чего-нибудь подыщу.

На этот раз он вынес горбыль и подложил его под другое колесо.

Под громкие выкрики белогрудого «Давай, давай!» и «Пошел, пошел!» автобус выехал из лужи. Малышев открыл дверцу и сказал человеку в ботах, благодарно прижимая руку к груди:

– Спасибо! Большое вам спасибо! Если бы не вы – я бы тут еще долго загорал.

– Ничего, ничего,– великодушно заметил ему на это белогрудый, скромно принимая слова благодарности на свой счет.– Все мы должны помогать друг другу. А если в следующий раз со мной стрясется, какая-нибудь беда – ты же меня выручишь?

– Обязательно,– пообещал Малышев.

– Все правильно,– словоохотливо сказал консультант. – Сегодня я тебе помог, а завтра – ты мне. Так?

По всему было видно, что он нуждается в собеседнике.

– Ты клапана погляди,– сказал человек в ботах. – По-моему, у тебя клапана стучат.

– И проверь кольца,– вставил белогрудый назидательным тоном. – Вишь, как у тебя масло из выхлопной трубы гонит?

Выслушав еще несколько мудрых рекомендаций, Малышев спросил:

– А вы не подскажете, где тут сорок пятый номер?

– А кто там живет? – уточнил консультант.

– Кудрявцев.

– Так это Колька, что ли? – спросил человек в ботах.

– Сам ты Колька! Колька – это же Тимохин!

Он с чрезвычайно умным видом спросил у Малышева:

– А где он работает?

– На цементном заводе.

– Крановщиком?

– Да.

– А! Ну, так это же Гришка! Его ж вся Булыжная знает! Он как закеросинит – так и играет на баяне вальс «На сопках Манчжурии».

– И часто этот вальс на вашей улице звучит? – поинтересовался Михаил.

– Да каждый день. Вчера, я слышал, с вечера звучал. Позавчера тоже звучал. А сегодня, кажись, было тихо: наверное, Гришки дома не было. Но ты не беспокойся, к вечеру вальс зазвучит. Уж ты не сомневайся.

– Да я не сомневаюсь.

– А у тебя к нему шо, дело есть?

– Ну да.

– Сурьезное?

– Серьезней не бывает.

– Тогда слушай сюда. Его не слушай,– он пренебрежительно махнул рукой на человека в ботах. – Слушай внимательно, чего я буду тебе говорить. Значит так… Поедешь вперед… один, два… Да, проедешь два квартала… И на углу увидишь почтовые ящики. А наискосок – синяя калитка. Это и есть дом керосинщика. Ты понял?

– Так точно.

– Заходи к нему прямо во двор. Смело заходи. У них собака на привязи. А то они могут и не услышать. Ты понял?

– Понял.

– Не, я вижу, ты все-таки еще, как следует, не понял. Давай-ка я тебе еще разок растолкую…

Минут через пять Малышев уже стучался в калитку Керосинщика. Ленивым басом залаяла собака, но со двора никто не выходил. Михаил постучал вновь – и с прежним результатом. Он приоткрыл калитку и заглянул во двор.

Кривая цементированная дорожка вела к домику, обмазанному глиной. Домик был похож на мазанки шевченковских времен – подобные хатынки Михаилу доводилось видеть на картинках, иллюстрирующих рассказы о тяжкой жизни крепостных крестьян.

Видя, что на его стук никто не выходит, шофер поднял с земли камень и забарабанил им в металлические ворота. Подняли лай все окрестные собаки – но это было все, чего он смог достичь.

«Да что они там, повымирали все, что ли?»

Малышев опять забарабанил в ворота. Результат тот же. Он уже решил уходить, когда во дворе показалась женщина. На ее плечи была накинута болоньевая куртка стального цвета. Еще издали Михаил заметил, что женщина беременна. Рядом с ней, держась за руку, шел белобрысый мальчуган. Женщина подошла к калитке, и Малышев увидел, что ее лицо покрыто коричневыми пятнами.

– Здравствуйте,– вежливо заговорил с ней Михаил. – Кудрявцев здесь проживает?

– Здеся,– ответила женщина, настороженно косясь на шофера.

– Он дома?

– Нету.

На ее лице он приметил какое-то растерянное выражение.

– А где же он? – испытующе глядя на женщину, спросил Малышев.

– Да вот, как ушел вчера помогать куму крышу крыть – так до сих пор и нету. А вы кто будете?

– С завода. Скажите, а он что, не знает, что ему на работе нужно быть? У нас там без кранового пол участка стоит. Мастер бегает, это самое, как ошпаренный.

Под пристальным взглядом шофера женщина смутилась.

– Да, знает. Все он знает, подлец! – сказала она и всхлипнула. – Уж и ума не приложу, что с ним делать,– почему-то пожаловалась она Михаилу, горестно покачивая головой. – Каждый божий день пьяный!

Она утерла с глаз набежавшую слезу и доверчиво взглянула на Михаила, ища сочувствия.

– Уж как он заявится на работе, вы его там, на собрании пропесочьте! Что ж ты, дескать, босяк, делаешь? У тебя же двое детишек растет, жена скоро рожать будет!

У нее были очень красивые глаза. И измученное пятнистое лицо.

– Хорошо, хорошо, пропесочим,– пообещал Михаил и улыбнулся. – Пропесочим, это самое, вы не волнуйтесь.

– Вы его там припугните,– попросила Гришкина жена. – Выгоним, скажите, такой сякой, по статье!

– Ладно,– пообещал Михаил. – Припугнем… уж мы, это самое, ему перцу зададим! А ты, сорванец, чего к мамкиной ноге липнешь? – он взъерошил волосы на голове у ребенка. – Старшой?

Глаза женщины потеплели.

– Старшой! Виталей зовут.

Они потолковали еще немного. Михаил узнал адрес кума и направился к автобусу. По пути он обернулся. Он увидел кусок выцветшей черепичной крыши, с которой капала вода. Женщина стояла у открытой калитки, провожая его взглядом. «Э-хе-хе! – почему-то подумалось Михаилу. – Эх вы, жены керосинщиков! И сколько же вас, горемычных, на матушке-Руси!»

Дом кума он разыскал без особых затруднений. На стук в калитку вновь вышла жена. Из разговора с ней Михаилу удалось выяснить, что вчера мужчины весь вечер «квасили» в сарае, а поутру пошли в магазин за сигаретами, и больше не возвращались. Поблагодарив за информацию, Малышев сел за руль и включил зажигание.

Двигатель не заводился.

Очень скоро стало ясно, что без применения грубой мускульной силы тут не обойтись. Он вооружился ручкой для прокрутки колен вала. Ему пришлось изрядно-таки попотеть, прежде чем эта чертова колымага зафырчала.

Глава третья
Человек из лужи

Если уж неприятности начались – они так и прут косяком, и как ты ни старайся выправить положение к лучшему, все равно выйдет только хуже. Эту закономерность Малышев подметил давно. И в тот день он нашел ей еще одно подтверждение.

Желая как можно скорее возвратиться на завод, Михаил избрал самый короткий, как он полагал, путь. Но не всегда короткий путь является кратчайшим.

Не поедь Малышев этой дорогой – и с ним не приключилось бы той нелепой истории, которая, увы, с ним все-таки приключилась. Вполне возможно – и даже весьма вероятно – что на другой дороге с ним стряслась бы другая нелепая история, ибо всякого рода нелепые истории так и сыпались на его бедную головушку в тот ненастный осенний день. И, в таком случае, наш рассказ пошел бы совсем по-другому. Но на том пути, который избрал наш герой, с ним случилось вот что.

Приближаясь к одному из перекрестков, Малышев увидел у обочины лужу. В ней не было ничего примечательного. Кроме, разве что, какого-то темного пятна. Что это было за пятно? Этой загадки Малышев поначалу разрешить не мог, но по мере приближения к луже становилось все более очевидным, что в ней лежит нечто в форме креста.

Притормозив возле лужи, Михаил выглянул из кабины. Теперь стало ясно, что в ней лежит не нечто, а некто. И причем этот некто был существом мужского пола.

Это существо лежало на спине, разметав руки по сторонам. Вода обрамляла его голову с откинутыми назад длинными спутанными волосами, как серая мраморная плита рожу сатира на древнем горельефе. Судя по тому, что вода едва достигала мочек ушей незнакомца, лужа была неглубока.

Михаил вышел из автобуса.

Уж не Кудрявцев ли это, мелькнуло в его голове.

Сходство с крановщиком было несомненным: то же зверское, испитое лицо. Те же густые длинные патлы…

Выбирая места посуше, шофер двинулся в обход лужи. Остановившись, он приподнялся на носки и приставил ко лбу ладонь козырьком.

Лицо незнакомца было ужасным.

Впалые, заросшие густой щетиною щеки… Нос длинный, с горбинкой, похожий на птичий клюв. Под глазами виднелись синяки. Лоб был покрыт ссадинами и запекшейся кровью. На тощей шее прорисовывался острый кадык.

Малышев задумчиво почесал за ухом. Нет, все-таки это был не Кудрявцев. Вне всяких сомнений, он тоже станет таким. Но для этого ему надо еще «покеросинить» годик-другой.

Между тем, человек в луже не подавал никаких признаков жизни, и Малышева вдруг кольнула неприятная мысль: а уж не мертв ли он? Но в этот миг кадык на горле у незнакомца пришел в движение и стало ясно, что он жив.

Погода тем временем не прояснялась. С хмурого неба сыпал мелкий, точно просеянный сквозь сито, дождь, и безликие дома по обе стороны дороги казались как бы смазанными водяной кисеей.

Изгибаясь под тяжестью авоськи, мимо проковыляла женщина в бурой куртке. Ее вид яснее всяких слов свидетельствовал о том, что она к этому человеку в луже не имеет никакого отношения.

Разумеется, не имела к нему отношения и девушка в розовом плаще, скорым шагом двигавшаяся ей навстречу. Она посмотрела на человека в луже так, словно у нее вместо глаз были стеклянные шары.

«Да, попал мужик в переплет! – сочувственно подумал Михаил.– Надо выручать человека».

Приняв такое решение, он направился к телефону-автомату, висевшему на стене Гастронома. Но телефон оказался сломанным, и Малышеву поневоле пришлось пуститься на поиски исправного аппарата. Однако в тот день словно сам черт ставил на его пути препоны: все как-то не клеилось, шло через пень колоду, и самое пустяковое дело вдруг перерастало в трудноразрешимую проблему.

Куда бы ни кинулся Малышев – повсюду телефоны были варварски поломаны, словно по городу прошлась диверсионная группа со спец заданием: крушить кабины, обрывать ручки, разбивать диски, выводя всеми доступными методами средства связи.

С добрых полчаса проколесил Малышев по городу, прежде чем, напал наконец на телефон, способный, несмотря на страшно разболтанный диск, обеспечить связь.

Михаил набрал номер.

После первого же гудка в трубке раздался сухой щелчок и озабоченный женский голос сообщил:

– Скорая двадцать четыре.

– Здравствуйте,– вежливо улыбаясь в трубку, кивнул Михаил. – Я, это самое, вот по какому вопросу… Тут у нас, это самое, на Карбышева, человек лежит… Ему необходима медицинская помощь.

– Что с ним? – спросили из трубки сухим тоном.

– Не знаю. Он лежит без чувств. И у него лоб в крови.

– Пьяный?

– Возможно. Он лежит в луже, я к нему не подходил.

– Он что, ваш родственник?

– Нет.

– А кто?

– Просто человек.

– Звоните в милицию.

– А вдруг ему нужна медицинская помощь? – предположил Малышев.

– Послушайте, гражданин,– теперь голос в трубке зазвенел колокольной медью,– нам некогда по улицам пьяных собирать. Пусть ими милиция занимается. Ясно? А у нас и без того дел хватает.

– Ясно, ясно! – успокаивающе сказал шофер. – Вы не волнуйтесь. А еще вопросик можно?

– Какой вопросик?

– Позвольте узнать вашу фамилию? – ласкающим слух голосом произнес Малышев.

На другом конце провода воцарилось долгое молчание, и Михаил уже начал было подумывать, что связь прервалась, когда настороженный голос спросил:

– А зачем?

– Да так, знаете ли, на всякий случай. А вдруг с этим бедолагой что-нибудь случиться? Например, выяснится, что он умер от сотрясения мозга, или инфаркта, а скорая помощь отказалась ему помочь. Вон у моей теще в Новокаменке был такой случай…

– Минуточку! – прервали Михаила. – А вы уверены, что этому человеку действительно нужна медицинская помощь?

– Нет,– жестко парировал Малышев.– Я, это самое, ни в чем не уверен. Я только констатирую факт: на углу улицы академика Карбышева и Гастронома лежит человек без чувств, с окровавленной головой. А нужна ему медицинская помощь, или нет,– это, на мой взгляд, должны решать специалисты.

– Ладно! – раздраженно рявкнули в трубку. – Ваше сообщение принято Васильковой. 11 часов 28 минут.

Послышались гудки отбоя. Малышев нерешительно переступил с ноги на ногу, почесал за ухом и, для подстраховки, набрал еще один номер. В трубке раздался тягучий бас:

– Милиция.

Малышев робко кашлянул, прочищая горло для предстоящего разговора.

– Добрый вечер… То-есть, я хотел сказать, это самое, доброе утро,– не совсем удачно начал Михаил. – Вы понимаете, тут вот какая катавасия… Еду я, значит, по Карбышева… Гляжу – человек лежит. Лет сорока пяти. Лоб окровавлен. И не шевелится.

Ленивый, с хрипотцой, бас уточнил:

– Пьяный?

– Вероятно. Дело в том, что он лежит в луже, и я к нему близко не подходил.

– И что же вы хотите?

– Что б вы его забрали.

– Проспится – сам дойдет.

Связь прервалась. Малышев выждал с полминуты и снова покрутил болтающийся диск.

– Это опять я,– приветливо сказал Михаил в трубку.

– Кто – я?

– Человек с улицы Карбышева.

– И что дальше?

– Так я насчет того человека в луже… Вы не могли бы к нему подъехать?

– Зачем? Подушку привезти?

– Но он же может простудиться!

– Не порите чепухи,– сказал милиционер. – Такие люди в огне не горят и в воде не тонут. А что такое простуда – им вообще неизвестно.

– Но у него же голова в крови!

– Звоните на скорую.

– Я звонил.

– И что?

– Они сказали, чтобы я позвонил вам.

– Ну, вот вы и позвонили.

– Верно,– согласился Михаил. – Позвонил.

– И теперь, со спокойной совестью, можете ехать дальше.

– А вы подъедете?

– Послушайте, гражданин, а как ваша фамилия?

– А что?

– Назовите вашу фамилию!

– Ну, Малышев, Михаил Георгиевич. А в чем, собственно говоря, дело?

– Где вы работаете?

– На цементном заводе.

– Кем?

– Шофером.

– И кем он вам доводиться?

– Кто?

– Этот тип в луже.

– Ни кем.

– Но вы его знаете?

– Нет.

– Вы уверены в этом?

– Да.

– Ладно. Можете следовать дальше,– разрешил милиционер.

– А Вы подъедете?

– Будет машина – подъедем.

– А если не будет?

На другом конце провода немного помолчали. Потом дежурный сказал так:

– Вот что, гражданин Малышев, езжай-ка ты, братец, своей дорогой, подобру-поздорову, пока мы тебя самого не забрали.

Малышев осторожно повесил трубку на рычаг.

Продолжение 2

Был вечер, я мыла на кухне посуду, а мои драгоценные мужчины уже заняли места в креслах, приготовившись к просмотру очередного американского боевика. Пока же по телевизору крутили рекламные ролики, и им при­ходи­лось терпеть восторженные возгласы, типа: «Сникерс!» – «Твикс!» – «И толстый, толстый слой шоколада!»

Когда я, наконец, управилась с мытьем посуды и вошла в комнату, реклама закончилась и ее сменила заставка: «Встреча с кандидатом в народ­ные депутаты Вовком С.М.»

– Ты только посмотри на этих барбосов,– сказал муж, кривя губы в усмешке. – Пятнадцать минут они проморочили нам головы своей дурацкой рекламой, а теперь здрасьте: решили показать якогось Вовка!

Едва он произнес эту фразу, как на экране появился и сам Вовк. И я сразу же узнала его.

Давно это было.

Жарким летним днем игралась я во дворе родительского дома с моей любимой куклой Оксаной. Вдруг за забором залаяла собака и раздался грозный окрик тети Люды:

– Стрелка! Молчать!

Затем голос тети Люды стал ласковым, как будто даже заискивающим:

– Сюда, Мироныч, сюда. Проходите, не бойтесь. Она вас не тронет… Стрелка! Я т-те пакажу, дрянь такая!

Прижав куклу к груди, я подкралась к забору. В одной из досок выпал сучок, и на его месте светилась дырка, представляющая собой превосходное место для наблюдений. Я опустилась на колени и прильнула глазом к дыре.

В поле моего зрения попала часть соседского двора. В тени винограда, на рассохшемся венском стуле, лежал кот, уронив голову на белые перчатки лап. На дорожке, у глинобитной хаты, стоял человек невысокого роста, с рябым лицом и копной рыжих волос над узким скошенным лбом. Несмотря на летнюю теплынь, на нем была байковая рубаха, а серые вельветовые штаны – заправлены в сапоги.

– Сейчас, Мироныч, сейчас,– сказала тетя Люда певучим голоском, заискивающе улыбаясь.

Она засеменила к веранде.

Ее гость остался стоять во дворе. Он заложил руки за спину, независимо выпятив живот и нижнюю губу. Был он хмур и словно чем-то даже озабочен. Запомнился мне один его жест: в ожидании тети Люды, Мироныч эдак неспешно, по-хозяйски уверенно, протянул руку к кусту винограда и, отщипнув несколько ягод, кинул в рот. Ягоды оказались незрелыми и Мироныч, скривившись, выплюнул их.

Вскоре во дворе снова показалась тетя Люда. В одной руке у нее был стакан с мутной жидкостью, а в другой – помидор. Угодливо улыбаясь, она протянула угощение Миронычу и тот жадно осушил стакан. Потом удовлетворенно крякнул и с аппетитом взялся за помидор. Закусив, он вытер руки о штаны и деловито спросил:

– Ну, где она?

– Здесь, здесь,– сказала тетя Люда и торопливыми шажочками засеменила к сараю. Мироныч последовал за ней. Прошло несколько минут…

У стены летней кухни стоит деревянная скамейка. Рядом, у алюминиевой миски, лежит лохматая дворняга, и два пушистых щеночка, похожих на снежные комки, тыкаются мокрыми черными носами в ее соски. Неженка-кот по-прежнему дремлет на солнышке…

Внезапно тишину резануло тоскливое блеяние. Спрыгнув со стула, кот кинулся наутек, а собака, жалобно заскулив, забилась со своим выводком под скамью.

– Ах ты, треклятая скотина! – сердито рыкнул Мироныч, и я увидела, как он тянет за рога белую пушистую козу. Несчастное животное, жалобно мекая, отчаянно упиралось. За козой, сжав у груди кулачки, с потерянной улыбкой топталась тетя Люда.

– Ну, шо? – косо усмехнулся Мироныч. – Небось, жить охота, га?

Он грохнул литым кулаком козу по спине. Коза, мекнув, осела. Мироныч потянулся к сапогу…

Уж сколько лет прошло с той поры, а эта картина так и стоит перед моими глазами.

Грубая, мускулистая рука, сжимающая рукоять ножа, торчащего из-за кокетливой гармошки голенища. Плоское рябое лицо с криво вздернутым уголком губы. И – глаза…

С первой же секунды они произвели на меня нехорошее впечатление: было в них что-то неживое, мерзкое. Тускло-желтый блеск этих глаз был так неприятен, так жесток!

Удерживая козу за рога, Мироныч занес нож над обреченным животным. Я в ужасе закрыла лицо ладошками и уткнулась головой в доски забора…

Когда я снова осмелилась посмотреть в дыру, коза с хрипом рыла землю копытцем, а из шеи у нее фонтаном била кровь. Алая жидкость стекала в небольшую лужицу, и Мироныч умело держал агонизирующую козу за рога, прижимая ее мордочкой к земле с таким расчетом, чтобы кровь не растекалась по всему двору. В обалделых глазах мясника плясали восторженные огоньки.

Таким и вошел в мое детское сознание этот человек. И вот теперь он смотрел на меня с экрана телевизора…

Вовк сидел в вольтеровском кресле, на фоне узорчатого ковра, с собакой у ног и с котиком на коленях. На столе пыхтел самовар, стояли чайные чашечки, сахарница, ваза с печеньем, и Мироныч, в простых домашних тапочках, в спортивных брючках с кантиками по бокам, производил впечатление эдакого мирного законопослушного гражданина.

– Вот я заметил,– сказал сидевший с ним за столом репортер,– что вы все время поглаживаете то кота, то собаку… Наверное, вы очень любите животных?

– А как же! – сказал Мироныч. – Очень, очень люблю! Это, знаете ли, моя слабость…

Репортер сделал микроскопический глоточек чаю, церемонно оттопырив мизинец, и аккуратно поставил чашечку на стол. Объектив камеры скользнул к груди депутата. Ворот его пестрой, в цветочках, рубахи был, по-домашнему расстегнут, и в его вырезе красовался большой крест.

– Я, знаете ли, еще когда был пацаном,– решил поделиться своими воспоминаниями Мироныч,– всегда таскал домой кошечек, птичек, и потом подолгу ухаживал за ними. Найду, знаете ли, бывало, на улице какую-нибудь бездомную собачонку, принесу ее домой, отогрею, постелю ей мягкую постельку, напою теплым молочком… Меня уж, бывало, и родители за это наказывали. Но – ничего не помогало. Любовь к животным – это, знаете ли, у меня в крови!

Оператор переместил объектив камеры с креста на стену с висевшей там иконой Божьей матери.

– Я, знаете ли, такой человек,– продолжал Вовк, пытаясь придать своему голосу задушевные оттенки,– что даже и мухи-то обидеть не могу! Я даже рыбу-то – и то ни разу в жизни не ловил! Как увижу, иной раз, как она, бедненькая, трепещет на крючке у иного рыбака – так у меня просто сердце от жалости к ней разрывается.

– Ай-яй! – подал голос сын. – И как только, с таким слабеньким сердцем, он думает выдержать избирательную компанию!

– Этот выдержит,– сказал муж. – Можешь не сомневаться в этом.

– Понятно,– сказал репортер с вежливой улыбкой. – Ну, а есть у вас какие-нибудь увлечения, так сказать, хобби?

– Конечно,– Мироныч пригубил чайку. – Я, например, очень люблю читать книжки… Люблю музыку…

В объектив снова попал крест. Затем – рука, по-хозяйски уверенно оглаживающая собаку.

– И какие книги вы больше всего любите? – слащаво улыбнулся репортер. – Наверное, богословские?

– Ну, почему же непременно богословские? – Мироныч как будто даже слегка обиделся. – Вот почему-то все считают: раз он христианский демократ – так, значит, уже никаких нормальных книг и не читает. А я, напротив, очень люблю Пушкина, Лермонтова… потом еще этого… Как его… – Вовк прищелкнул пальцами, мучительно нахмурив лоб.

– Иными словами, ничто человеческое вам не чуждо? – пришел на выручку репортер.

– Вот, вот! – просиял Мироныч, и оператор показал гитару на стене. – Ведь я такой же, как и все! Просто имею свои убеждения. И вижу, что продвижение вперед, к гармонии и прогрессу,– он очертил перед собою контуры большого пузыря,– немыслимо без нравственного обновления общества!

Сын широко зевнул:

– Интересно, скоро эта Балалайка уже сбацает нам что-нибудь на гитаре?

Я спросила:

– А почему ты решил, что он будет играть?

– А неужели не ясно? – сын самоуверенно вскинул палец. – Классиков изучать надо! Если по ходу пьесы на стене висит ружье – значит, оно должно в нужный момент выстрелить. А тут – гитара.

– Таковы мои убеждения,– плел свои словесные кружева Вовк. – А этого тоталитаризма я не приемлю. Вы знаете, я не хотел вам об этом говорить – но раз уж у нас с вами получается такой откровенный разговор – то я вам скажу: я тоже, как и все мы, вышел из недр той, старой прогнившей системы. И, когда в нашей стране начались демократические преобразования, я работал не кем-нибудь, а инструктором в обкоме партии! И я мог бы еще продолжать там работать и делать себе карьеру. Как, кстати, делали многие другие. Но я уже тогда, уже в то время понял, что к чему. И срочно вышел из партии! Между прочим, на три дня раньше Бориса Николаевича! Вот так!

Сын восхищенно рассмеялся:

– Это надо же, а! Во молодец! Самому Ельцину нос утер!

– И, если уж на то пошло,– совсем уже распахнул свою душу кандидат в народные депутаты,– открою вам еще один секрет. Вы знаете, еще когда я был пионером и стоял у красного знамени в почетном карауле – так вот, я еще тогда, еще в те времена (а вы ведь помните, какие это были времена…) так я еще тогда, тайком от всех, понимаешь ли, высморкался в эту красную кумачовую тряпку с изображением серпа и молота! А это, согласитесь, по тем временам был поступок! Ведь вы же помните, какая тогда царила атмосфера в обществе?

– Да, да, конечно,– с кислой улыбочкой промямлил репортер.

– И вот, я уже в ту пору видел, что мы не туда идем! – набирал обороты Вовк – Не в ту сторону движемся. И, как умел, выражал свой протест!

– Вот видишь, ма,– заметил сын,– а ты с папой не сморкалась в кумачовые знамена – и осталась на бобах. А человек, гляди, как ловко сориентировался.

Что ж, сын был прав…

Не сморкалась я ни в кумачовые знамена, ни в «жовто-блакитні». И не выходила из рядов компартии. Ни на три дня раньше Бориса Николаевича, ни после него. По той простой причине, что никогда в этой самой партии не состояла…

С грустью вспоминаю я свои школьные годы… Как свято верила я в идеалы коммунизма! Какой была наивной, простодушной девочкой…

Помнится, козу «христианский демократ» зарезал летом 1972 года. А спустя месяц с копейками мне снова довелось увидеть его. Случилось это погожим утром первого сентября. Я стояла со сверстниками на школьном дворе в ожидании «линейки». К нам подошел директор и сказал:

– А, Машенька! Ты-то мне как раз и нужна. Пошли со мной.

Так оказалась я за длинным, покрытым красной скатертью столом среди учителей и лучших учеников школы.

Празднично одетые школьники с букетами цветов стояли в первых рядах, окаймляя прямоугольную площадку. За ними теснились мамы, папы, бабушки, У всех было праздничное настроение, все ждали торжества. Но «линейка» все почему-то не начиналась.

И тут я увидела, как к нам идут какие-то люди в мышиных костюмах. А среди них – и Мироныч! Сердце мое оборвалось.

Протиснувшись ко мне, Вовк грузно опустился на скамью. Через несколько минут «линейка» началась. После вступительных слов было объявлено:

– Слово представляется председателю профсоюзного комитета фабрики «Заря» Вовку Степану Мироновичу.

Под жидкие аплодисменты собравшихся поднялся со скамьи Вовк, мотнул вправо-влево ершистой головой, поправил тугой, как удавка, галстук. И поведал детворе почтенный гость, на сколько именно процентов и по каким показателям коллектив его фабрики перевыполнил план. После чего призвал нас с честью нести эстафету славных дел. Да, кстати уж, не упустил упомянуть и о пионерском галстуке – частице красного знамени, щедро политого на полях сражений кровью наших дедов и отцов. И был дан строгий наказ: беречь, как зеницу ока, заветы великого Ильича, брать примеры с Тимура, Павла Корчагина и Павлика Морозова. Воздав хвалу «родной коммунистической партии и лично товарищу Леониду Ильичу Брежневу», Вовк вытер лоб несвежим носовым платком и тяжко опустился на скамью.

Хлопали сдержанно, без чрезмерного энтузиазма.

Вперед выступила звонкоголосая пионерия и бойко заверила «дорогого нашего Степана Мироновича» в том, что дело великого Ленина находится в надежных руках. А бедные первоклашки, теряясь от переживаний, пролепетали свои стихи.

Я сидела рядом с Вовком, не смея шелохнуться…

– Скажите, а вот о Боге вы думаете? – спросил ведущий.

– О ком, о ком? – не сразу вник христианский демократ.

– О Боге.

– А! О боге… А как же! Конечно, думаю… Вон вчера, понимаешь ли, целый день только о Боге и размышлял.

– Да? И по какому же поводу?

– Ну, как же! – Вовк загнул палец. – Ведь приближаются же праздники святых апостолов Петра и Павла! Это раз. И мы задумали организовать в их честь благотворительный концерт рок звезд эстрады. Затем, на троицу, я участвовал в крестном ходе. Потом буду готовиться к празднику Благовещенья и Пресвятой Богородицы… Так что, как видите, о Боге я не забываю.

– Что-то рановато он решил готовиться к Благовещенью,– не без сарказма заметил муж.

Сын рассмеялся:

– И вы верите в то, что он – христианский демократ?

– А как же! – сказал муж. – Гляди, какой здоровенный крест нацепил!

Сын ернически улыбнулся:

– Ну, па, да ты еще наивней мамы! Ты вообще видел когда-нибудь по-настоящему верующих людей? У них же лица светятся внутренним духовным светом. А теперь взгляни на этого карася. У него же глаза отмороженные! Вот он толкует тут о Боге – а у самого такое рыло, как будто он готов человека зарезать. Ведь это же оборотень! Волк в овечьей шкуре! Вчера он ходил в личине коммуниста, сегодня выдает себя за христианского демократа, а завтра, если ему это будет выгодно, наденет скафандр и станет уверять всех, что прилетел к нам из созвездия Альфа Центавра, чтобы спасти гибнущее человечество.

– А что ж ему прикажешь делать? – удивился муж. – Не для себя же человек старается. Печется о народном благе!

– О кармане он своем печется,– насмешливо сказал сын. – И больше не о чем. Вот как ты думаешь, па, какую музыку он любит?

– Наверное, Баха. Или же Моцарта,– предположил мой муж.

– А вот и нет! Сейчас он должен любить либо рок, либо, что для него еще надежнее, народные песни.

– Почему это?

– А как же! Ведь он же за народ горой стоит! Должен же он продемонстрировать избирателю свои народные корни? А рок,– растолковал сын,– это чтобы привлечь на свою сторону молодежь…

– И какие песни вы любите? – словно подслушав наш разговор,– спросил репортер.

– Тише! – закричал сын, хотя никто, кроме него, и не шумел. – Сейчас услышим!

– Народные,– сказал Мироныч.

– А! Слыхали! А что я говорил! – радостно вскричал сын.

– Я, знаете ли, всегда был вместе со своим народом,– по­яснил Вовк.

Сын радостно хихикнул:

– И даже в сортир только вместе со своим народом ходил!

– Вы знаете, моя мама была из народа. И папа тоже был из народа. А бабушка,– Вовк махнул ладошкой куда-то в неопределенную вдаль,– так та вообще из самого глухого и забитого села…

– Ну что? Видали? – сын удовлетворенно потер руки. – Сперва опозорил своих родителей, заявив, будто они не позволяли ему ухаживать за кошечками и собачками, а теперь еще и бабушку зачем-то приплел. Как будто народ у нас и вправду только в глухих селах живет!

– Вот я заметил, что у вас тут на стене висит гитара… – вяло интервьюировал репортер.

– Какой глазастый, а? – не унимался сын. – Все же заметил!

– Так, может быть, вы нам что-нибудь споете?

– Ну что ж, попробую,– не стал отнекиваться Вовк. – Правда, я уже давненько не пел…

– Ничего, давай, валяй! – сказал сын. – Чтобы до корыта добраться – ты и гопака перед нами спляшешь.

– Так что прошу извинить меня за мой голос,– тонкие губы Вовка раздвинулись в лицемерной улыбке.

Любитель народных песен, не спеша, поднялся с кресла. Он подошел к стене и снял гитару… Опустив веки, словно слепой бандурист, он провел рукой струнам и, ужасно фальшивя, запел:

Дивлюсь я на небо,
 Та й думку гадаю:
 Чому я не сокіл,
 Чому не літаю?
 Чому мені, Боже,
 Ти крилець не дав?

Они ехали девяносто седьмые сутки, но ему казалось, будто он провел в этой секции всю свою жизнь. Будто он родился в этой ненавистной, железной коробке и обречен провести в ней остаток дней.

Бог ты мой, и чего бы, кажется, не сделал он, чтобы вырваться, наконец, из этого проклятого вагона! И никогда, никогда не видеть больше этой гадкой красной рожи!

Наверное, многое можно снести. Многому можно найти оправдание. Но эта мерзкая рожа не имеет права на существование. Терпеть ее – свыше его сил!

Нет, он не выдержит. Он что-нибудь сделает. Точно сделает! Возьмет молоток, и ударит его по макушке – по самому темечку!

А, интересно, сколько сейчас дают за убийство? Лет десять, наверное? Или больше? Но должны же они учесть, что он – «поехал крышей?»

А, может быть, его засадят в психушку?

Стоп стоп! Что за идиотские мысли? Так и впрямь недолго «поехать». Ну его… Спать, спать…

Ноги тяжелеют… тело расслабляется… Я засыпаю, засыпаю… И ляд с ним! Вот возьму, и трахну его молотком по кумполу! В психушке люди тоже живут! А потом порублю тело топором и разбросаю по дороге. Пусть докажут! Мотива не было! Свидетелей нет! Скажу – спрыгнул на полустанке за сигаретами, и был таков!

Нет… Так дело не пойдет. В секции рубить нельзя – останутся следы крови. Тоньше надо действовать, тоньше! Напоить – и вытолкнуть на ходу из вагона! Так будет надежней… А то, поди знай, что он замышляет. Лежит – и молчит, как тюлень на льдине. Тут дело такое: или я его, или он меня. Третьего не дано.

Резкий рывок — и удар жесткой волной прокатился с головы в хвост поезда, ужалил механика в самое сердце. И снова – монотонно-равнодушное: тук, тук, тук.. бук, бук, бук… Рывок! Удар! Тук, тук, тук… бук, бук, бук… Рывок…

Поезд летит в ночи, как стрела. Хвост болтает, трясет и дергает, выматывая душу. Боже, неужели эта пытка никогда не кончится?

Рэф¹ лежит лицом к хвосту вагона. За стеной злобно лязгает гармонь автосцепки, под головой грохочет колесо с чудовищным ползуном².

В кубрике душно.

ВНР³ – на соседней полке. В слабом свете софита проступает его крупный, как бы залитый багровым пламенем лоб, изрезанный сетью глубоких морщин. С висков хаотично раскиданы жидкие слипшиеся волосы, между ними блестит рябая выпуклая плешь. Толстые линзы очков на коротком мясистом носу скрывают выражение глаз, но и без того ясно, что в них нет, и не может быть ничего приятного.

Механик пытается уснуть. Он лежит не шевелясь. Тук, тук, тук… бук, бук, бук… Ха-ха-ха! Да-да-да! А-а! У-у! Не выдержу-у!

В груди – раздражающая пустота. В голове клубятся клочки ускользающих мыслей, в ней бродят какие-то посторонние типы, посмеиваются, нашептывают бессмыслен­ные фразы:

– Да, плохо твое дело, парень…

– Послушай, а почему бы тебе не застрелиться?

– Пистолета у него нет.

– Ну, тогда пусть повесится.

– О! Это идея! Повесься, слышь?

– А перед этим кокни ВНРа.

Что они там бормочут, эти типы? Ходят прямо в голове, как у себя дома…

А кто это заклеил ему глаза, накинул на голову одеяло? Тут же нечем дышать!

Он задыхается! Он умирает!

Как хочется жить! Рэф пытается разлепить заклеенные кем-то глаза – и не может. Он напрягает последние силы… Ну, слава Богу!

Он лежит на полке. В тамбуре привычно гудит котел отопления. На потолке пляшут багровые отсветы пламени. За окном – ночь.

Рэф встает с лежбища и подходит к окну. Он прижимается лбом к холодному стеклу. На молочно-кофейном фоне неба отчетливо проступают контуры леса.

Куда мчит его поезд в этой холодной заснеженной ночи? И когда же, наконец, будет остановка?

Поезд движется по широкой дуге, подобно гигантской змее. Яркие прожектора локомотива выхватывают из черноты блестящие рельсы, сужающиеся впереди. Под ногами Рэфа качаются полы вагона, в оконные щели дуют острые, как лезвия бритвы, струи холодного воздуха.

Дорога забирает вверх и, описав петлю, идет под уклон. Мелькают какие-то строения, фонари, горят кошачьи глаза семафора.

Поезд замедляет ход. Что это за станция? Вагон накренило, проплыло покосившееся здание вокзала. Состав обогнул его и – вот чудеса! – оказался на городской площади.

Теперь он движется по улице, словно трамвай. По тротуару расхаживают люди в тулупах. Какой удивительный город! Он почему-то кажется ему таким родным!

Рэф взволнованно выходит в тамбур и закуривает. Он открывает дверь, спускается на подножку и соскакивает на тротуар.

Дивный, дивный город… Ему кажется, что когда-то он уже здесь жил. Просто заблукал на белом свете, а теперь вернулся в отчий дом.

Возле одного из зданий Рэф замедляет шаги.

Что же заставляет его остановиться именно у этого дома? И почему он без всяких колебаний входит в этот подъезд?

Стены размалеваны непристойными рисунками, изгажены сажей и гадкими стишками… По скрипучим ступеням лестницы Рэф поднимается на второй этаж. Он останавливается у двери. Под мышкой у него — картонная коробка. Рэф нажимает на кнопку звонка. Дверь открывается. На пороге стоит жена.

– Томочка, милая, здравствуй… – нежно говорит Рэф. – Ты мне рада?

– Нет.

Ее слова отзываются в его сердце острой болью. Из приоткрытой двери льется тихая музыка, и в глубине комнаты Рэф замечает диван, на котором лежит усатый мужчина в пижаме.

– Тома, я люблю тебя!

На ее губах выдавливается презрительная улыбка:

– А я тебя – нет.

Где он? Что это за мир? И почему его жена живет с каким-то усачом?

Она победно улыбается, открыто радуясь его мученью.

– Но… как же так? – лепечет Рэф. – Ведь мы с тобой прожили столько лет! Томочка, неужели все это ничего не значит?

– Да. Ничего не значит, — холодно отвечает жена. – Что было – то сплыло. Теперь я нашла себе другого мужчину.

Каким ледяным холодом веет от ее лица!

– Тома, позови сына.

– Нет.

– Но почему? Почему?

– Ему и без тебя хорошо. Теперь у Миши другой отец. Ты ему больше не нужен.

– Я понял так, что я здесь вообще никому не нужен! – обиженно говорит Рэф.

– Ты правильно понял, – отвечает ему жена с презрительной улыбкой. – Хотя, сколько я тебя помню, ты никогда не отличался особой сообразительностью.

Качаются полы. Слышен перестук колес.

– Но я хочу видеть сына! Ты не можешь запретить мне видеться с моим сыном! Вот, смотри, – Рэф суетливо распаковывает пакет, – посмотри, Томочка, милая, какой чудесный электропоезд я ему принес!

– Можешь сам кататься на своем электропоезде, – гадко усмехается Томочка.

Сипло гудит гудок. Жена захлопывает дверь перед его носом. Удушливая волна гнева заливает Рэфа.

– Ты гадина! — кричит Рэф у закрытой двери. – Гадина! У тебя нет сердца!

Что-то лопается в его груди, подобно гранате, и разлетается на тысячи осколков. Рэф судорожно вздрагивает и открывает глаза.

Мощный удар сотряс вагон. С верхней полки с шумом сыплются газеты. Подобно пружине, спущенной с тормозов, Рэф вскакивает на ноги.

Луна безмолвно скользит за секцией в заснеженной ночи. Рэф обалдело стоит в узком, размытом темно-багровом свечением кубрике, расставив босые ноги и яростно сжав кулаки.

А поезд привычно выстукивает свою нескончаемую песнь: тук, тук, тук… бук, бук, бук… тук, тук, тук… бук, бук, бук…

С диким воем, механик кидается к дверному косяку и, остервенело рыча, рвет ручку стоп-крана вниз. Тугая струя воздуха с шумом врывается в кубрик. Поезд, высекая искры колесами, тормозит.

Рэф бросается к окну и, рыкая, как раненный зверь, резко дергает книзу оконную раму. Высунувшись из окна в холодную мглу ночи, он истерически вопит: «А-а! Царя, министра, машиниста…»

В голове мутится. Привалившись к пыльной занавеске, он царапает ногтями грудь и жалобно скулит:

– Суки! Суки вы все! Гады! Свиньи! Мамочка! Ох, мамочка… не выдер-жу-у! Брошусь… Брошусь под коле­са… Не могу-у! Больше не могу-у!

А начальничек знай лежит себе на полке, как тюлень на льдине. Интересно, какие мысли вертятся под его черепком?

Вдоль состава уже топает помощник машиниста с фонарем. Рэф захлопывает окно и возвращается на место. Он усаживается на полку, обхватив руками голову и упе­рев локти в колени.

В груди что-то тихо звякнуло. Кто-то сжал в кулаке сердце и потянул, потянул… Зашелестели тихие голоса…

«Да… наверное, брат ты мой, тебе все-таки лучше удавиться…»

«Нет! Лучше застрелиться! Застрелись, слышишь!»

Рэф вонзил пальцы в виски с такой силой, что заломило голову. Неужели он сходит с ума?

Стук по обшивке вагона. Начальник встает с лежбища и, лениво подойдя к окну, опускает раму.

– Ну? Чо надо?

– Это вы сорвали стоп-кран?

– Нет.

– Точно?

– Точно.

– А почему же тогда сработали тормоза? Выходит, что тормоза сами, без всякой причина сработали? А? Странно…

– Да, странно… – нагло отвечает ВНР. – И, смотри, будете и впредь дергать состав так, словно макароны везете – тормоза опять сработают без всякой причины. Понял?

Захлопнув окно, он бесшумной тенью скользит к своему лежбищу.

Механик сидит на полке, чувствуя себя преступником. За что ему такое наказание? За какие грехи?

Легкий толчок – и состав трогается с места.

Механик взял со столика сигареты, побрел в туалет…

Он стоит возле унитаза и курит. В приоткрытое окно врывается морозный ветер, черными пятнами проплывают силуэты деревьев.

Узкое некрасивое лицо Рэфа сосредоточенно. Ветер дует ему в лоб и щеку, и он захлопывает окно.

Рэф возвращается в кубрик.

Тук, тук, тук… Бук, бук, бук… Бук, бук, бук… Тук, тук, тук…

Дорога наматывается на колеса, мелькают версты. Ночь бездонна. Механик о чем-то напряженно размышляет.

– Нет, Алик, все-таки ты не прав! – вдруг убежденным тоном произносит он, задумчиво покачивая головой.

– В чем?

– В том, что тебе все то барабану.

О чем это он? ВНР бросает на механика озадаченный взгляд.

Лицо его подчиненного, под гнетом тягостных дум, похоже на почерневшую маску.

– Ну, как же так! – удивленно восклицает механик. – Ведь она же – твоя жена! Понимаешь? Жена!  Неужели тебе и в самом деле по барабану, таскается она с кем-то в твое отсутствие, или нет?

Ах, вот он о чем! Наконец до ВНРа доходит: три дня назад, такой же глупой бессонной ночью, у них произошел совершенно пустой разговор об их женах. Пустой для него, ВНРа.

– Абсолютно, – с легким сердцем отвечает начальник. – Что ее, убудет от этого, что ли? И мне останется.

Долгое сосредоточенное раздумье… Механик упрямо мотает головой:

– Ну нет, тут я с тобой не согласен.

– Ну и дурак.

Рэф отрешенно смотрит в пол. Мысли текут очень медлен­но. Тяжкий, очень тяжкий вздох… И тихий, проникновенный вопрос:

– А почему я дурак?

– Не знаю.

Механик нервно покусывает суставы пальцев:

– Нет, ты ответь мне, пожалуйста: почему я дурак?

– Трудно сказать…

– Но ведь она же – твоя жена!

– Ну, так и что?

– Так как же ты можешь тогда так о ней говорить?

– А что тут такого? – ВНР искренне удивлен. – Вроде солидный мужик – а рассуждаешь как пацан. Это у тебя еще ветер в жопе гуляет.

Холодный ветерок лижет ступни его ног, и они начинают зябнуть. Рэф снова укладывается спать. Но ему не спится… Проклятая тряска выворачивает душу. Когда же прекратится эта пытка? Слышен жалобный стон начальника:

– А-а… а-а… (Тук, тук, тук…)

– А-а… а-а! (Бук, бук, бук… )

– Что такое? – не выдерживает механик.

– Сердце… сердце п-паймало! – с трудом шевелит отяжелевшими губами шеф. – А-а-юу… м-а-ать тво-юу… – рифмует он.

Уж не собрался ли ВНР откинуть лапти?

И через несколько секунд:

– Надо принять лекарство-о…

Туго ему, туго…

Шеф встает с лежбища и нетвердой поступью направляется к выключателю. Он включает верхний свет. Кряхтя и поста­ны­вая, идет к столику и выдвигает ящичек, прижав руку к животу, словно раненный боец.

Лицо – багрово-помидорного оттенка. На лбу и отвислых щеках, проступают бледные пятна. Слипшиеся волосы торчат, как перья из гнезда кукушки. Лысина кажется засиженной мухами.

– О-о! О-ох!

Начальник достает из ящичка горсть пожелтевших таблеток. Не прекращая постанывать, приближается к платяному шкафу. Он долго шарит в нем, присев на корточки. В его руке появляется бутылка с недопитым вином. Стакан – на своем штатном месте: в скрученном матрасе на верхней полке.

– А-а!

Это уже похоже на предсмертную агонию. Шеф кладет на язык несколько таблеток; болезненно кривясь, наполняет стакан вином и запивает их.

– О!  – он растирает грудь, – Фу-у… Вроде трошки попустило…

В бутылке еще остается немного вина и ВНР сосредоточенно смотрит на бутылку. Затем бросает косой взгляд на механика… и – сливает остатки в стакан.

– Так… Гм, гм… –  густым солидным баском произносит шеф. – Ну, тебе я не предлагаю… Тебя нельзя: ты сейчас находишься на вахте. Ну, а мне можно… даже нужно! Расширить сосуды.

Исключительно в лечебных целях, шеф допивает остатки вина и, погасив верхний свет, бредет к лежбищу. Поезд летит в ночи, как стрела. Хвост болтает, трясет и дергает, выматывая душу.

Рэфы покоится на полках – как мумии. Механику начинает казаться, что его голова растекается по подушке, вокруг него кружат неясные образы; звучат шелестящие голоса; сознание погружается в чернильную пустоту.

Внезапно вспыхивает свет. Механик, жмурясь, приподнимается на локте. ВНР стоит у окна и напряженно прислушивается.

Рэф спросонья моргает:

– Что такое?

– Тсс… – начальник подносит палец к губам и озирается с таинственным видом. Затем осторожно раздвигает занавески. По-гусиному вытянув шею, он настороженно всматривается в окно.

Механик по-прежнему лежит на боку. ВНР, пугливо отпрянув от окна, задергивает занавески. Его нижняя губа нервно подергивается.

– Ты слышал?

– Что?

Начальник возбужденно озирается:

– Тсс! Не спи, Борис, не спи!

Сурово сдвинув брови, он начинает мерить кубрик нервными шагами. А поезд мчится с курьерской скоростью в черной ночи. Наконец ВНР принимает решение и останавливается у шкафа.

– Так, Борис… Сейчас я схожу на станцию стукнуть телеграмму… А ты тут пока сваргань чего-нибудь пожевать… Поджарь картофана там, что ли…

Механик вынимает часы из-под подушки. Четвёртый час ночи!

Шеф открывает шкаф. Он одевается, повязывает галстук… Вот на нем уже и шапка, шарф, пальто… Он зашнуровывает ботинки… И – выходит из кубрика…

Лицо механика – как кремень. Глухая, раздражающая злоба, словно гадюка, начинает выползать из его груди.  Отбросив одеяло, он встает и с нехорошим чувством бредет вслед за начальником.

Алик стоит на кухне, крепко задумавшись, и курит. Наконец берет с полки, что висит над рундуком, свою красную папку и проходит мимо своего подчиненного к входной двери.

Он стоит с красной папкой под мышкой, положив руку на дверную ручку, и напряженно смотрит сквозь дверное стекло на бегущие массивы деревьев. Затаившись за котлом отопления, механик смотрит ему в спину.

– Нет, телеграмму давать не буду, – наконец решает ВНР. – Это бесполезно.

Он вновь возвращается на кухню, расстегивает пальто, жадно курит.

– Лучше позвонить…

Механик не возражает. Шеф подходит к плите и ставит ногу на металлический ящик. Он к чему-то прислушивается, снимает очки и, протерев линзы концом шарфа, снова цепляет их на нос. Он гасит окурок о плиту, берет сковороду и подносит ее к уху.    

– МПС? Алло, это МПС? – на лице Алика появляется заискивающая улыбка. – Девушка, соедините меня, пожалуйста, с МПС!

Какое-то время он неподвижно стоит со сковородой у уха – ожидает, когда соединят.

– МПС? – вдруг возбужденно восклицает Алик. – Алло, это вас беспокоит начальник секции 5-960! Скажите, пожалуйста, а когда нам вышлют смену?

Он с большим вниманием выслушивает то, что отвечают ему из сковороды, то и дело подобострастно кивая.

– А? Так! Говорите, пожалуйста, погромче, а то я вас плохо слышу. Да, да! Едем уже девяносто седьмые сутки! А? Нет! Так до сих пор и нету! А как же! Конечно, вызывали… Ага… Проверьте, пожалуйста… Так. Ясно. Ясно! Все ясно, понял! Спасибо. Большое вам спасибо.

Он осторожно кладет сковороду на плиту. Глаза его лучатся торжеством. Шеф манит к себе пальцем механика.

­ – Ш-ш… – шепчет он на ухо оцепеневшему РЭФу. – Ш-ш… Порядок! К нам едет смена! Хи-хи-хи…  

1. Рэф -механик рефрижераторной секции.

2. Ползун — стертая об рельсы при торможении часть колеса

3. ВНР — старший механик, или вагонный начальник рефрижераторной секции.

Манечка вышла замуж в 19 лет и сразу же начала интенсивно хворать.

Недуги у нее были самые разнообразные, но пальму первенства, безусловно, следовало отдать чисто женской болезни – мигрени. Которой, кстати заметим, обыкновенно страдают лишь сливки общества…

С первых же дней замужества маленький домик Гапоновых наполнили страдальческие стоны всевозможных тонов и оттенков. Протяжные охи и ахи бедной Манечки иной раз достигали таких высот, что казалось, будто ее пытают каленым железом.

Домашняя аптечка непрерывно пополнялась лекарствами, существенно подрывая семейный бюджет. Разнообразные отвары и настойки разливались по баночкам, скляночкам, пузырькам и принимались строго по часам.

Давление и пульс больная проверяла ежедневно и многократно. За своей мочой следила весьма скрупулезно, разливая ее в баночки из-под майонеза, тщательно взбалтывая и затем рассматривая на свету.

На супружеском ложе эта страдалица, как правило, возлежала с тряпкой на лбу, обильно смоченной уксусом. Безвольно раскинув руки по бокам, она глядела в потолок потухшими глазами великомученицы, издавая такие стенания, что и бездушный камень, наверное, мог бы исторгнуть слезы от жалости к ней.

Любящий муж в такие минуты порхал вокруг своей бедной женушки на цыпочках, как будто в доме лежал покойник. Он постоянно следил за тем, чтобы дверь в опочивальню супруги была прикрыта, а шторы на окнах – плотно задернуты. Никакие посторонние звуки или лучи солнца не должны были вторгаться в покои больной.

Телевизор в такие часы в доме не включался. А если и включался, то лишь на самую малую громкость. И, тем не менее, его звуки все-таки достигли чуткого слуха жены. И тогда Манечка восставала с супружеского ложа и появлялась перед своим супругом в дверном проеме, подобно мертвецу, поднявшемуся из гроба. В белой ночной сорочке, держась за бок – одной рукой, и за лоб, повязанный платком, пропитанным уксусом, – другой, она смотрела на Григория Семеновича такими глазами, что тот сразу же начинал чувствовать себя преступником.

– И не стыдно тебе, а? – умирающим голосом укоряла жена.

– Да я же сделал совсем тихо! – в тщетной пытке оправдаться, восклицал муж.

– Ага! Конечно! – саркастически парировала Манечка. – Так тихо, что я аж там подпрыгиваю на кровати!

Супруг уменьшал громкость, доводя ее почти до минимума, но было уже поздно.

– Ни минуты покоя! Ну, ни минуты покоя! – с тяжкими вздохами скрипела жена. — О, Боже! Боже ж ты мой! И это ж надо, а? Ох-ох! Только начала засыпать – так он врубил телевизор – аж стены трясутся! О-ох! А-ах! Ну, никакой совести у человека нет! А-аа! Совсем уже всякую совесть потеря-ал… Думает лишь только о себе одно-ом! а-ай, я-ай! Лишь только о себе одном, любимом! Ой-ей-ей! А на больную жену – о-ох! о-ох! – ему начхать!

Держась за бок – одной рукой, и за лоб, повязанной тряпкой, пропитанной уксусом – другой, жена скорбно удалялась в спальню. Там, на ночном столике, на стуле, на этажерке, на подоконнике, на крышке буфета и в других укромных местах лежали тюбики с мазями, пузырьки с каплями, коробочки с таблетками и порошками. Приняв лекарства – обезболивающие, успокаивающие, укрепляющие нервную систему – Манечка вновь валилась на постель и начинала разгадывать какой-нибудь журнальный кроссворд, ибо сон уже был перебит окончательно.

Да, перебит этим бездушным существом – ее мужем! И причем, самым безответственным образом! Ведь он прекрасно знал, как она нуждается в покое и тишине. И, тем не менее, превысил допустимый порог громкости телевизора, доведя его до критической отметки в двадцать процентов, вместо установленных ею двенадцати! И, безусловно, Манечка была абсолютно права (а права она была всегда, во всех случаях жизни) делая выговор мужу.

Ведь не секрет же, что ее супруг, Григорий Семенович, был туговат на ухо. И кто же был повинен в этом, скажите на милость? Понятно, он сам!

Никто ведь не заставлял его работать «глухарем!» Мог бы избрать себе и какую-нибудь иную, более пристойную, профессию. Так нет же, погнался за длинным рублем!

А ведь сколько раз говорила она, что работа с этим пневматическим зубилом, которым он там орудовал на своем судостроительном заводе, обрубая сварку на секциях, не пройдет для него бесследно?

Сколько раз твердила ему: «Гриша, бросай ты это дело, пока совсем не оглох». Но разве он послушал ее? Разве слово жены имело для него хоть какой-нибудь вес? Нет, жена всегда была для него на самом последнем плане!

Эта тема (тема мудрой, дальновидной жены, которая – увы! – всегда была на самом последнем плане и ее недалекого мужа) являлась в доме Гапоновых одной из центральных тем и варьировалась Манечкой на все лады каждый божий день. Однако, несмотря на все обилие вариаций, алгоритм у нее оставался всегда один и тот же. Манечка говорила мужу что-нибудь чрезвычайно умное. Муж легкомысленно отмахивался от ее умных слов и делал все по-своему. В итоге выходило очень глупо.

И тогда наступал момент ее торжества.

– Ну, вот видишь, Гриша! – восклицала Манечка, помахивая пальцем у его носа. – А я ж тебе говорила…

Годы текли, унося с собой квелую молодость Манечки, и здоровье ее таяло, как осенний дым. Медицинская карточка гражданки Гапоновой пополнялась все новыми и новыми записями, свидетельствующими об ее многочисленных болезнях. Страницы, предусмотренные для простых смертных граждан, в ней очень быстро закончились, и врачам приходилась вклеивать в нее дополнительные листки. Постепенно медицинская карточка Манечки распухала, как «Сага о Форсайтах».

К шестидесяти годам эта женщина уже превратилась в худенькую старушку с редкими седыми волосами, дни которой, казалось, были сочтены. Теперь она почти не показывалась в переулке и даже летом ходила в меховых ботах и толстых шерстяных чулках – старческая кровь ее почти не грела. Лицо Манечки потемнело, и голос ослаб, а спину совсем приплюснуло к земле. За все эти годы, пожалуй, не было ни одного дня, в течение которого она не принимала бы какие-либо порошки, микстуры и пилюли. Да это было и не мудрено! Грудная жаба, гипертония, стенокардия, остеохондроз, ревматизм, сахарный диабет – вот лишь малая толика болезней, с которыми приходилось бороться бедной женщине.

После шестидесяти лет, скорая помощь уже наезжала к ней едва ли не ежедневно, и санитары все чаще и чаще выносили ее на носилках из хаты. В такие минуты соседи скапливались у калитки больной, и с постными минами наблюдали за тем, как ее транспортируют в карету скорой помощи. Вернется ли Манечка назад, гадали они? Или они видят ее живой уже в последний раз?

Между тем ее муж был по-прежнему крепок, как дуб. После выхода на пенсию он устроился работать сварщиком в какой-то частной фирме, несмотря на то, что пенсия у него была немалая: ведь он проработал по вредной сетке почти сорок лет!

Одна беда: на прежней своей работе, как и предрекала ему его премудрая Манечка, он совершенно потерял слух, и теперь, чтобы посмотреть телевизор, не нарушая покоя своей дражайшей женушки, ему приходилось надевать наушники.

Если бы кто-нибудь заглянул в это время в окно к Григорию Семеновичу – он увидел бы весьма любопытную картину.

Коротко стриженный, кряжистый, с литыми, как у борца, плечами, Григорий Семенович сидел за столом, сложив на столешнице крупные мускулистые руки, и напряженным взглядом всматривался в экран телевизора. На голове у него сидели массивные черные наушники, и в них он смахивал на агента иностранной разведки, который принимал секретную радиограмму из центра.

Никто не слышал, чтобы этот человек жаловался на здоровье. Но как-то раз он устанавливал заказчику ворота и отлучился с объекта, чтобы докупить электроды и петли, а на обратном пути упал на улице и умер от сердечного приступа.

Все были этим очень удивлены. И кто бы мог подумать! Ведь всегда такой бодрый был, такой веселый и – нате вам, здрасьте! Вот уж воистину говорят: «пути господни неисповедимы!»

После неожиданной кончины мужа, Манечка стала совсем плоха.

Водители карет скорой помощи уже наизусть выучили ее адрес: «Переулок Овражный, дом №13». Они лихо сдавали задом к калитке Гапоновой, виртуозно объезжая телефонные колодцы с украденными крышками и торчащую из земли рельсу, так основательно забетонированную неподалеку от ее хаты, что ее не сумел бы смять и танк.

И врачи выскакивали из карет со своими чемоданчиками и привычно трусили к пациентке. И они замеряли ей давление и пульс, прощупывали живот и спину, делали уколы, выписывали рецепты и… уезжали – до следующего вызова.

А следующий вызов не заставлял себя долго ждать. И водители опять сдавали назад, к калитке Манечки, объезжая ловушки в виде зияющих ям и противотанковой рельсы. И врачи выпрыгивали из своих карет, и замеряли больной пульс и давление, и делали ей уколы, и… словом, все катилось по накатанному кругу. И Манечке с каждым днем становилось все хуже и хуже. И всем уже было абсолютно ясно: Манечка «не жилец», она «на ладан дышит», и «стоит одной ногой в могиле».

Но хотя Манечка и стояла одной ногой в могиле, другой ногой она все-таки еще продолжала стоять на этой земле!

Трудно, ох как трудно жилось на белом свете несчастной вдове!

Пенсия у нее была мизерная, ибо она нигде не проработала ни одного дня, и накопления, собранные ее «глухарем», стремительно таяли. И хата, без твердой мужской руки, приходила в упадок. И не перед кем было уже ей вздымать свой пророческий палец: «Вот видишь, Гриша! А я ж тебе говорила…»

Детей Бог ей тоже не дал, и присмотреть за ней было некому. Одинокая, беспомощная, никому не нужная, она уныло влачила дни своей безрадостной старости… И вдруг по переулку, как гром среди ясного неба, прокатился слух: Манечка ищет кого-нибудь, кто бы стал за ней ухаживать, а взамен завещает свою хату!

Предложение было, конечно, заманчивым. Ведь ясно же было, что с таким ворохом болезней Манечка долго не протянет. И, следственно, хата сама плыла в руки тому, кто возьмет на себя труд за ней присмотреть.

И хотя хата эта и была не бог весть, какой – кособокая мазанка с камышовыми стенами, зажатая с четырех сторон высокими деревянными заборами на трех сотках тощей земли – а все-таки эта была хата, которую потом можно будет продать. Или впустить в нее квартирантов и получать арендную плату.

И тут в наиболее выигрышном положении оказывались соседи Манечки: им-то не надо будет далеко ходить, чтобы покормить старушку, простирнуть ей немудрящее ее белье или сделать уборку. А самый большой интерес к этой теме был проявлен у семейства Булановых: ведь если разобрать забор, участок Манечки чудесно вписывался в их владения, раздвигая границы тесного дворика. В дальнейшем же эту развалюху можно будет даже снести и разбить на ее месте небольшой огород или посадить садик.

Вот потому-то Дмитрий Никонорович, и его жена, Наташка, частенько справлялись у Манечки о ее здоровье, оказывали ей всяческие мелкие услуги и, как бы невзначай, закидывали удочки: а есть ли, мол, у нее какие-нибудь родственники, которые могли бы за ней присмотреть? (Ай-яй! Ай-яй!) А кому отойдет хата после ее кончины? (Не приведи господь, конечно, и дай Бог Манечке долгих лет жизни и всяческих благ, но все мы не вечные, все там будем). И вот сейчас все козыри оказались у них на руках.

И теперь надо было лишь только грамотно распорядиться этими козырями, не остаться с носом. Действовать следовало быстро, решительно, «сыграть на опережение» – не дай Бог обойдут конкуренты, падкие до чужого добра! И тогда хата Манечки, на которую они уже давно положили глаз, уплывет из-под самого их носа. И, поди, знай к тому же, кому она потом достанется! А ну, как поселятся какие-нибудь наркоманы! (Даже наверняка и поселятся, приличный человек эту хибару покупать не станет). Устроят шалман прямо у них за забором и – что тогда?

Взвесив все эти соображения, на семейном совете Булановых было принято единственно верное решение: лететь, на всех парусах, к Манечке и «брать быка за рога!»

И вот, 21 декабря 199…г, в половине одиннадцатого утра, Дмитрий Никонорович уже стучался в калитку Манечки. Рядом с ним нервно переминалась на толстых отекших ногах его жена, Наташка – пузатая, круглолицая баба невысокого роста. В глубине двора лениво затявкала облезлая дворняга. По небу ползли рыхлые темные облака, день выдался серый, промозглый; начинал накрапывать дождь.

Наконец, согнувшись в три погибели, из хаты выползла Манечка, укутанная в какое-то тряпье. Охая и ахая на все лады, она поплелась к калитке, опираясь на клюку и держась за бок.

Расстояние в пятнадцать метров она преодолела с крейсерской скоростью – за каких-то десять минут. И вот уже наша бабуля отворяет калитку.

– Здравствуйте, тетя Маня! Здравствуйте, золотая вы наша! Ну, как ваше здоровьишко? Как ваше драгоценное житиё-бытиё? – расплываясь в радостной улыбке, бодро приветствовал соседку Дмитрий Никонорович. – А мы вот решили навестить вас… гмм, гмм… и, заодно… гмм, гмм… переговорить об одном дельце, представляющем, так сказать, взаимный интерес…

Дмитрий Никанорович был человеком весьма солидным, и очень рассудительным, с округлым животиком и многозначительным мясистым лицом, носившим неизгладимые следы былых возлияний. Под широким плешивым лбом на нем краснел нос картофелиной, на которой он цеплял, для пущей важности, широкие очки. До выхода на пенсию Буланов работал плотником, и возможно поэтому, у него в доме всегда лежал под рукой остро наточенный топор. С этим топором, в дни хмельной и разгульной своей молодости, он любил гоняться за женой по двору, словно петух за курицей, уча ее, таким образом, уму разуму. До смертоубийства, впрочем, дело так и не дошло, но лет до сорока пяти его Наташка постоянно ходила с синяками. А затем из города Орла вдруг приехали два ее братца, два крепких орешка, и поколотили самого Дмитрия Никаноровича – да так основательно, что тот две недели провалялся в больнице. А перед отъездом пригрозили: еще раз тронет сестру хоть пальцем – вернутся, и убьют.

И с той поры – как бабка пошептала. Дмитрий Никанорович взялся за ум, его все чаще стали посещать благие мысли о бренности сего мира и смысле бытия. Пить горькую он бросил, зачастил в церковь по воскресным дням и начал заниматься богомыслием.

Топор был заброшен им куда-то очень далеко, и отныне, поучая жену уму-разуму, набожный муж стал вести с ней благочестивые беседы на божественные темы.

Очень скоро словарный запас Дмитрия Никаноровича обогатился различными изречениями из святого писания и поучений отцов церкви, а в его облике начало проступать нечто пасторское, благообразное. Злые языки утверждали даже, что как-то темным вечером они наблюдали светящийся нимб над его головой, и с некоторых пор за ним закрепилось прозвище: Святоша.

И вот сейчас этот Святоша стоял перед Манечкой, источая ангельскую кротость и дружелюбие.

– Ну, так что, тетя Маня, так и будем стоять у калитки? – с какими-то даже игривыми нотками в голосе произнес Святоша. – Или, может быть, пройдем в хату и там переговорим о наших делах?

Кряхтя и постанывая, несчастная вдова пустилась в обратный путь – к своей хате. За ней, со скоростью сонных улиток, почтительно двигалась чета Булановых.

В полутемной коморке, заставленной старой громоздкой мебелью, стоял острый запах мочи и пота. На массивном буфете, на древней тумбочке, на раздвижном столе «времен Очаковских и покорений Крыма» – повсюду виднелись пузырьки, таблетки, тюбики, а облупленный подоконник украшала нехитрая композиция из трех баночек из-под майонеза, наполненных до половины вонючей мочой. Полы были застелены жалкой какой-то дерюгой и, очевидно, не мылись уже тысячу лет.

С тяжелым вздохом, вдова присела на тахту, а Святоша укоренил свой толстый благочестивый зад на одном из кособоких стульев. Наташка осталась стоять сбоку от него, почему-то не решаясь сесть.

Прикрыв колено фетровой шляпой, Святоша приступил к делу:

– Тетя Маня! Мы с вами живем, душа в душу вот уже больше пятидесяти лет! И всегда уважали и понимали друг друга. Верно? И вы знаете,– тут Святоша приложил руку к сердцу, и его голос задрожал от переизбытка чувств,– вы знаете, как я всегда уважал вашего покойного мужа, Григория Семеновича, царство ему небесное и вечный покой! (Святоша набожно перекрестился) Да что там толковать! Вы знаете нашу семью, тетя Маня, а мы знаем вас! И я, и Наташа – мы всегда готовы придти к вам на помощь! Последнее с себя снять – и Вам, тетя Маня, отдать! Потому что материальное для нас с Наташей – это не самое главное! Деньги, мирская слава – это все тлен, это все прах в глазах божьих, не так ли? А для нас самое главное – это Человек! Понимаете, тетя Маня? Че-ло-век!

Палец святоши взмыл вверх, на уровень мутного глаза, хитро поблескивающего за линзой очков.

– Ой-ёй! – откликнулась старушка. – Ой-ёй! Тут колет! Здесь болит! Моча – ох-ох! – уже совсем синяя стала! Видно, приходит мой конец…

– Так вот,– пел свою песенку Святоша. – Иисус Христос служил людям – и нам завещал. Вспомните, тетя Маня, как он мыл ноги своим ученикам… А что говорил о любви святой апостол Павел? Вы помните его слова, тетя Маня?

– Батюшки-светы! И за что же это мне наказание такое? Это ж никто на свете даже и не знает, и понятия такого не имеет, как я, бедная, мучаюсь… Вот так вот доживать до старости лет! ох-ох! ах-ах! Каждый день Бога молю, чтобы он меня к себе поскорее прибрал…

– «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею…» – внушительно изрек Дмитрий Никонорович…

– Хата не топлена, белье не стирано… – слезливо захныкала вдова. – Уже сама себе противной стала: вся провонялась, вся грязью заросла, забыла, когда в последний раз и в ванной мылась; а спина ж так болит, так болит, что и повернуться уже не могу, как будто кол в нее забили! А ноги! ах-ах! Бедные вы мои ноженьки! Кажется, на каждую ступню по пудовой гире повесили! Ну, точно свинцом налиты, уже совсем не носят.

Святоша торжественно заключил, держа указательный палец на уровне левого глаза:

– «… то я — медь звенящая или кимвал звучащий.» Ибо самая главная ценность в этом мире — это любовь!

– Ой-ёй, какая там любовь, оссподи! — простонала вдова. — В магазин за продуктами и то сходить не могу-у! В доме шаром покати-и! есть нечего, тарелку супа – и ту сварить некому-у! Так и умру, как собака, в холоде и голоде…

– Вот потому-то мы с Наташей и решили вам помочь…

– Это ж я только одна знаю, как я мучаюсь! То в жар бросает всю, то в холод; а голова ж так крутится, так крутится – прямо все перед глазами плывет, ой-ёй! И сердце так колотится, ну, так колотится! Вот сейчас прямо из груди выпрыгнет, как лягушка! И никто ж меня, бедную, не пожалеет; и никому же я, несчастная, не нужная-а; и никто же мине, убогой, не посочувствует на старости ле-ет, ах-ах! Вот так вот доживать – одинокой и никому не нужной, ой-ёй-ёй, не приведи господь, и врагу своему такого не пожела-аешь; и за что же это мне наказание тако-ое, ах-ах, да за какие грехи мои тяжкие, ох-ох; и чем же это я так господа Бога прогневила, ой-ёй-ёй!

– Ничего, тетя Маня, поможем! И печку натопим, и накормим, и обмоем: будете у нас еще на танцульки бегать!

– Ой-ёй! Ой-ёй! Это ж кому рассказать – и не поверят! Вот уже третью ночь подряд ко мне мой Гришенька приходит… Слышу во сне, как меня трясут за плечо. Открываю глаза – а передо мной мой ненаглядный Гришуля стоит. Красивый такой, молодой, в белой рубашке, и зовет меня за собой. А я, значит, поднимаюсь с кровати и иду за ним. И вдруг вижу перед собой пропасть, глубокую такую, а в ней змеи кишат. А Гриша-то мой уже на другом краю стоит. Не к добру все это, ох-ох, не к добру! Видно, настал мой конец. Если даст Бог прожить еще хотя бы неделю…

– В общем, так, тетя Маня! – бодро сказал Святоша. – Отставить все эти похоронные настроения! За дело беремся МЫ! И все! Ничего не хотим больше знать! И хватит тут нюни распускать! Будете жить у нас – как у Бога за пазухой: и накормленные, и напоенные. И в хате порядок наведем, и что там надо – подремонтируем, и еще жениха вам найдем, молодого, красивого, чтоб не скучали, бляха-муха!

– Господь с тобой, какой жених? На том свете все мои женихи остались, одна я тут, горемычная, маюсь…

– …Но только… только сами понимаете, тетя Маня: жизнь есть жизнь, в ней всякое бывает,– посуровел Святоша. – Так что наше соглашение насчет вашей хаты надо бы оформить официально, через нотариуса. А то объявятся потом какие-нибудь шаромыжники, ваши далекие родственнички, которые вас сейчас и знать не хотят, и начнут предъявлять свои претензии…

– Да делайте, делайте что хотите! – замахала руками вдова. – Вызывайте нотариуса, пишите какие там надо бумаги, я все, все подпишу! Только досмотрите меня, Христа ради, не дайте, бедной, умереть в этой конуре, как собаке. А хата? Зачем мне эта хата? Что я, в могилу ее с собой унесу? И сколько ж мне там уже жить осталось, ой-ёй-ёй? Неделю? Месяц, ой-ёй-ёй? Хорошо, если дотяну до весны, ох-ох, – и пойду, пойду к своему ненаглядному Гришеньке…

* * *

Выписываясь из больницы после избиения орловскими шуринами, Дмитрий Никонорович решил посоветоваться с лечащим врачом на одну весьма деликатную тему.

– Скажите, доктор… – спросил он, несколько смущаясь вопросом. – А выпивать мне как, можно будет?

Врач очень серьезно посмотрел на своего пациента и обнадежил его:

– Можно. И даже нужно! Если вы, конечно, хотите прямиком из больницы отправиться на тот свет. Так что, как только выпишитесь, сразу же идите в магазин, берите там бутылку водки – и вперед! С вашими почками и печенью вы, после этого, сможете прожить еще дня три. А то и все четыре! А на большее я вам гарантий дать не могу.

– Как? Неужели… неужели, – затравленно глядя на врача, спросил Буланов с упавшим сердцем, – мне нельзя больше пить? И даже – по праздникам?

Приговор был жестоким:

– Если хотите задержаться на этом свете – об алкоголе забудьте. Ни пива, ни водки, ни вина вам нельзя пить ни в коем случае. Ни, тем более, самогона! Ну, а если хотите сыграть в ящик по быстрому… что ж, воля ваша, пейте.

– И… и что же мне теперь делать? – совсем расстроился Святоша. – Как же теперь жить!

– Строгая диета, здоровый образ жизни и выполнение всех моих рекомендаций.

Такая вот невеселая вырисовывалась картина…

И с этой поры, кроме прочих чисто женских дел (таких, как готовка обедов, завтраков и ужинов, хождений по магазинам с пудовыми сумками, мытья посуды, уборки в доме, стирки, глажки, и иных хлопот) на плечи Наташки легла еще и новая забота: приготовление отваров и отдельных диетических блюд для своего супруга.

Да хорошо еще, если б речь шла только лишь о супруге, но ведь были еще и две дочери! Старшая, Нилочка, правда, недавно отделилась (слава тебе, господи!) и жила теперь своей семьей отдельно, но младшенькая, Ноночка и ее муж Толик прочно укоренились в их доме.

Ноночка! Ах, бедная, бедная Ноночка! Она же так уставала, так уставала, бедняжечка, в своем фонде Социального Страхования! Уж и штат у них там расширили, и теперь на месте четырех инспекторов сидело сорок клуш – а все равно работы было невпроворот!

И потому Наташке приходилось и посуду помыть за зятем с дочерью (им-то ведь все некогда, все спешат куда-то, сердешные), и за внуком присмотреть (колготки простирнуть, в садик за ним слетать – а куда ж деться, ведь внучок же, своя кровинушка!) А теперь вот на голову свалилась еще и Манечка!

И теперь – знай не зевай, успевай разворачиваться! И печку Манечке истопи, и в хате ее прибери, и покорми, и обстирай и обмой. И все это (за дело беремся МЫ!) естественным образом легло на плечи Наташки. И не было у нее отныне ни единого просвета: ни выходных, ни проходных; больна ли, здорова ли: коль запряглась – тяни!

Тяни, пока достанет сил. Пока не упадешь, как загнанная кляча. А приз – коли дотянешь этот воз, в который сама же и впряглась – Манечкина хата!

И дни летели за днями серой угрюмой чередой, смазываясь в какую-то тусклую безликую полосу. И Манечке становилось день ото дня все хуже и хуже. И каждую ночь ей снились зловещие сны, и в этих снах ее трясли то за руку, то за ногу, то за плечо, и Манечка просыпалась, и видела перед собой своего ненаглядного Гришулю, который звал ее за собой. И наутро она подробно описывала свои сны Наташке, и рассказывала ей о цвете своей мочи, и о коликах в животе, и о боли в ногах, спине, голове и пояснице, и жаловалась на отдышку и повышенное артериальное давление, сердцебиение, запоры, геморрой, бессонницу, плохой аппетит и странную, непонятную апатию к жизни.

И моча Манечки, которую она зачем-то взбалтывала в баночках, а затем рассматривала на свету, воняла в хате все омерзительней. И врачи скорой помощи наезжали к ней и днем и ночью, и делали ей уколы, и мрачно качали своими умными головами и уезжали. И по всему было видно: Манечка «уже не жилец», она «стоит одной ногой в могиле» и «на ладан дышит».

И совершенно очевидным было всем и каждому: хата вот-вот упадет в руки Булановых. И там уже заранее решено было, что в эту хату перейдут жить молодые супруги, и уже строились планы о том, как они переоборудуют кухню, где будет детская, и какого цвета повесят гардины в гостиной.

А коли так, то за хатой этой нужен был присмотр. То крыша протечет, то отмостка лопнет, то прорвет проржавелые трубы водопровода – и все это надо, не откладывая в долгий ящик, подлатать. А там, глядишь, уже и полы покрасить нужно, пока не сгнили вообще, и стены подмазать да подбелить… И кому же всем этим прикажете заниматься, как не тому, кто в этой хате будет жить?

А посему, с благословления Святоши, почти одновременно со своей тещей в игру вступил и ее зять Толик: одна присматривала за Манечкой, а другой – за ее хатой. И этот слаженный тандем просуществовал почти двадцать лет, и разрушить его смогла только лишь смерть…

Увы, ничто не вечно под луной! Умерла и Наташка…

В проулке все были этим очень удивлены – ведь бегала же с сумками до самого последнего дня, как донская кобыла! И вдруг – бац! – свалилась!

Врачи констатировали: инсульт!

«И надо же! А ведь могла бы еще жить и жить!»

Во всяком случае, именно такое мнение доминировало на поминках Наташки. Куда, разумеется, приплелась и Манечка.

И все, кто был на этих поминках, отзывался о покойной очень высоко.

И многие потом припоминали, как тяжело поднялся из-за стола убитый горем супруг… как он утер пальцем слезинку с краешка глаза… и поднял на уровень груди бокал с компотом, имитирующим вино, и начал держать свою речь.

И из этой речи выходило, что он прожил со своей «ненаглядной Наташенькой» душа в душу сорок лет, и что за все эти годы между ними не произошло ни одной, даже самой маленькой, ссоры. Потому что это была «золотая женщина, великая труженица и примерная мать». И в конце своей речи Святоша выразил надежду, что его Наташенька попадет прямиком в рай, и пообещал всем собравшимся, что он тоже вскоре последует за ней туда же, так как ему без нее на этом свете уже не жить.

И стук ложек, и нестройный рокот голосов подвыпившего общества звучал ему приглушенным аккомпанементом, несколько смазывая сию блистательную речь.

И умиленная этой речью Манечка спросила у Святоши, а нельзя ли ей будет, в память о покойнице, (пусть земля ей будет пухом, и вечный покой) забрать ее таблетки? Ведь на том свете они умершей уже не понадобятся, а ей, Манечке, будут весьма даже кстати, ибо среди огромного вороха болезней у нее были и все те, которыми страдала усопшая.

И Святоша, как добрый христианин, принес резную шкатулочку, в которой уже многие годы хранились пожелтевшие таблетки. И он щедрою рукой (да не оскудеет рука дающего!) пересыпал их в пластиковый пакет, и от всего сердца вручил его больной вдове.

И, несмотря на то, что у большей части таблеток давно истек срок годности, несчастная вдова выпила их все до единой за каких-нибудь две недели, и потом говорила, что от них ей стало легче.

И к тому времени, как умерла Наташка, Манечке стукнуло 89 лет.

А потом она стала уже совсем, совсем плоха…

И ко всем прочим болезням у Манечки добавилась глаукома, и зрение у нее все ухудшалось и, наконец, она уже могла различать лишь смутные силуэты предметов и людей. Та же удручающая картина прослеживалась и с ее слухом. И к ста годам своей жизни Манечка стала слышать до того плохо, что при общении с ней приходилось орать, что есть мочи, прямо ей в уши, но и тогда никто не мог дать полной гарантии в том, что она расслышала правильно.

А орать в уши приходилось, главным образом, Ноночке, принявшей «эстафету» от своей матери. И они с мужем, в едином тандеме, успешно продолжали начатое Святошей дело: ведь не бросишь же весь труд в самом конце пути, когда ему уже отдано столько времени и сил? И когда хата, как созревший плод, сама падает им в руки?

И, причем, падает наверняка, на все сто процентов. Так как Манечка, по всем признакам, «уже не жилец», «стоит одной ногой в могиле» и «на ладан дышит». Да к тому же еще и начинает впадать в старческий маразм.

А как иначе можно объяснить такие, например, речи?

– Наташа, – просила она иной раз Ноночку. – Позови Гришу.

– Я – не Наташа! – кричала Ноночка.

– А кто же ты?

– Я – Нона!

– Кто?

– Нона! Нона! А Наташа, к вашему сведению, уже давно в могиле лежит. Понятно вам?

– Понятно,– согласно кивала Манечка и обиженно прибавляла: – Что же я, по-твоему, совсем из ума выжила?

– И что же вам тогда понятно?

– Что ты – Наташа. Вот не пойму только, о какой могиле ты говоришь?

– О той, что на кладбище.

– Га? Говори мне на левое ухо, я же им прекрасно слышу!

– На клад-би-ще! – изо всех сил скандировала Ноночка в левое ухо.

– Где, где?

– В Караганде…

– Да что ты так орешь, о, господи! Я ж не глухая!

– Я так и поняла,– ворчала Нона.

– Так ты позовешь мне Гришу?

– И как же я его вам с того света позову? – раздраженно фыркала Ноночка.

– Где нету света? – недоуменно хлопала ресницами старушка.

Разговор заходил в тупик.

А тем временем знакомые по переулку, встречаясь где-либо на улице, справлялись друг у друга:

– Ну, как там Манечка? Жива еще?

– А что ей, бляха-муха, станет! Она ж у нас как Ленин – живее всех живых! Вчера вон Скорая помощь, чтоб наши медики особо не расслаблялись, полдня возле ее калитки проторчала!

– Ты посмотри, блин! Уже ж, сколько человек в последние годы вперед ногами вынесли у нас с проулка – а ей все нипочем. Живую воду она там, что ли, пьет?

– Мочу ослиную она пьет, а не живую воду…

– Да-а… Всю жизнь, сколько себя помню, она все умирает и умирает – и никак не умрет… Бессмертная она, чи шо?

– Похоже на то…

– Ну, а как там Тимур и его команда? Дрова Манечке накололи, кашу наварили?

– Ну. И дрова нарубили, и кашу наварили. Вот только забыли подсыпать в нее мышьяку…

Между тем Дмитрий Никонорович тоже заметно сдал. Круглая голова его, с белыми перьями жиденьких волос на плешивом черепе, пожелтела и стала похожа на тыкву. Под бесцветными рыбьими глазами висели дряблые мешки. Ходил он с трудом, опираясь на палочку. И, наконец, с задержкой в 12 лет (Манечке исполнился в ту зиму 101 год) он последовал за своей женой в лучший из миров.

И опять Манечка приплелась к Булановым на поминки, и выцыганила у них таблетки покойного, поскольку в перечне ее болезней имелись и все те, которыми страдал Святоша.

И Ноночка, после смерти отца, тоже вся как-то расклеилась и стала хворать, хотя аппетит у нее при этом не только не угас, но даже еще и возрос втрое, а все попытки посадить себя на суровую диету оканчивались полным крахом.

По правде говоря, Ноночка и смолоду не отличалась изящной талией и стройными ногами, и ее фигура напоминала некий бочонок, с трудом передвигающийся на толстых кочерыжках. Ныне же она раздобрела так, что при поездке в общественном транспорте ей требовалось, как минимум, полтора сиденья.

И вот теперь у нее обострились давние проблемы с сердцем, с давлением, сосудистой системой… Появилась отдышка, начал развиваться сахарный диабет. Через три года после смерти отца сошла с дистанции и она.

Остро встал вопрос о преемнике Ноночки.

Взоры Толика обратились на сына, Игоречка – отныне вся надежда возлагалась на него. Вернее, не столько даже на него самого, сколько на его молодую жену, Киру.

Ведь выносить за Манечкой горшки, обмывать ее в ванной, заниматься готовкой, стиркой, глажкой и прочей дребеденью – все это, конечно же, были сугубо женские вопросы, и они никак не приличествовали молодому человеку, оканчивающему последний курс юридического института.

И вся цепочка событий, начавшаяся с той знаменательной фразы Святоши в коморке Манечки: «За дело беремся МЫ», приводила к тому, что следующим звеном в этой цепи должна стать Кира. Она, именно она должна была подхватить «эстафету», выпавшую из пальцев ее свахи, разжатых лишь смертью, и нести ее дальше.

И тут дело застопорилась: Кира упорно не желала впрягаться в этот хомут.

Резоны, которые она приводила своему свекру, никак не могли того убедить – одни лишь сплошные отговорки.

Первый аргумент, выдвигаемый ею, был таков: она, мол, только-только сумела найти работу преподавателя в музыкальном училище. И что же теперь? Вместо того чтобы посвятить себя любимой музыке, бросить все, и выносить за Манечкой горшки?

А второй аргумент и вообще не выдерживал никакой критики: она, видите ли, на третьем месяце беременности, и должна подумать о своем будущем ребенке, а не о Манечке. И если уж, мол, она и должна таскать горшки – то предпочла бы выносить их за своим малышом, а не за какой-то выжившей из ума старухой.

Одно слово: молодо-зелено…

– А как же тогда мы? – шел в штыковую свекор, и желваки на его костлявом лице белели от ярости. – И я, и моя Ноночка, и теща – царство им небесное и вечный покой? У нас что же, не было других интересов в жизни, как только присматривать за Манечкой и ее хатой? Да я, если уж на то пошло,– стучал он себя по груди,– всю свою жизнь проработал телефонистом, хотя в молодости играл на баяне так, что все девки аж пищали от восторга! И, параллельно с этим, еще и пахал, как папа Карло, на разных халтурах! И все для чего? Для чего, я вас спрашиваю!? А по выходным ковырялся в Манечкиной хате, чтобы она не завалилась нахрен! И что же теперь? Все бросить к чертям собачьим? Когда Манечка уже, можно сказать, стоит одной ногой в могиле?! И когда мы прошли тысячу верст, и осталось сделать уже последний, самый маленький шажок! Ну, что ж, давайте! Давайте! Пусть хата уплывает из-под самого нашего носа!

– Да хай она горит синим пламенем, эта чертова хата! – вспыхивал Игорек, принимая сторону жены, вместо того, чтобы поддержать своего родного отца. – Что нам, повеситься теперь ради нее? Бабушка с дедушкой из-за нее в могилу слегли, как на Курской Дуге! Мама вслед за ними на тот свет отправилась! А теперь что, наша очередь настала? Да эта Манечка, я так думаю, прилетела к нам с планеты Мардук!¹ Она еще всех нас переживет!

И как ни бился Толик с молодыми – ни в какую! Уперлись рогами, как те бараны, – и стоят на своем.

А через три дня после этого разговора (Толик как в воду глядел!) Манечка умерла.

Все в переулке были этим очень удивлены: «Надо же, а! Все-таки гигнулась! И кто бы мог подумать?»

И тогда сбылись пророческие слова Святоши, сказанные им много лет назад в коморке Манечки:

«…объявятся потом какие-нибудь шаромыжники, ваши далекие родственнички, которые вас сейчас и знать не хотят, и начнут предъявлять свои претензии…»

И такие родственнички действительно объявились.² И они действительно начали предъявлять свои претензии. И, как не дергался Толик, отсудили-таки хату.

Отсудили, несмотря даже на то, что Толик и пытался доказать в суде: их семейство, мол, сорок с лишком лет присматривало за Манечкой и поэтому ее дом по праву должен отойти им.

– Да кто там присматривал! Только не надо нам тут ля-ля! – негодовали в суде шаромыжники. – Умерла, голодная и холодная, некому было стакан воды подать! Да если б мы могли – мы б на крыльях к нашей прабабушке прилетели!

А потом сбылось и другое пророчество: «…устроят шалман прямо за забором».

И ведь действительно устроили! И, причем такой, что и в кошмарном сне не привидится.

С утра и за полночь во дворе новых соседей гремела блатная музыка, не давая житья. Сами соседи – двое парней с воровскими ухватками – постоянно скандалили и матерились. И днем и ночью к ним во двор ныряли какие-то мутные уголовные типы с пропитыми рожами и обкуренными глазами. А потом Манечкины правнучки (царство ей небесное и вечный покой) раздобыли где-то огромную, величиной с теленка, собаку, посадили ее на цепь, и с той поры – хоть кричи караул: только высунешь нос за порог – как она уже наскакивает на забор и гавкает так, что сердце уходит в пятки.

И добром все это не кончилось… Однажды эти босяки подстерегли момент, когда Булановых не было дома, залезли к ним на летнюю кухню и вытянули оттуда всю посуду, которую только можно было сдать в металлолом: кастрюли, выварки, сковородки – даже ложки с вилками, и те подмели подчистую!

И еще многое всяких нехороших дел творилось теперь за забором Булановых, (который, к счастью, так и не успели снести). Пожалуй, даже и в целый роман не смог бы вместить всего того, что довелось претерпеть им от своих новоиспеченных соседей.

Однако эту историю – историю бедной Манечки, которая более сорока лет продышала на ладан и, уже находясь одной ногой в могиле, сумела пережить и Наташку, и Святошу, и их младшую дочь Ноночку, мы на этом оканчиваем.

1. На планете Мардук, по некоторым сообщениям в прессе, люди живут по 360 тысяч лет.

2. Как оказалось, это были какие-то правнуки двоюродной Манечкиной сестры, которой уже не было в живых.

– Не с квадратной – а с кубической! – поправил его другой умник.

Они стояли позади меня – один в подранных джинсах, с бутылкой пива в руке, а второй – с сигаретой в противно отвисшей губе. На их лицах играли веселенькие улыбочки. Головы у них были вроде нормальные.

Я сделал вид, что не расслышал их слов и стал спускаться в погребок.

За моей спиной бухнул наглый самодовольный смех. Не стоит связываться, решил я, хотя в груди уже закипала волна мутной ненависти к этим типам. Ведь если вступать в ссоры с каждым хамом…

Я сел за столик и заказал кружку пива с солеными орешками.

Начальник все время косится на меня, хотя повода я ему не даю. Сижу себе в уголке за компом, как мышка в норке, верстаю их газетенку, и ни во что не встреваю. Моею работой довольны. Так почему же все смотрят на меня так, словно я инопланетянин?!

Нет, долго я так не выдержу!

Ко мне за столик подсел какой-то ухмыляющийся балагур, сдул пену с пива в своем бокале и, подмигивая, брякнул:

– Выходит, кубисты были правы, когда писали свои картины? Они проницали будущее – а никто не воспринимал их всерьез!

Нигде не скроешься от этих острословов. Я встал, намереваясь пересесть за другой столик, но он ухватил меня за рукав и потянул назад:

– Да погоди ты, старина, не обижайся. Я же не хотел тебя задеть. Просто заметил чувака с необычной головой, и решил с ним потолковать. Интересно, как тебе живется с таким кубиком, а?

– А тебе что за дело? Я пью свое пиво и никому не мешаю.

– Да что ты пузыришься, старина. Я просто хочу понять тебя, вот и все.

– Для того, чтобы понять меня, – с горечью отрезал я этому шуту гороховому, – тебе надо самому заиметь такую голову.

Я не вписываюсь в стереотипы, вот в чём дело.

Люди привыкли к стереотипам, а я выбиваюсь из их рамок. Меня невозможно классифицировать и положить в какую-то ячейку на определенную полочку. Понимаете, о чём я? Меня невозможно подшить и пронумеровать.

Друзей у меня нет. Да и кто станет водиться с человеком, у которого голова квадратная?

Пока я шел домой, за мной увязалась компашка какой-то шпаны. Они тыкали мне вслед пальцами и орали: «Дядька с квадратной головой! Ой-ей!» Я шуганул их, но они все равно не отставали.

Домой я пришел взвинченный. Мне хотелось все крушить и сметать! И пусть жена только попробует вякнуть мне хоть что-нибудь! Уж тогда я ей такое устрою…

– Ужинать будешь?

– Нет! – рявкнул я, наливаясь злостью.

– Я люблю тебя, – сказала жена.

– Любишь? – переспросил я с горькой усмешкой. – С моей-то головой?

– Дурачок, – сказала она. – Я люблю тебя не за голову!

– А за что же тогда ты любишь меня?

Она обняла меня и нежно привлекла к своей теплой груди. Я почувствовал себя в ее объятиях так, как чувствует себя младенец в объятиях матери.

– Не знаю, – сказала жена. – Просто люблю, и все. За то, что ты есть.

Она поцеловала меня в губы.

По моим щекам покатились слезы.

Господи! Как это важно – услышать, что ты любим. Даже если у тебя – голова квадратная!

09.04.2010 г.