Корреспондент: Сегодня наша телевизионная группа вышла на эту площадь, чтобы узнать мнение горожан по двум вопросам.

Мимо пробегает человек в спортивной форме.

Корр. (окликает) Молодой че­ловек!

Пробегающий (останавливаясь) Да?

Корр.: Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к курению и употреблению спиртных напит­ков?

Пробегающий: Отрицатель­но. Я не курю, не пью и чувствую себя превосходно. И вам того желаю.

Корр. Спасибо. И второй вопрос: ваше отношение к жен­щинам?

Пробегающий. Прекрасное! Женщины – это для меня все. Я их очень, очень люблю.

Убегает. Приближаются муж­чина и женщина.

Корр. (мужчине) Добрый день. Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к алкоголю и…

Женщина (вырывая микро­фон) Ой, плохо! Очень плохо! Вы знаете, вот раньше мой муж выпивал — так это же был та­кой ад, такой ад! А теперь как бросил пить — так я словно заново народилась! И лишь сейчас поняла: какое же это великое счастье — непью­щий муж! Вы верите, я теперь каждый день Бога молю: «Гос­поди милосердный, сделай так, чтобы он больше никогда в рот ее не брал, окаянную!»

Корр. Спасибо, (мужчине) Не хотите ли что-нибудь доба­вить?

Мужчина (громким голосом) Я призываю всех, кто сейчас меня слышит: не пейте вы эту гадость! От нее — одни неприятности, горе и слезы.

Женщина (захватывая микро­фон) И когда уже прекратится эта пропаганда пьянства и курения? Как не включишь телевизор — а там только наливают да пьют.

Корр. Спасибо. (мужчине) И еще воп­рос. Как вы относитесь к женщинам?

Мужчина: (косясь на жену) Очень хорошо отношусь. Если бы не моя жена — я бы уже давно пропал. Это — мой ангел хранитель. (снимает шляпу и кланяется) Низкий от меня поклон всем женщинам.

Корр. А вот и представи­тель старшего поколения. (Громко) Здравствуйте, дедуш­ка!

Старик (останавливаясь) Ась?

Корр. (еще громче): Здрав­ствуйте, дедушка!

Старик. А! Ждравштуй, ждравштуй, шынок…

Корр. Скажите, дедушка, как вы относитесь к выпивке и курению?

Старик: А как я отношушь? Нормально отношушь…

Корр. А сами-то вы как, выпиваете?

Старик. Выпивам, выпивам… Как же не выпивать?

Корр. И часто?

Старик: Да каждый день.

Корр. И как вы себя чув­ствуете?

Старик: Нормально. Как молодой боец.

Корр. А к женщинам как вы относитесь?

Старик: Ась?

Корр. К женщи­нам, спрашиваю, вы как относитесь?

Старик: А, к женшинам… А ну их к бесу. От них же — одно только жло.

Корр. Да вы, дедушка, как я погляжу, фи­лософ! Хотелось бы узнать, сколько вам лет?

Старик. Школько мне лет? (чешет затылок) Да, шчитай, уж шкоро трид­цать шемь годков штукнет…

Часть первая

1

У дверей гастронома прохаживались двое.

Один был высок, сухопар, с сухим мертвенно-бледным лицом и седыми всклокоченными волосами. Другой едва доходил ему до плеча, и выглядел дряхлым стариком.

Занимался холодный ноябрьский рассвет. В голых ветвях деревьев, чернеющих на фоне бледно-серого неба, тоскливо посвистывал ветер, и в мутном сумраке нарождающегося утра эти двое казались пришельцами из преисподних миров.

Старик нетерпеливо пританцовывал у крыльца магазина, заложив руки в карманы куцего пиджачка, одетого прямо поверх грязной майки. Второй персонаж этой драмы ходил у оконных витрин, словно восставший из могилы мертвец, или, быть может, Кощей Бессмертный.

Мужчины бросали угрюмые взоры на оббитую темной жестью дверь, перечеркнутую полосой тяжелого широкого засова с висячим «амбарным» замком.

– Да-а… – страдальчески вздохнул Старик, уже более не в силах выдерживать томительного ожидания.

– И не говори… – с похоронным видом согласился Кощей.

Оба мученика прекрасно понимали друг друга. Нахохлившись, Старик продолжал развивать свою глубокую мысль:

– Э-хе-хе!

– Н-ну и п-пе-чет! – скрипучим голоском подпел его товарищ.

Тусклый свет едва пробивается сквозь толщу грязно-серых туч. Неровные блики, падающие от желтеющих фонарей, ложатся на черные силуэты прилавков, на их островерхие крыши, деревья, ларьки…

– Сколько сичас время? – сипит Кощей.

Слова даются ему с превеликим трудом, и двигается он так, словно проглотил кол. А соображает, если судить по его безумному виду, совсем туго.

Запрокинув голову, старик всматривается в холодное небо.

– Наверное, восемь…

– В-восемь? – трагическим тоном восклицает Кощей. – Так п-пачему же она не идет?

– Ничего,– успокаивает старик. – Придет…

У решетки для чистки обуви он замечает окурок. Старик поднимает вываленный в грязи «бычок».

Зажав окурок в зубах, он с трудом выуживает из кармана пиджака коробок спичек.

Выловить спичку из тарахтящего коробка ему кое-как удается, а вот высечь огонек – нет. Проклятая спичка так и прыгает в его заскорузлых трясущихся пальцах.

В грязь летит несколько сломанных спичек.

– Ну и промышленность! – ворчит Старик. – Спутники в космос запускают – а спичек сделать не могут!

Ему все-таки удается добыть огонек. Закурив, он заходится сухим болезненным кашлем.

– Н-надо б-бросать курить! – нравоучительно замечает ему Кощей.

– Я знаю,– Старик согласно кивает. – Здоровье уже не то…

Он делает еще одну затяжку.

Словно злые демоны ночи, к прилавкам подтягиваются торговки краденным мясом и подержанным тряпьем.

В мутных сумерках осеннего утра прорисовываются контуры толстой дворничихи.

– Эй, соколики! – басистым голоском окликает мужчин дворничиха. – Как дела?

– А как наши дела? – степенно отвечает Старик. – Живем… Помаленьку…

– Живете? – в голосе дворничихи слышна насмешка.

– А чего ж? – дребезжащим голоском говорит Кощей. – Вот с-сичас м-магазин откроют – и заж-живем!

Разлапив руки, он направляется к зарешеченному окну магазина, тщательно координируя каждое движение: ноги в драных ботинках приподнимает с большой осторожностью. Ступни ставит на землю так, словно движется по топкому болоту. Каждый новый шаг Кощей начинает лишь после напряженных размышлений о том, как сделать это самым наилучшим образом, предварительно взвесив в уме, какую именно из имеющихся в его распоряжении ног следуют поднимать на этот раз. Через минуту-другую он благополучно покрывает расстояние в пять шагов, отделяющее его от оконной витрины. Страдалец прижимает нос к холодному стеклу и прикрывает глаза ладонями, как щитками, с обеих сторон.

– Ну, чо? Есть? – озабоченно спрашивает Старик.

– Н-ничего н-не видать! – скрипит Кощей.

Он напрягает зрение. В глубине торгового зала ему начинает мерещиться блеск вожделенных бутылок.

– К-кажись, есть! – с робкой надеждой сообщает разведчик.

– Есть, есть! – раздается за его спиной оптимистичный бас. – Вчерась в половине седьмого завезли!

Кощей выполняет разворот кругом. Разумеется, в несколько приемов, как человек, стоящий на ходулях. У магазина – еще один собрат по несчастью. На нем – плащ цвета мореного дуба в элегантных винных разводах. Недурно сочетаются с ним полосатые пижамные брюки. Само лицо незнакомца находится в полнейшей гармонии с его туалетом. Особенно примечателен на нем большой вспухший нос, посиневший от длительных возлияний.

– Она сейчас придет! – сообщает Нос радостную весть. – Я ее тольки шо видел!

– Ну, слава тебе, Господи! – обрадованно вздыхает Старик, крестясь слева направо.

– О-хо-хо! Скорее бы уже! – страдальчески вторит Кощей. – Уж больше мочи нет!

Синий Нос ободряюще улыбается:

– Терпи, казак,– атаманом будешь!

Все отчетливее проявляются прилавки под островерхими навесами, и небольшой хозяйственный магазинчик неподалеку от гастронома, и металлические копья забора, опоясывающие по периметру забаловский рынок…

Мужчины ждут.

Наконец та, кого они ожидают с таким нетерпением, приходит…

Она шествует по базару чинной поступью, лузгая семечки. На ней – белый пуховый платок и серая шуба, подпоясанная тонким кожаным ремешком.

Посторонившись, «соколики» выстраиваются перед молодой женщиной в шеренгу.

– Здравствуй, Томочка,– с льстивой улыбочкой на измочаленном лице, приветствует ее старик. – Здравствуй, красавица, дай тебе Бог здоровьишка и самых прекрасных женихов! Хи-хи…

Томочка не отвечает. Ее брезгливый взгляд скользит по страждущим человечкам. Подойдя к решетке для чистки обуви, она начинает соскребать грязь с подошв дорогих, лимонного цвета, сапог. Мужчины смотрят ей в спину, почтительно выжидая.

– Ну и погодка! – вновь осторожно прощупывает почву Старик и глупо хихикает ей в спину.

– Г-говорят, сичас в Турции похолодало,– поддерживает светскую беседу и Кощей.

Со стороны судостроительного завода доносится далекий бас гудка.

– Восемь часов! – нервно восклицает Кощей. – Ой-ей!

Его зубы выбивают мелкую дробь, и тело дрожит так, что если бы кости его вдруг загремели, это, пожалуй, не удивило бы никого.

Тонечка подходит к двери и достает из коричневой сумки связку ключей. За ее спиной раздается жалобно дребезжащий голосок Кощея Бессмертного:

– С-пас-сай рр-радная! Уж-же кол-лосники прогорают!

2

После обеда «колосники» у Кощея раскалились до такой невероятной степени, что ему едва-едва удалось залить их жар стаканом сивухи, выпитой в кредит. Причем на частичное погашение прошлой задолженности ушли разводной ключ и полведра карбида кальция, стянутых им у растяп сантехников, когда те занимались ремонтом уличного водопровода. За этот же, сегодняшний стакан самогона Кощей клятвенно обещался своей кредиторше, тете Розе (более известной в округе под прозвищем «Хозяйка клоаки») отработать на переноске ожидаемого ею угля. Слово было дано Кощеем твердое, торжественное и нерушимое «как кремень». Причем особо разъяснено было, что сивуха ему нужна, собственно говоря, не для пустого баловства, но именно для пользы дела. Ибо стоило Кощею лишь только «принять на грудь» каких-нибудь там сто граммов «чемергеса» – как он сразу же начинал «вкалывать, словно зверь».

И вот, около трех часов пополудни, возле темно-синих, с желтым ромбом ворот тети Розы остановился самосвал. Из его кузова, вздымая облако черной пыли, с грохотом посыпался уголь.

Тетя Роза стояла в трех шагах от машины и нервно теребила в кармане передника два рубля, решая в своем уме весьма непростую задачу: сколько заплатить шоферу за его труды? Поначалу, ей хотелось дать водителю два рубля, чтобы потом можно было выхваляться перед соседями с чистой совестью: «А вот такая я дурная! Последнюю сорочку готова с себя снять и людям отдать!» Но когда пришел черед расставаться с деньгами – в руке тети Розы почему-то оказался лишь один рубль.

Едва машина отъехала – к угольной куче приковыляла Рюмочка, бывшая к этому времени еще относительно трезвой, ибо абсолютно трезвой она не бывала никогда.

– Здравствуйте, тетя Роза,– сказала Рюмочка с привет­ливой улыбкой на опухшем пятнистом лице. – Чо, уголек привезли?

– Му-гу,– утвердительно промычала тетя Роза и, приложив к Рюмочкиному уху ладонь трубочкой, конфиденциально сообщила. – Три рубля шоферу дала!

– Ого! – притворно изумилась Рюмочка. – Ну, вы и даете, тетя Роза! За что же ему три рубля? Хватило б с него и одного. Вон позавчера тете Леле дрова привезли – так она только рубль шоферу уплатила.

– А вот такая я дурная! – воскликнула польщенная тетя Роза. – Не то, шо другие. Все мне кажется как-то стыдно рубль давать. Дала ему три – а теперь хожу и переживаю: может быть, мало? Может быть, пять нужно было дать?

– Да вы шо, тетя Роза! Хватит и трех, и так перебьется! – успокоила ее Рюмочка, почесывая тощий зад. – И без того ободрал вас, как липку.

– К тому же, я гляжу, он меня еще и обдурил,– сварливым голоском заметила Хозяйка клоаки. – Я-то ему заказывала «орешек», а он шо привез?

– Ничего, тетя Роза, сгорит. Все сгорит! – сказала Рюмочка, ковыряясь грязным пальцем в носу. – Сейчас я слетаю за Кощеем – и мы вмиг все перенесем.

Она бодро заковыляла к старой покосившейся калитке. Протиснувшись в нее бочком, Рюмочка шустро юркнула на маленький захламленный дворик. Убогая «хатынка» под высокой развесистой акацией взирала на мир грязными подслеповатыми оконцами. Рюмочка приблизилась к двери и, не постучавшись, вошла в коридор. В нос шибанул смрадный дух – пахло плесенью и чем-то тошнотворным, словно в морге. Из коридора Рюмочка проникла в крохотную комнатенку с голыми пыльными стенами. Черная паутина длинными космами свисала по углам потолка. Замызганный стол украшала незамысловатая композиция из граненного стакана и пустой семисотграммовой бутылки из под вина. На топчане, вытянув руки по швам, лежал Кощей Бессмертный собственной персоной. Был он в драных ботинках и плаще без пуговиц. Нательная рубаха грязно-рыжего цвета облепляла тощую впалую грудь. Рюмочка затормошила его за плечо:

– Эй, Кощей, пьяная твоя морда, вставай! Есть дело на триста миллионов!

Пьяная морда не шевельнулась. Рюмочка воздела руки над неподвижным телом.

– Вставай! Труба зовет!

Через несколько минут, так и не сумев разбудить мертвецки пьяного Кощея, Рюмочка выскользнула в переулок из приоткрытой калитки и увидела Санька. Старик – а это был он – задум­чиво пинал уголь носком искривленного шлепанца, одетого на босую ногу и рассудительно говорил:

– Все верно, тетя Роза! И я придерживаюсь того же мнения: пора! Пора уже запасаться! Зима нонче будет суровая…

– Пьян как бревно! – крикнула Рюмочка.

– Кто пьян? – сурово нахмурился Санек.

– Кощей.

– А! Ну, что ж… ему уже легче…

Рюмочка приблизилась к собеседникам и воскликнула с видом невинной овечки:

– Вот вы скажите, тетя Роза, разве можно до такой степени напиваться?

– А что ж ты с него возьмешь, акромя анализа? – хихикнул Санек.

– И тот отрицательный! – сострила Рюмочка.

– А я как раз иду с партейного собрания,– с важным видом сообщил Санек. – Гляжу, тете Розе уголек привезли. Дай, думаю, подсоблю доброму человеку. Негоже ведь не придти в трудную минуту на помощь к ближнему своему.

– А как же иначе! – округляя глаза, с энтузиазмом вскричала Рюмочка. – Надо, надо выручать человека! Тем более – тетю Розу! Да я за тетю Розу в огонь и в воду пойду!

– И я пойду,– ни секунды не колеблясь, заверил Старик.. – За тетю Розу – куды хош пойду. И в Крым и в рым, и в медные трубы!

– Тетечка Розочка! – патетическим голоском вскричала Рюмочка, устремляя на Хозяйку клоаки по-собачьи преданный взгляд. – Ведь вы же меня знаете! Я же всегда всем говорила, шо вы – ангел! И всегда всем повторять буду! Потому шо другой такой женщины, как вы – на всем земном шаре не найдешь!

– Даже и пытаться не стоит,– подпел Санек. – Хоть всю землю обойди – а все равно нигде не сыщешь, дай бог вам здоровьишка и всяческих благ!

Прелюдия была разыграна как по нотам, и Рюмочка решила, что пора брать быка за рога. Ее костлявые ладошки молитвенно сомкнулись у впалой груди:

– Тетечка Розочка, золотая моя! Налейте сто грамм, а? Ведь вы же знаете, в каком я сейчас нахожусь трансе!

– Цыц, паразитка! – сказала Хозяйка клоаки, окатывая попрошайку ледяным взглядом. – Ты только погляди на эту шаромыжку! Еще палец о палец не ударила – а уже сто грамм ей наливай!

– Шурик! – возбужденно вскричала Рюмочка, нервно почесывая зад. – Ну, шо стоишь, как пень? Не слышал, что ли? Давай, тащи инструмент! Тетечка Розочка, родная! – взмолилась Рюмочка, заламывая руки над головой. – Ведь вы же знаете, какое у меня горе! Ведь у меня же сердце рвется на части! Душа горит!

– Я вижу, тебе только в драмтеатре играть,– заметила тетя Роза без тени улыбки.

– Ну, тетечка Розочка, ну, миленькая, золотая! – уговаривала ее Рюмочка. – Ну, по пять капель, а? Только для сугрева. И мы с Саньком – вот вам наше честное пречестное пионерское слово – будем вкалывать, как звери! Но вы же знаете нашу проблему: без допинга нам не обойтись.

– Эге… – сказала тетя Роза, кисло усмехаясь. – Один «зверь» уже принял допинг, шоб ему пусто было. Налила ж ему стакан чемергесу как порядочному человеку! А он, гляди-ка, подлюка такая, взял – и копыта откинул!

– Так то ж Кощей! А то – мы! Верно, Шурик? Ведь мы же с Шуриком – совсем другое дело! Да мы с ним как выпьем – так у нас работа в руках прямо горит!

– Прямо пылает,– авторитетно подтвердил Санек. – Никакого удержу на нас тогда нету.

– Да мы эту кучу – тьфу! – Рюмочка сплюнула через плечо. – Раз, два – и нету. Как будто ее здесь и не бывало.

– И никогда не существовало даже.

– А? Тетечка Розочка? Ну? По десять капель? Для поднятия боевого духа. А уж мы вас не подведем!

– Боже сохрани! – Старик перекрестился.– Никогда не подведем! Будем вкалывать, как черти!

– И на том свете,– заключила Рюмочка,– Господь Бог воздаст вам за вашу доброту.

Невзирая на уговоры, Хозяйка клоаки осталась непреклонна:

– Ни грамма не налью, пока весь уголь не будет лежать в сарае! И не мечтайте даже.

Накрапывал холодный осенний дождь. От низко нависших туч небо казалось сумрачным и унылым.

Рюмочка ловко наполняла ведра углем и, бойко шлепая по мокрому цементированному двору тонкими ножками в искривленных тапочках, таскала их в сарай тети Розы.

– Ай да работничек! Вот это и я понимаю! – нахваливала ее тетя Роза. – Не то, что мужики.

– И не говорите, тетя Роза,– весело отзывалась Рюмочка. – Перевелись в наше время мужики.

При этих словах женщины бросали насмешливые взгляды на Санька. А тому и впрямь приходилось туго. Под тяжестью ведер плечи старика обвисли, и на дряблой шее вздулись вены, а маленькое сморщенное личико, похожее на печеную грушу, искажала такая мучительная гримаса, что на него было просто тяжело смотреть.

Словно в тяжелом сне, таскал старик уголь, припадая на левую ногу. И Хозяйка клоаки стояла посреди двора под черным обвислым зонтом, подсчитывая ведра. В желтом переднике, с плутовато бегающими глазками на хищном морщинистом лице, она чем-то напоминала старую крысу.

3

Кощей проснулся от жажды и с удивлением обнаружил, как под самым потолком, высунув голову из стены, на него смотрит конская морда. От этого дива Кощею стало не по себе. Он мотнул тяжелой чугунной башкой – и голова в стене исчезла.

Решив, что следует выпить, Кощей встал с топчана и подошел к столу. Но бутылка с вином оказалась пуста, и он знал, что во всем доме нет ни капли спиртного.

Надо было что-то срочно предпринимать. Но что? Сходить к тете Розе и попробовать выцыганить у нее в кредит хотя бы глоток самогона?

Он направился было к двери в коридор, но двери почему-то не оказалось. Удивленный этим, Кощей решил заглянуть в комнату матери. Необъяснимым образом куда-то подевалась и дверь, ведущая в ее комнатенку… И куда бы ни двинулся Кощей, он натыкался лишь на пыльные стены. Пропала даже кровать брата. Сколько он помнил себя, она всегда стояла у маленького грязного оконца – а теперь ее не было! Само же оконце вдруг почему-то оказалось забранным толстой металлической решеткой, как в тюрьме, и сквозь него едва-едва сочился зловещий, мертвенно-желтый лунный свет.

Все это казалось совершенно необъяснимым.

Кощей ощупал себя. Да, это был он. Точно, он.

Тогда он решил проверить, на месте ли топор.

Он подошел к своему топчану и, опустившись на колени, сунул под него руку. Топор был на месте. Он вынул его из-под топчана и внимательно осмотрел при лунном свете. Затем засунул на прежнее место.

Между тем в груди его полыхал костер! Его трясла лихорадка, и липкий противный пот струился по телу.

Как же выйти на волю?

Он подошел к окну и увидел на подоконнике ножовочное полотно!

Кощей схватил его и начал перепиливать металлический прут оконной решетки. Но работа шла тяжело. Прут был тверд, а ножовочное полотно оказалось очень тупым, с гладкими зализанными зубьями. В конце концов, оно сломалось, и Кощей, с богохульными ругательствами, швырнул его на пол.

И вновь он заскользил безмолвной тенью по полутемной коморке. Нет, выхода не было! Бедняга был замурован в своей темнице на веки веков!

Он остановился посреди комнаты и увидел, что его тело отбрасывает длинную косую тень. При этом голова Кощея имела форму причудливого, как бы перевернутого вверх дном ведра. Это озадачило его. Уж не превратился ли он в привидение? Или все это только снится ему? Желая убедиться, что он не умер и не спит, Кощей поднес к лицу руки с растопыренными пальцами, и увидел, что от ладоней исходит бледно-лимонное свечение.

Не зная, что и думать, он застыл в пустой темной комнате.

И тут, в полосе лунного света он заметил в полу круглый лаз. Неподалеку от него торчал крюк, и к нему был прикреплен моток веревки. Кощей бесшумной тенью скользнул к крюку, бросил в проем веревку и стал спускаться по ней вниз.

Оказалось, под комнатой находился довольно обширный подвал! Он спустился в него и увидел каких-то людей за деревянным столом, освещенным тусклым светом коптящей керосиновой лампы. Еще несколько человек расположились у каменной стены на скамье. Кощей подошел к людям у стола. От них веяло смертной тоской.

– А, пришел,– сказал один из них, голый по пояс, обрюзгший и сутулый мужчина с тусклым лицом дегенерата. – Ну, садись. Что, тяжко?

Кощей сел за стол.

Предплечья и волосатая грудь мужчины были разукрашены синими татуировками. Потный живот был выпуклым, как у рахита.

– Конечно, тяжко,– ответил за Кощея лысый дедок с остренькой серой бородкой. – Вишь, как человек мается. Налей ему.

Старичок сидел рядом с татуированным. На нем была темная косоворотка с накинутыми на плечи ремнями от баяна. Баян лежал на его коленях.

Татуированный достал из-под стола бутылку. Он налил мутный напиток в погнутую алюминиевую кружку и протянул ее своему гостю:

– На, подлечись!

Схватив кружку, Кощей жадно осушил ее и почувствовал, как по его жилам растекается сатанинский огонь.

– Что, попустило? – спросил татуированный.

Кощей кивнул.

– Что ж ты к нам раньше-то не приходил? – спросил дедок. – Давно пора. Уж заждались.

– А кто вы? – спросил Кощей.

– Жильцы твои,– сказал дедок.

– Ну что? – внес предложение брюхатый. – Накатим еще по соточке? За знакомство?

4

– Ну, слава тебе, Господи, окончили! – сказала тетя Роза, со вздохом утирая лоб рукой, как будто это она сама перенесла весь уголь.

Рюмочка шустро подмела перед калиткой угольную пыль. Затем работники умылись во дворе под водопроводным краном и обтерлись какой-то грязной портянкой, выполнявшей роль полотенца.

Наконец-то пришел черед пожинать плоды своего труда!

Санек и Рюмочка прошли на летнюю кухню.

На хлипком столе, застеленном липкой клеенкой, стоит бутыль с мутно-желтым самогоном, лежат малосольные огурцы, помидоры, хлеб…

После первого же стакана пятнистые щечки Рюмочки расцвели, как сирень в саду, а сизые губы расплылись в блаженной улыбке.

– А вы знаете, тетя Роза,– словоохотливо заговорила она,– пошла я в воскресенье на базар и купила там курицу… Дай, думаю, отнесу ее деточкам в интернат. Нехай там им из нее бульончик сварят.

– Ну и как она им, понравилась? – плутовато прищурила глаз Хозяйка клоаки.

– А как же! Такая жирная, такая наваристая курица! – воскликнула Рюмочка.

После второго стакана она судорожно всхлипнула, и по ее пятнистым щекам вдруг покатились горючие слезы. Рюмочка ударила себя кулаком по груди:

– Вот вы скажите, тетя Роза, разве есть на свете справедливость?

– Цыц, паразитка,– осадила ее тетя Роза. – Пей, и не базикай.

– Нет, вы мне скажите, тетя Роза. Только по-честному. За что они меня материнства лишили? А? За что? Разве же я – плохая мать?

– А шо, хорошая? – усмехнулась Хозяйка клоаки. – Топить надо таких матерей. Как Муму.

– Шо ж вы такое говорите, Тетечка Розочка,– слезливо завыла Рюмочка, кося голову вбок и драматически хватаясь руками за сердце. – Не надо! Ой, не надо так говорить! Ведь вы ж мне – как мать родная, а я вам – как доца!

– Как внучка,– вставил клевавший носом Санек, с трудом разлепляя очи. – Которую серые волки съели.

– Не, честное пионерское! – пылко отсалютовала Рюмочка. – Вот вам крест святой! Я вам – как доца. А вы мне – как родная мамочка, которая и напоит, и накормит…

– Шо верно – то верно,– пробормотал Санек, болтая поникшей головой. – Напоит по первому классу, дай бог ей здоровьишка и самых прекрасных женихов…

– Уже наклюкался,– сказала тетя Роза. – Ишь, черт полосатый.

– Вовочка! Оленька! – запричитала Рюмочка, хватаясь за голову. – Деточки вы мои ненаглядные! Я ваша мама! Ваша больная, несчастная мама!

– Ну, все, пропало дело,– тетя Роза улыбнулась. – И в кино ходить не надо.

– Где, где вы, ангелочки  мои дорогие! Мои цветочки, моя ягодки сладенькие,– протяжно подвывая, заголосила несчастная мать. – Менты! Менты поганые нас разлучили… И пррокуррор нам вынес прриговорр! – смахнув слезу, неожиданно твердым голосом запела Рюмочка.

Санек встрепенулся, тряхнул головой и тоже запел:

Иванко ты Иванко,
Сорочка вышиванка.

– Шо, захотели сломить Рюмочку? – обличающе загремела Рюмочка. – Скрутить ее кренделем? Свернуть ее в бублик? Ха-ха! Н-нет! Не согнуть вам Рюмочки, ментам поганым!

Высокый та стрункый,
Высокый та стрункый…

– А вот вам, вот! Кусите-выкусите! Хо-хо-хо! – бушевала его собутыльница.

Старик разлепил левый глаз.

Разъяренная Рюмка тыкала ему под нос дули. Он повернул голову градусов на пять вбок и поймал в прицел мутного глаза бутыль. Сосуд троился, расплываясь перед ним в сизом мареве. Санек попытался сфокусировать на нем взгляд, но бутыль упорно не желала принимать привычных очертаний. Впрочем, ситуация была и так понятной: во всех трех бутылях оставалось еще не менее трехсот граммов отменного первача. Грех было оставлять его там.

Санек расставил руки клещами, желая обхватить все бутыли разом.

– Так вы хотели воспользоваться моими материнскими чувствами? – ораторствовала Рюмочка. – Сыграть на моих деточках? На моих крохотулечках? На этих сладких, безвинных ягодках? Ах, вы, менты поганые!

Старик завладел одним из бутылей и любовно прижался небритой щекой к его стеклянному покатому боку.

– Ах вы, волки позорные! А вот я принципиально буду пить!

Несчастная мать повернула возбужденно пылавшее лицо к своей «родной мамочке»:

– Тетя Роза, а вы знаете, какая я теперь стала принципи­аль­ная? А? Нет? Паскудой буду! Я теперь, назло всем мусорам, из принципа буду пить!

– Ты бач, яка идейная,– сказала тетя Роза, усмехась. – Пора тебя уже и в партию принимать.

– А шо? Да! Я – идейная! А вы думаете, шо я не идейная? Нет, тетя Роза, я теперь стала идейная! Как декабристка. Я уже не просто так – я за идею буду пить!

Наклонив бутыль, безыдейный Санек плеснул себе в стакан самогона.

– Нет, это ж надо до такого додуматься! – не унималась Рюмочка. – Чтобы я! Я! Рюмочка! И бросила пить! Да они что там, совсем с ума все посходили?

– Похоже на то,– сказал Санек.

– А я вот пила, пью, и теперь, назло всем мусорам, еще сильнее пить буду! – провозгласила Рюмочка.– Принципиально буду пить! А прокурор пусть придет – и поцелует меня в зад!

Она визгливо засмеялась.

Санек допил свой самогон, удовлетворенно крякнул.

– Вовочка! Оленька! – Рюмочка вновь схватилась за голову. – Простите меня, деточки! Ой, да простите свою скверную, подлую мамку… Я виноватая перед вами! Ой, виноватая я!

Она зарыдала, царапая ногтями грудь.

Тетя Роза встала со стула и удалилась из кухни.

Санек тряхнул головой, разлепляя веки. В узкие щелочки глаз он увидел сразу нескольких Рюмочек. Все они горько плакали, и слезы катились по их опухшим щекам, падая в прижатые к груди граненые стаканы.

Санек вытянул палец, чтобы пересчитать стаканы, но сбился со счета. Он с шумным присвистом набрал в грудь воздух. Маленький ротик его приоткрылся, обнажив несколько щербатых гнилых зубов. Отбивая такт ладонью по столу, Санек запел:

Иванко ты Иванко,
С-сорочка вышиванка.
В-высокый та стрункый,
В-ысокый та стрункый,
Иванко, ты Иванко…

Он без конца и края повторял этот куплет, как будто окончательно свихнулся. В один из таких повторов раздался еще один голосок – это Рюмочка, дирижируя пустым стаканом, подхватила песню лихим тенорком.

Спустя четверть часа тетя Роза вернулась на кухню. Рюмочка распласталась на полу. Старик выводил носом шумные трели, навалившись грудью на стол.

– Ишь, паразиты. Уже нажрались,– проворчала Хозяйка клоаки.

Она принялась тормошить старика за плечо:

– Сашко! Вставай, пьянь поганая! Давай вставай, подлюка такая, и иди спать домой!

Старик мычал, как скотина, явно не соображая, где он находится и что от него хотят.

– Вставай! – тетя Роза тряхнула старика, ухватила его за подмышки. – Да вставай же! Ах, что б тебя… Паразит!

С помощью тети Розы Санек поднялся со стула.

– Тетя Роза… – просипел Санек, с очень важным видом выставляя перед своим носом палец. – Дай Бог вам здоровьишка и всяческих благ…

Его повело в сторону, и он боднул тетю Розу головой в грудь.

Он почувствовал, что должен сказать ей нечто очень важное.

– Те-тя Роза! – снова начал Санек, напряженно обдумывая свою мысль. – В-вы знаете, какой я человек? А! Нет? Не знаете? А я вам скажу… Я скажу…

Со слезами на глазах он припал губами к сухой морщинистой руке.

– Те-тя Роза! Золотая моя! Я – несчастный человек,– старик всхлипнул. – Вот тут,– он постучал себя по груди. – Тут у меня сердце. Понимаете? Мое сердце.

– Понимаю,– сказала тетя Роза, ловко подталкивая Санька к двери. – Очень нужно мне твое сердце.

– Вы думаете, я не 犀利士5mg могу чувствовать? – старик повел пальцем в воздухе. – Н-нет! Вы – ошибаетесь! Смею уверить вас… Вы оч-чень ошибаетесь!

– Давай, давай, иди… Не варнякай!

Она вывела его за порог летней кухни и, сгорбившись под черным зонтом, стала выталкивать со двора. Санек все цеплялся за ее руку, пытаясь объяснить, какое у него сердце.

– Тетя Роза! Ведь в-ы же не знаете! И никогда н-не узнаете… Мою душу – вы никогда не узнаете! И… не поймете… смею уверить вас…

Удерживая под локоть обмякшего пьяницу, Хозяйка клоаки отворила калитку.

– Да я такой человек! – воскликнул Санек сиплым голосом. – Вы знаете, какой я человек? А? Нет? Никто не знает… Никто, в целом мире не знает! И никогда не узнает…

– Ну, пшел!

Она подтолкнула его в спину, и он очутился в переулке. Сделав несколько кружевных шагов, Санек упал.

Продолжение 2

Настя сидела на диване и читала детям сказки. Ее пятилетний сын, переживая за судьбу поросят, взволнованно засунул палец в рот.

– Гриша! – прикрикнула на него мама. – Вынь палец изо рта!

Она хотела выглядеть при этом строгой, однако голос ее прозвучал чересчур мягко. Сын, как ни в чем ни бывало, продолжал посасывать палец.

– Гриша, кому я сказала! Ты что же, боишься, что серый волк хрюшек съест?

Мальчик исподлобья метнул на маму простодушный взгляд.

– Ай-яй-яй! – покачала головой Настя. – И не стыдно тебе? Такой большой парень – и трусишь? Вот как раз таких парней, что пальцы сосут, серые волки и едят.

– И нет, – надув губы, возразил сын.

– Едят, едят! – сказала мама, лукаво поблескивая карими глазами. – Они же видят, что мальчик сосет палец, и думают, что это свинка. Вот ты пососи его еще немного – и точно хрюкать начнешь. Встанешь утром и вместо «Здравствуйте» скажешь: «Хрю-хрю!»

– Хрю-хрю! – хрюкнул мальчик и залился чистым, как хрустальный колокольчик, смехом. – Мама, ты сказала: «Хрю-хрю?» Я свинка!

– И я свинка! Я тозе свинка! – тоненьким восторженным голоском пискнула Катенька.

– Хрю-хрю! Хрю-хрю! – притоптывая и визжа от удовольствия, закричал сын.

Он слез с дивана и, опустившись на колени, пополз по полу. Следом за братцем, смешно растопырив косолапые ножки, поползла и Катенька. Она уткнулась головой в теплые мамины ноги. Вдвоем дети умудрились наделать столько шума, они так хрюкали, фыркали и визжали, как будто в комнате и впрямь обитало целое стадо поросят.

Глядя на оживленные, цветущие лица детей, рассмеялась и мама. В этот момент раздалось мелодичное пение дверного звонка.

– Петя! Пойди глянь, кто там! – крикнула Настя.

В смежной комнате жалобно заныли пружины дивана.

– Петя, – удивленно сказала Настя,– ты что же, не слышишь?

– А почему именно Петя? – донесся густой ворчливый бас. – Вечно все Петя! Уже без Пети и шагу ступить нельзя!

Вновь страдальчески запели пружины, и затем в комнату вошел молодой человек с взлохмаченной головой. На нем были спортивные синие брюки; концы клетчатой рубахи с короткими рукавами схвачены у пупка узлом. В клиновидном вырезе рубахи видна могучая грудь, покрытая курчавыми волосами.

– Давай не бурчи,– сказала Настя мужу. – Ты же видишь, что я читаю детям сказки?

– А я… по-твоему, что делаю? – сказал, лениво потягиваясь и зевая, Петр. – Пироги, что ль, пеку?

Он швырнул на стол газету, с которой вошел в комнату, и незлобиво проворчал:

– Дожились! Уже и с центральной прессой ознакомиться не имеешь права? Да, сына?

Он потрепал ребенка по макушке и направился в прихожую. Через минуту раздался его радостно возбужденный голос:

– Настя! Настенька! Иди сюда!

Настя вышла в прихожую и увидела, что у порога их квартиры стоит какой-то человек. Тонкое, с мутными глазами лицо незнакомца окаймлялось рамкой длинных прилизанных волос. Одет он был в полосатые расклешенные брюки и светлую тенниску. От плеч к поясу брюк спускались тоненькие щеголеватые подтяжки.

– Ах ты, бродяга! – хохотнул Петр, похлопывая незнакомца по тонкой шее. – Хор-рош гусь, нечего сказать!

Незнакомец робко переступил с ноги на ногу. Он озирался по сторонам с таким видом, как будто опасался, нет ли рядом злой собаки. Одна рука нежданного гостя была спрятана за спину, другой же он озабоченно скреб по стыдливо опущенной голове.

– Нет, вы только взгляните на этого карася! – радостно рассмеялся Петр. – Настя, знаешь, кто это? Это же Керя!

Жена, однако, не проявила бурной радости при этом известии. Петр церемонно отступил шаг назад:

– Честь имею представить: мой школьный товарищ, папа Шульц! Он же, Серега Кенарев, для друзей просто Керя. Ныне – дальневосточный волк, мужественный покоритель дикой тайги, можно даже сказать, Дерсу Узала нашего времени.

Осыпаемый столь лестными комплиментами, покоритель тайги сопел носом и глухо покашливал. Настя с вежливой улыбкой протянула гостю руку:

– Очень приятно.

«Покоритель тайги» несмело пожал ее узкую теплую ладонь.

– Моя многоуважаемая супруга! – воскликнул Петр, скрепляя их рукопожатие блистательной белозубой улыбкой. – Настасья Федоровна Воробьева, мать двоих детей, с-самая очаровательная женщина на свете!

– Ну, ты, подлиза,– приятно зардевшись, улыбнулась Настя.

– Нет, нет! – горячо запротестовал муж,– самая оч-ча-ровательная женщина на свете! Другой такой жены ни у кого нет! Это точно! А енто – волк. Не веришь? Можешь потрогать его за холку. Да не боись, не укусит, он смирный.

Петр с улыбкой взъерошил Кере прическу.

– Ну, проходи, проходи, старина. Чтой-то ты как не родной, все никак от двери оторваться не можешь? Знаешь, не люблю я этого… Ты к кому пришел, ек-керный бабай? К другу? Или к теще на именины?

Петр потянул приятеля за локоть, и увидел в его руке какой-то предмет цилиндрической формы, завернутый в газету.

– Ну-ка, ну-ка, что это у тебя там такое? – радостно заулыбался Петр.

Он взял у Кери сверток и развернул газету. В его руке блеснула бутылка «Столичной».

– О! Енто уже мужской разговор! – воскликнул Петр, ловко подбрасывая и ловя бутылку. – А то я уж было засомневался: ты это – или не ты?

На кухне Таежный Волк продолжал затравленно озираться. Впрочем, обстановка была обыденной: кухонный гарнитур местного производства; панели стен выкрашены в салатный цвет под срез мрамора; висит несколько картин в авангардном стиле и недорогая чеканка: Иван-дурак в сафьяновых сапогах и кафтане, подпоясанном кушаком, ловит за хвост жар-птицу.

– Пр-рисаживайтесь, молодой человек! – сказал, придвигая Кере стул, хозяин дома. – Прошу-с!

Понурив голову, Волк сел на предложенный ему стул и, первым долгом, ощупал свою грудь. Петр, с сияющей улыбкой на широком открытом лице, расположился напротив друга.

– Сколько ж это мы с тобой не виделись, а? Лет шесть, наверное? Ну да, не меньше. Настенька, золотце, мы с ним больше шести лет не виделись! Представляешь? – Петр похлопал приятеля по плечу. – Эх, Сереня! Вовремя ты зашел! А то, знаешь, я уж совсем закис в этой берлоге! Настенька, солнышко,– нежный супруг хитро прищурил глаз,– там у нас, кажется, где-то были соленые огурчики? Ну, да ты сама в курсе дела…

Хозяйка захлопотала у стола. Таежный Волк стал скатывать шарики из хлебного мякиша и выстраивать их дугой на краю стола.

– А вот и огурчики, и капустка, смотри-ка! – обрадовано воскликнул Петр, увидев тарелки со снедью в руках у жены.– О, и колбаска! Живем! Жена… быть может, ты тоже присядешь с нами? Не хочешь? Ну, смотри… Так что, старик, вздрогнем? Выпьем за встречу?

Увидев, что мужчины прекрасно обходятся без нее, Настя пошла к детям.

Глава вторая
Керина одиссея

Лет этак за шесть до описанной сценки, в одном из городских сквериков сидела на лавочке разбитная компашка. Было около десяти вечера, и на улицах уже горели фонари.

Кто именно привел тогда Ирку по прозвищу Коза, за древностью лет, уже припомнить невозможно. Быть может, это был Цирик, а может быть, и Витька-дылда или кто-то еще. Да это теперь уже и не суть важно.

Итак, Керя наяривал на гитаре « Цыганочку», а захмелевшая Коза, прильнув к его плечу, голосисто пела:

А  на горе стоит сосна, 
А под сосною вишня-я… 

Через некоторое время компашка разбилась на парочки и разбрелась по укромным уголкам. Ирка-коза повисла у Кери на шее. Она целовала его в сочные губы, а он с замиранием сердца прижимал к себе молодую женщину, в волнении тискал ее мягкую податливую грудь, и его бросало в жар от необычайных ощущений. Впрочем, далее пылких объятий в тот вечер дело так и не зашло: Керя был еще совсем «неопе­рившимся птенцом». Высокий, статный, с красивыми простодушными глазами, он походил скорее на взрослого ребенка, чем на быстро мужающего парня. Ирка была для него загадкой за семью печатя­ми… Впрочем, не она одна.

Вскоре Керя пошел на танцы и познакомился там с другой девчонкой. Имя ее уже выветрилось у него из головы, припоминалось только, что это была пышная блондинка, и что он был наповал сражен ее роскошными формами. После танцев Керя провел девушку домой, он постоял у ее калитки, робко держа нежную ладонь в своей руке, а когда пришла пора расставаться – чуток грубоватым тоном бывалого мужчины назначил ей свидание на завтрашний вечер.

В условленный час папа Шульц нервно расхаживал у «Тавричанки», поджидая подругу. Она пришла с небольшим опозданием, и они пошли по улице Суворова. Девушка держала Керю под локоть, а он напряженно обдумывал, с чего бы начать беседу… Так прошли они с полквартала. И тут путь им преградила девица в гоф­рированном мини-бикини и ярком платке, повязанном на пиратский манер.

– Стоять! – рявкнула Коза (ибо это была она). – Так вот я вас и накрыла! Попались, голубки!

Она уперла руки в бока, окидывая с ног до головы Керину девушку воинственным взглядом.

Керина спутница ошарашено посмотрела на незнакомку. Затем перевела недоуменный взгляд на своего парня, надеясь, что тот положит конец этой наглой выходке. Керя со скучающим видом отвел глаза, предоставляя событиям развиваться своим чередом.

– В чем дело? – пролепетала Керина девушка. – Кто вы такая? Я вас не знаю.

– Не знаешь, да? Ну, так сейчас узнаешь! Это мой парень, усекла? Давай, вали от него! И учти: еще раз засеку тебя с моим кавалером – ноги поотрываю!

Чистый, наивный взгляд девушки устремился на Керю. Папа Шульц слегка поклонился ей и… мило улыбнулся. Ирка Коза, выпятив грудь и вихляя бедрами, грозно двинулась на соперницу:

– Ну, чо ждешь? А ну, чеши отсюда, я кому сказала!

Закрыв ладошками пылающее от стыда лицо, девушка кинулась прочь. Какие-то юнцы заулюлюкали ей вслед. Коза горделиво просунула руку под локоть папы Шульца – с той стороны, где только что находилась ее соперница – и небрежно бросила:

– Пошли!

И снова был чудный вечер. И Коза млела в жарких объятиях Волка. А потом были и другие вечера, приводившие Керю в трепет. И робкому юноше было предоставлено немало верных шансов, лишиться своего целомудрия. И, однако же, он так и не воспользовася ни одним из них. И тогда в Иркиной голове созрел хитроумный план…

Как-то на закате дня она предложила ему побродить по Гидропарку. Молодые люди приехали на пляж и углубились в самую глухомань острова. Под сенью плакучих ив Керина подружка расстелила на траве одеяло, вынула из сумки две бутылки «Біле міцне», хлеб, кильку в томате и несколько плавленых сырков. И вот молодые люди лежат на пустынном бреге…

Тихо плещет волна. В темном небе крадется луна, серебрит дорожку в древних водах седовласого Борисфена…

Как, должно быть, чудесно, как романтично – плыть в такую ночь под луной, нагишом, в тихой величавой реке… Причем плыть нагишом не одной, но вместе с возлюбленным, предварительно разделив с ним скромную трапезу и выпив на равных по бутылке доброго, хмельного вина…

И вот на глазах изумленного юноши, Ирка-коза сбрасывает с себя легкий кружевной бюстгальтер. Вслед за ним на пустынный брег падают и ее тонкие трусики… Страстно целуя захмелевшего парня в шею, в грудь, Коза умело стягивает с возлюбленного брюки…

Дойти до воды в эту ночь им так и не довелось.

И Ирка преподает неопытному юноше первые уроки сладострастия, и седовласый Борисфен безмолвно катит свои воды к морю, и лунная дрожка скользит по его темной спине.

Единственное, что омрачало интимные восторги молодой пары – так это комары. Если бы не укусы этих кровожадных насекомых – тот вечер можно было бы смело назвать вершиной блаженства.

Глава третья
Змея папы Шульца

– Брр! Мерзавка! – сказал Петр, поднеся к носу кусочек хлебного мякиша и с наслаждением втянув в себя его дух. – Хорошо пошла… Да ты бери, бери, закусывай, старина. Что это ты, как как не родной? Вот огурчики, а вон – колбаска!

Керя накалол на вилку кружок колбасы и отправил его в рот. Он сидел за столом, склонив к груди патлатую голову и выгнув спину колесом – ни дать, ни взять оживший вопросительный знак.

– Ну, говори, рассказывай, старина,– заулыбался Петр. – Как там тайга?

– Стоит тайга.

– А девочки есть?

– Ну. В тигровых шкурах…

Пока в воздухе витала некоторая напряженность, и Петр попытался оживить беседу:

– Что ж ты там делал?

– Строил.

– И чо, если не секрет?

– А! Всякое! – лицо Кери как-то брезгливо перекосилось. – Дома… Бытовки для рабочих…

– Наверное, прилично заработал, а? – подмигнул приятелю Воробьев. – Я слыхал, там у вас деньгу лопатой гребут?

– Гребут… – хмыкнул Керя, похрустывая суставами длинных музыкальных пальцев. – Хорошо, хоть на обратный путь хватило.

– Ну, а как там, в смысле житухи?

– Паршиво…– пренебрежительный жест. – Зимой колотун, летом комары зажирают… Даже прилично побалдеть негде.

Петр откинулся на спинку стула, закинул нога на ногу, закурил.

– Где же ты сейчас обитаешь? У бабуленции?

– Ну.

– А что это ты говоришь так, как будто чем-то недоволен?

– А! Ну ее, ведьму старую… – Керя насупился. – И когда уже только ее черти в могилу унесут!

Он тоже закурил.

– Как же ты меня разыскал?

– Зашел к твоим предкам… Говорят, женился Петян, получил квартиру.

– Все верно,– Петр блаженно улыбнулся. – Кончилась моя холостяцкая жисть! Батяня, наверное, тебя и не узнал?

Папа Шульц сдвинул плечами.

– А маманя?

– Узнала.

Петр сбил пепел с кончика сигареты в пепельницу.

– Наших не видел?

– На днях Юрка-паровоза встретил,– сказал папа Шульц. – На машзаводе пашет. Говорит, женился.

– Да, знаю,– соболезнующим тоном произнес Петр.

– Стонет, бедняга,– сообщал Керя, потирая пальцем переносицу.– Говорит, такая выдра попалась!

– Пашка Дача тоже не в восторге,– небрежно обронил Петр,– Уже два раза расходился.

– Ну, а ты как?

Настя навострила уши – находясь в смежной комнате, она слышала весь разговор.

– Нормалеус. Да пойдем, старина, я тебе все покажу.

Друзья отправились осматривать Петькины «апартаменты». Таежный Волк с неподдельным интересом осмотрел комнаты, он вошел в туалет и дернул за шнур, прикрепленный к рычагу сливного бачка – вода с шумом вылилась в унитаз.

– Да-а… Жить можно! – изрек Таежный Волк.

– Район неплохой,– самодовольно улыбнулся Петр. – Кино, магазин, садик – все под боком.

– Это у тебя государственная?

– Нет. Кооператив.

– Где же ты раздобыл мани-мани? – Таежный Волк прищелкнул пальцами. – Наверное, предки подкинули?

– Ну. Мои старички на квартиру раскололись. Ее – на обстановку и прочую дребедень,– Петр хлопнул себя ладонями по груди. – В общем, теперь я в этой хате хозяин!

Друзья вошли в залу. Настя сидела в кресле и читала журнал. На ковре играли дети. Гриша, издавая тарахтящие звуки, катал игрушечный вездеход, а Катенька возилась с куклой. Керя недоуменно взглянул на малышей.

– А это что, твои?

– Ну,– Петр горделиво распрямил плечи. – Молодая поросль!

Друзья вернулись на кухню, снова уселись за стол.

– Выходит, у тебя все тип-топ?

– Да вроде того…

– И ты вполне доволен жизнью?

– Вполне довольны жизнью бывают только круглые идиоты,– нравоучительно заметил Петр. – Жизнь многолика, старина! Недаром же про нее кто-то сказал, что она – сложная штука. Сегодня она тебе улыбается, а завтра – показывает зад. Что делать, приходится мириться…

– Ага! Так она и тебе тоже показывает зад? – папа Шульц обрадовано потер руки.

– Бывает… Ты знаешь, старина, я бы сравнил ее с палитрой художника, на которой есть все: и светлые, звонкие краски… а есть и грустные, одинокие тона…

– Да? И каких же тонов у тебя больше?

– А хрен его бабу Феню знает. По-моему, в последнее время начинают преобладать какие-то мерзкие пятна.

– Жалеешь, что женился? – уточнил Керя.

– Да нет, дело не в том… Жениться все равно когда-нибудь надо. От этого, старина, никуда не уйти. Такова диалектика, развитие жизни, так сказать, по спирали…

Он прочертил дымящейся сигаретой диалектическую спираль. Керя как-то странно ухмыльнулся:

– Но все-таки лучше не спешить, га?

– Этт точно… Спешить с этим делом могут только ослы вроде меня… Кстати, ты знаешь, с чем можно сравнить жену?

– Нет.

– С чемоданом, – просветил приятеля Петр. – Который тяжело нести, а бросить – жаль.

– Выходит, тебе еще повезло…

– В чем?

– Что бросить жаль. Я б свой – так выбросил бы на первом же перекрестке!

Петр с удивлением воззрился на друга:

– Не понял… Что ты хочешь этим сказать, старина?

Папа Шульц с мрачным видом достал из кармана брюк носовой платок и осторожно промокнул им вспотевший лоб.

– Ты помнишь,– наконец произнес он, таинственно понижая голос,– когда я уезжал в тайгу – то обещал привезти с собой тигра?

– Ну, помню… – Петр все еще не мог уловить, куда гнет его приятель.

– А привез тигрицу.

– Как? – изумленно воскликнул Петр. – Неужто женился?

Керя со сдавленным вздохом раскинул руки по сторонам.

– Ай-яй! – воскликнул Петр, схватившись за голову. – Ай-яй! Что ж ты наделал, а?

На кухне воцарилось гробовое молчание. Лицо Кери было торжественным и скорбным одновременно.

– Вот те на… – задумчиво произнес Петр. – Такой орел! Такая, можно сказать, сизокрылая чайка… и влип?

– И влип,– как эхо, отозвался Волк.

Мужчины синхронно вздохнули.

– Ну, что ж… В таком случае позволь выразить тебе мои самые искренние соболезнования… – сказал Петр.

Друзья с мрачными лицами пожали друг другу руки. Петр налил водки в стаканы.

– Старая гвардия уходит… – глухим, проникновенным голосом заговорил Петр, подняв стакан на уровень груди и по-гусарски вздернув локоть. – Нет уже больше Пашки Дачи – мир праху его … Юрка Паровоз – тоже женился… Прекраснейший души был человек. Обо мне и толковать нечего. Я – человек конченный. Уже, считай, пятый год… и вот теперь – ты… Самый стойкий из нас! Последний из могикан!

Керя бледно улыбнулся. Петр перекрестил его свободной от стакана левой рукой:

– Вечная память тебе. Хороший был человек… Шебутной… Помнишь, как в шестом классе, кажется? Ну да, в шестом… Уже ж здоровенные лбы были! Помнишь, как мы с тобой заховались в раздевалке и, когда наши девки начали переодеваться на физкультуру – выскочили оттуда? Я – с куриным пером за ухом, в вывернутых наизнанку штанах. Ты – в длинных черных трусах, в резиновых сапогах, с перемазанной сажей рожей?

Таежный Волк грустно качнул головой:

– Да, здорово нас тогда девки поколотили…

– Э-хе-хе! Золотое времечко было! – вздохнул Петр.

Керя ковырнул пальцем в носу..

– И вот теперь ты тоже попался на эту удочку… – сказал Воробьев. – Как же это тебя угораздило, браток?

Приятель красноречиво постучал пальцем по своему виску. Затем – по столу.

– Н-да… Ты прав… Тысячу раз прав… – сказал Петр. – Все мы – даже самые премудрые из нас! – рано или поздно ловимся, по своей глупости, на эти их женские приманки. Но скажи хотя бы мне, как она?

– Стерва.

– Да? Эт-того и следовало ожидать… И чо, дети у тебя уже, наверное, есть?

– Если бы не было – черта б лысого я на ней женил­ся, – злобно проворчал Керя. – Женила, гадина.

– Понятно… И сколько ж их у тебя?

Таежный волк поднял пальцы рожками:

– Пока шо двое…

– Пока шо, говоришь ты?

– Ну. Третий на подходе.

– Вона как… – задумчиво молвил Петр. – Связала морс­ким узлом … Эт-та они умеют… сволочи.

Керя беззаботно отмахнулся:

– Ничего, нехай растут. Они ведь не мешают, верно?

– Абсолютно! Ведь дети… Как это там говорится? Наши цве­ты? Но только лучше их нюхать на чужих подоконниках, не так ли?

Петр подлил водочки в стаканы.

– Серенька, это дело надо спрыснуть. Ты готов?

Рука покорителя тайги взметнулась в пионерском салюте:

– Всегда готов!

Приятели выпили.

– К-хе… выходит, ты тоже повесил хомут на шею?

– Ну… хрум-хрум,– это Керя жует огурчик. – Такая кобра попалась! Хуже моей змеюки, наверное, уже ни у кого нету.

Петр метнул настороженный взгляд на дверь

– А у меня, по-твоему, не кобра?

– Ну, с твоей еще жить можно!

– Да ты-то откуда знаешь? – подивился приятель.

– Знаю, раз говорю. Уж ты, Петек, мне поверь. Твоя жена по сравнению с моей – настоящий ангел!

– Что? – Петр поперхнулся. – Ан-гел?

– Да, ангел! – алкоголь уже подействовал на Керю. – И ты со мной лучше не спорь! Твоя жена по сравнению с моей – это чистое золото!

– Ух ты! А не кажется ли тебе, старина, что тут ты хватил через край?

– Не-а. Не кажется, – Керя строго помахал пальцем перед своим носом. – У меня глаз – как алмаз. Я бы с твоей жинкой жил – и не тужил! Как вареник бы в сметане катался.

– Ну да! Прямо как вареник! – не поверил Петр. – А, может быть, как галушка?

– А может быть, и как галушка!

Губы хозяина дома искривились в иронической усмешке:

– Ну, хорошо. И чем же твоя кобра хуже моей?

– А тем и хуже! Вот ты пожил бы с моей змеей хотя бы с недельку – тогда бы узнал.

– И что б такого я узнал?

– А то бы и узнал! Вот тогда бы ты б волком и взвыл! Петлю бы себе на шею накинул – и готово!

– Ха-ха. Уж прямо так и петлю! – Петр потянулся через стол, похлопал приятеля по плечу. – А сам, небось, отхватил себе такую кралю – пальчики оближешь.

– Угу! Уж отхватил – так отхватил! – обиженно надулся Керя. – Кому бы только ее сплавить, ты не подскажешь?

– Ладно, старина, не горюй,– утешил Петр.– Не ты первый – не ты последний. Все мы ловимся на их приманки.

– Конечно! Тебе-то хорошо говорить,– завистливо произнес Керя. – У самого-то, небось, жинка – як лялечка. А у меня?

– Старик, я чой-то тебя никак не пойму. Ты к кому предъявляешь претензии?

Керя злобно насупился. Петр прижал ладонь к груди и, желая успокоить друга, проникновенно произнес:

– Я понимаю: тебе не легко… Но кому сейчас легко? А прикинь, каково приходится турецкому султану?

– Да пошел ты со своим султаном! – вспылил папа Шульц. – Тоже мне, падишах выискался!

– Не нервничай, Серый. Нервные клетки не восстанавливаются. А ведь тебе еще детей растить!

– Да ты пойми: знал бы я, что так дело обернется – ни за что на ней бы не женился, – раздраженно проворчал Таежный волк.– Она мне всю жизнь отравила!

– А кому не отравили? Всем, Сереня, отравили. Думаешь, мне отравили? Э-хе-хе! Еще как отравили!

– А я тебе говорю,– не унимался папа Шульц,– что хуже моей ведьмы уже ни у кого нету! Метлу ей дать — по воздуху полетит!

Глава четвертая
Керина одиссея

Томный летний вечер… Молодая парочка стоит в темном подъезде многоэтажного дома, и захмелевшая Коза страстно тонет в жарких объятиях Волка… А потом она поднимает на возлюбленного затуманенные алкоголем глаза, и стыдливо сознается ему, что у них будет ребенок. Ошарашенный новостью, папа Шульц подавленно молчит, а его подруга предается радужным мечтам об их грядущей супружеской жизни…

И наступил новый день. И в этот день папа Шульц не явился на свидание к своей суженой. Чудным звездным вечером он стоял на танцплощадке в компании своих вер­ных дружков – Бабаси, Цирика и Витьки-дылды, наслаждаясь пьянящим воздухом свободы.

Объявили белый танец.

Керя горделиво распрямил плечи, не сомневаясь в том, что будет приглашен. И он не ошибся. Из толпы юрко выскользнула Ирка-коза и, с радостной улыбкой на разма­леванном лице, протиснулась к своему жениху. Томно повиснув на его шее, она поплыла с ним в медленном танце под чарующие звуки лирической песенки:

Мне тебя сравнить бы надо 
С песней соловьиною 

С тех пор жизнь Таежного Волка стала смахивать на скверный водевиль.

Прогуливаясь по городу, он настороженно озирался: не следует ли за ним его «возлюбленная»? Выходя из профтехучилища – зорко всматривался в щель приоткрытой двери: свободен ли путь? Не поджидает ли его невеста у чугунных ворот?

Но и Коза была не лыком шита. Как-то раз, когда ее непутевый жених постигал в училище премудрости древнейшей профессии каменщика, в калитку его дома постучали. Вышла Керина мама. Она увидела перед собой миловидную женщину в смелом мини-бикини, с длинными накладными ресницами и распущенными, как у феи, волосами. Ноги визитерши не отличались строгим изяществом форм, в целом же незна­комка производила впечатление большой потрепанной куклы, побывавшей уже во многих руках. Поздоровавшись, Ирка осведомилась, дома ли Сергей и, убедившись в его отсутствии, попросила разрешения войти.

И вот Коза сидит в доме своего жениха и в доверительной беседе сообщает его матери о своей горячей любви к ее сыну. И, кстати, не упускает также упомянуть и о том, что в самом скором времени она намерена порадовать ее внуком и что, ввиду этого, безусловно, очень важного обстоятельства, тянуть со свадьбой уже нельзя.

Во время того достопамятного разговора присутствует и бабушка Кери. Она сидит за столом, жадно внимая каждому Иркиному слову…

Явившись домой, ничего не подозревавший Керя сел обедать. Мать стояла у стола – красивая, осанистая женщина с густыми, по пояс, волосами – и печальным взглядом смотрела на сына. Рядом, с деревянной ложкой в руке, застыла бабушка. Обе женщины знали, как неблагоразумно тревожить Сергея во время принятия пищи. И, тем не менее, мама не удержалась.

– Сережа,– тихо проговорила она,– а что это за… женщина сегодня к нам приходила?

Ее вопрос застал Керю врасплох.

– Какая женщина?

– Ирина. Она говорит, что у вас будет ребенок… и что вы думаете пожениться.

Керя нервно заерзал на стуле. Похоже, он не знал, как наилучшим образом ответить на этот вопрос. Склонившись над тарелкой, он сосредоточенно хлебал борщ. Возможно, все еще как-нибудь и утряслось бы, но тут вклинилась бабушка.

– Развратник! – сурово пискнула она. – Вот погоди, получишь дурную болезнь – будешь без носу ходить!

Керя посмотрел на бабушку наивными голубиными глазами:

– Какую болезнь?

– А вот такую! Нашел с кем цуцили-муцили водить! Мало тебе скромных, порядочных девочек?

Они частенько не ладили. Бабушка нередко впадала в менторский тон, порицая современную молодежь за распущенность нравов и благоговейно вспоминая старые добрые времена, а Керя грубил ей в ответ. Но сейчас он не решался идти на открытый конфликт. Долгим, испепеляющим взглядом смотрел внук на бабушку, давая ей понять, что есть грани, которые той не стоит переступать. Однако бабушку это ничуть не смутило.

– Ну, что вылупился? Бес-стыдник… Спутался с какой-то бик-сой! Тьфу!

Она смачно сплюнула.

Пожалуй, в ее голосе было чересчур много патетики. Керя резко отодвинул тарелку с борщом, вскочил и молча побежал к себе в комнату. Бабушка засеменила следом.

– Ку-да пошел? Не-го-дяй!

Она грозно затрясла ложкой. Внучок снизу, с бедра, показал ей дулю:

– На! Застрелись!

Он едва успел унести ноги, и удар ложкой пришелся уже по захлопнувшейся двери. В дверь забарабанили:

– Открой! Открой, развратник! Сейчас же открой, тебе говорят!

В пылу борьбы бабушка совершенно упустила из виду, что в комнату ведет еще один, никем не охраняемый, вход. Она толкнула дверь плечом разок-другой и, видя, что эта тактика не приносит успеха, стала таранить ее с разбега. Но силы были явно не равны. Ее великовозрастный внук стоял по ту сторону двери, подпирая ее спиной. Тем временем в другую дверь комнаты преспокойно вошла мама. Она посмотрела на сына грустными глазами и спросила:

– Сережа, что все это значит?

– Что? – раздраженно выкрикнул сын.

– Пусти, босяк! – кричала бабушка. – Пусти, тебе говорят! Спутался с какой-то лярвой! Ай-яй! Какой позор! Ай, боже мой!

– Эта женщина… Ирина… – сказала мама. – Она что, действительно беременна?

– И что с того? – рассерженно ответил сын. – Что она, не имеет права забеременеть?

– От тебя?

Керя затруднился с ответом. Он слегка помедлил и, не в силах вынести печального материнского взгляда, чистосердечно признался:

– Откуда мне знать?

Удары стихли. Теперь бабушка стояла, прильнув ухом к двери.

– Эй, простофиля! – крикнула она, каким-то чудом улавливая суть разговора. – Смотри, эт-та ш-шалава обкрутит тебя вокруг пальца!

Она вновь прильнула ухом к двери. И тут до нее дошло, что можно принять и очное участие в беседе. Рысью поскакала бабушка на кухню, из кухни – в Керину спальню, а оттуда – в комнату к внуку. Увидев перед собой неприятеля, Керя понял, что путь к отступлению открыт. Не тратя времени на пустые разговоры, он открыл дверь – и был таков.

– Куда? – зарычала бабушка, грозно потрясая ложкой. – Стой! Стой! Бо-сяк!

Она повернула к дочери возбужденное лицо:

– Держи! Уходит!

И точно: Керя выскочил в коридорчик, затем в сени, в три прыжка он покрыл расстояние до калитки и вольной пташкой выпорхнул со двора. Следом высыпали женщины. Мама выскочила на улицу, а бабушка подлетела к забору. В тапках на босую ногу, в голубой майке и пузырящихся на коленях трикотажных штанах, молодой человек улепетывал из дома.

– Сережа! – закричала мама. – Ты куда? Вернись!

Словно поплавок из воды, вынырнула над забором маленькая седовласая головка.

– Вернись! – пискнула бабушка, строго постукивая ложкой по кромке забора. – Сейчас же вернись, тебе говорят!

В тот вечер Керя порвал с Козой все отношения. Но дело уже зашло слишком далеко. Теперь в его доме постоянно судачили об Ирке и ее беременности, причем всплывали все новые и новые имена потенциальных отцов будущего ребенка, в число которых, разумеется, вошли и все закадычные Керины дружки (Бабася, Цирик, Витька-дылда и многие другие). Ирка передавала через подруг, что намерена утопиться, если Керя не женится на ней. Затем стала угрожать ему судом, элементами, какими-то крутыми парнями, которые, в случае его «нечистой игры», сделают из него «отбивную котле­ту». Положение Кери становилось все драматичнее. Что делать? Что делать?

Умные головы посоветовали: «Тикай!»

И тогда папа Шульц сделал ответный ход – он завербовался на одну из комсомольских новостроек.

Продолжение 2

Больше всего на свете я не люблю ожидать.

Бегать, прыгать, мокнуть под дождем, как последний идиот – это да. Это – всегда пожалуйста. Могу даже сигануть с парашютом, если уж на то пошло. Мне это – пофиг дым, я ж с Эйфелевой башни на спор прыгал. Мне только чтоб не торчать на месте, чтоб все время в движении быть. Природа у меня, знаете ли, такая. Да… А ожидать – не, этого я не люблю. Не, ожидание – это не по моей части. А еще говорят, что ждать и догонять – хуже всего. А вот и неправда Ваша. Догонять – это да. Отчего же и не догнать? Можно и догнать. Особливо, коли есть кого. Хе-хе. Если, положим, перед тобой плывет этакая фифочка, типа Софи Лорен, вихляя бедрами. Туда-сюда! Туда-сюда! Отчего же не догнать такую фифочку, да и не задрать ее в темном углу, как сидорову козу? Ну, не нужно, не нужно только вертеть носом и разыгрывать из себя папу римского. Я, знаете ли, этого не люблю. Не надо ставить себя на пьедестал высокой нравственности и взирать на меня оттуда с заоблачных высей.

Я правду люблю. Нагую, голую тетю правду, без всяких прикрас. Да! Вот такой я – злой и лохматый. Я – бяка, которой пугают маленьких детей. Не нравится? Ну, и идите, сами знаете куда, со своей праведностью. Я не червонец, чтобы всем нравиться. И я вам прямо скажу: уж я этих баб перепаганил… А они все одно ко мне липнут, словно я медом намазанный. Взять хотя бы ту же Диану, английскую принцессу. Или Пугачиху. Уж и не представляю, что они во мне такого нашли? Человек я прямой, как дверь в сортире. Я брехать не стану. Алку я бросил. А на фиг она мне сдалась? А Дианка – так та втюрилась в меня по самые уши, с первого взгляда, еле-еле от нее отбоярился. И все это – чистая правда. Говорю, как на духу. Уж можете мне поверить. Если я говорю что-нибудь, то так оно и есть. А все эти ваши законы морали, выдуманные для глупцов, я презираю. Смеюсь над ними и презираю. И плюю на них с высокой-превысокой колокольни. И если мне нужно украсть – то я и краду, будьте спокойны. Залезу вам в карман и украду. И буду прав. Не нужно быть таким разиней, вот что я вам скажу. Хочешь жить – умей вертеться, таков закон Джунглей, в которых мы все живем. А все эти ваши принципы морали мне до едрени-фени. Вот такой я человек. Прямой, как дверь в сортире. Я пьянь? Да, пьянь! И я горжусь этим. А кто сейчас в нашей стране не пьянь? Может быть, скажите, Брежнев не пьянь? Пьянь! Еще какая пьянь! И я его за это уважаю! Потому что самый порядочный человек в нашей стране – это пьянь, мерзавец и вор! А разве нет? Бандиты и воры – да это же самые сливки нашего общества! И, между прочим, я пью за свои, а не за ваши. Ну, а коли угостите – то выпью и за ваши. Какая мне, хрен в тетю Мотю разница, за чей счет выпить? Если подвернется случай – то можно выпить и на халяву. А отчего же и не выпить на халяву? И даже нужно выпить на халяву! Если, конечно, найдется такой дурак, как вы.

Однако что-то начинает припекать, и голова трещит, как тыква! И долго мне еще тут торчать? Вдруг не придет?! Терпеть не могу ждать! Уж лучше догонять.

А еще эти дурацкие лопухи. Я, знаете ли, прикрепил парочку к башке для пущей маскировки. И теперь нельзя пошевелить головой. Пошевелишь котелком – и тут же выдашь себя! Вот и лежишь на этом пустыре, как бегемот в болоте. Только что не хрюкаешь.

Ну, и печет, однако! Прямо спасу нету! Я имею в виду – в груди. Так палит, так палит… А голова трещит… да еще эти лопухи… А что поделаешь? Приходится терпеть, а то куда ж деваться? Ведь он может нагрянуть в любой момент. А может и вообще не придти. И ничего ты ему не предъявишь. Никто не знает, что у него на уме. Он, как и я – гуляет сам по себе, мы с ним одного поля ягоды. Но если уж он заявиться – все, ему амба, уж можете мне поверить. Ему от меня не уйти. Он мой. Я продырявлю ему кишки, не сомневайтесь в этом. Ружье у меня что надо – бьет метров на сто, и даже дальше. Жаль только, оптического прицела нет. Оно у меня, знаете ли, с гарпуном, предназначено для подводной охоты. Так что нужно будет подпустить его поближе. А потом – пафф – и он уже на том свете мурлычет, уж можете мне поверить. Ведь я же воевал в Анголе и Вьетнаме! А во время Карибского кризиса я знаете, где был? Плавал на подводной лодке Товарищ! И потом, ведь я же специально тренировался на консервных банках. Наставил их тут на помойке – и давай по ним лупить. Ни единого промаха! Все в цель! Не даром же ведь я воевал во Вьетнаме! Трех снайперов там с дерева снял! Неужто тут не управлюсь? Управлюсь, еще как управлюсь! Да он и муркнуть не успеет, и даже оком не моргнет, как будет мой. Уж я его заделаю, будьте уверены в этом. Или вы полагаете, что маршал Устинов был такой дурак, и не знал, что делал, когда награждал меня боевой медалью за отвагу? Да я ж тогда в Афгане с одним армейским ножом целую роту духов ухайдохкал! А потом сутки держал перевал один против целой дивизии, пока наши вертушки не подоспели. А вы говорите, Столоне, Шарцнеггер! Да кто они такие, эти ваши Столоне и Шварцнеггер? Подайте мне их сюда, я их голыми руками задушу!

Эх, Васька, Васька! Где же ты, голуба!.. И сколько ж мне еще тебя здесь ожидать?

2

Терпеть не могу ожидать! Уж лучше догонять!

А все Горихата, фуцин он долбанный, футболист хренов! Все из-за него!

Да вот погодите, я Вам сейчас расскажу, как дело было.

Иду я, значит, сегодня поутрячку в гадюшник к Райке, чтоб маленько подлечиться, а там уже Горихата трется, супермен хренов. Увидал меня, рукой машет:

– Чао-какао, Геноцвали! Вали сюда!

Ну, я и подгребаю к нему мелкими шажками. А он мне бухтит своим противным шепелявым голоском:

– Ну и видуха у тебя, братишка. Тошно с крешта шняли!

Уж чья бы корова мычала!

Горихате еще только 37 лет – а выглядит на все 120. Зубы вставные, одна нога на протезе, под глазами синюшные мешки… Куда там Дракуле! Дракула по сравнению с ним – красавец.

А брехун какой! И шагу ступить не может, чтоб тут же не соврать!

Гонит, что ему ногу снарядом на Курской Дуге оторвало. Какая Дуга, братцы, если он родился уже после войны? Кому он втирает, клоун конченный? Да я ж этого Горихату еще с таких вот пацанов знаю!

Мы ж с ним на одной улице выросли, вместе в футбол гоняли. И, между прочим, я тогда его по всем статьям превосходил. И по технике, и по удару головой. Ну, а за ноги я уже молчу. За ноги я вообще не ручаюсь. У меня ж удар ногой – смертельный. В особенности левой. А Горихата – я вам прямо скажу – мне тогда даже и в подметки не годился. Так себе был, ничем не примечательный середнячок. Это он уже потом вознесся до небес! Дорвался до футбольного мяча, як скаженный маньяк до голой тетки. Сперва в заводской команде играл, потом его в Комету взяли. Ну, и как-то раз в кубковом матче, он сдуру Планетянам гол залепил. Вот тогда-то он и задрал нос, тогда-то и стал местной знаменитостью! Ну, и что с того, что гол забил? Да я, может быть, на его месте не один – а десяток голов бы забил! Вы знаете, какая у меня техника? Да это ж просто фантастика!

Меня ж Лобан как увидел в игре – так сразу и обалдел! Так у него сразу челюсть и отвисла, а глаза на лоб полезли! Да у тебя, говорит, техника покруче, чем у Бышевца будет! Сам Блохин против тебя – это козявка! А рывок? А удар головой? Я уже за ноги молчу! Ноги у тебя вообще волшебные! И уж как он меня зазывал, как умолял, как убалтывал, чтобы я пришел играть в его Динамо – в ногах у меня валялся! Я, говорит, тебя озолочу, в натуре. С ног до головы тебя баблом засыплю. Я тебя капитаном сделаю, поставлю на место Блохи, а его – под зад коленом, к едрене фене, чтоб он мне воду в команде не мутил. Ведь он же против тебя – все равно, что козявка. А ты – звезда, покруче самого Пеле и Марадоны, вместе взятых, будешь! В общем, требуй от меня, чего захочешь – баб, машину, денег, все для тебя сделаю. Но я отказался. Взял – и отказался. Вот такой я человек. Прямой, как дверь в сортире. Стукнул кулаком по столу, и сказал ему – нет! Не пойду, и все тут! Хоть стреляйте в меня из пулемета, хоть с ног до головы баблом засыпьте – а все равно не пойду! Потому что я свободу люблю! А все эти ваши спортивные режимы мне до едрени фени!

Так что пусть Гарихата теперь не чванится, не задирает нос, фуцин он долбанный! Он же – алкаш, совсем конченный стал, от него ж жена к Бабуину ушла. Это он раньше финтил, автографы фанам налево и направо раздавал, когда при своих зубах и ногах был. А сейчас ковыляет на протезе в рваных штанах, как Лев Яшин. Тоже мне, суперпуперзвезда выискалась!

Или взять хотя бы такой факт из его биографии. Ведь мы же с ним одногодки. А насколько я выгодней отличаюсь от него: стройный, подтянутый, как стебелек! Лицо – тонкое, одухотворенное. И ни жиринки лишнего весу! А в интеллектуальном плане? Да Горихата и слов-то таких не знает, как я! Прочитал в детстве одну книжку про колобка – вот вам и весь его багаж. А у меня ж такой могучий интеллект, что аж самому иной раз становится страшно! Да я бы мог запросто стать каким-нибудь Достоевским или, на худой конец, Львом Толстым! И вот такая козявка, такое ничтожество, как Горихата, что-то там такое из себя еще и корчит! Напился недавно вдрызг, как дядя Степа почтальон, и зубы потерял! А баба Феня шла к бабе Дусе занять подсолнечного масла – глядь, в траве горихатины зубы валяются. Ну, она их подобрала, платочком пообтерла и себе в кружку положила. А через три дня, когда этот придурок чуток до тямы дошел, она ему их, как порядочному человеку и отдала. Так Горихата потом на радостях, что его зубы нашлись, целую неделю каруселил! А потом пошел, скотина этакая, к бабе Фене и все окна ей повыбивал.

А вы мне тут – Горихата, Горихата!

Да что Вы носитесь с этим Горихатой? Козел он драный, этот ваш Горихата, фуцин коцаный, ишак гималайский! Это ж такая тварь – и дня без выпивки прожить не может! Я, например, если только захочу, могу хоть целых три дня не пить! А он уже что только не делал: и кодировался, и лечился – все по барабану.

Да… Так к чему это я? И прилепится же к зубам такая шушера, такое трепло мутнячее, как Горихата…

А! Вспомнил! Вспомнил! Память, у меня еще, скажу я вам – дай бог каждому! Покруче, чем у Штирлица будет! Я еще пока, слава тебе, господи, свой ум не пропил. И склерозом, как Горихата, еще пока не страдаю!

3

Ага. Так вот, значится, подхожу я к Ганделику, а Горихата там уже трется, как карась у коряги. И гундосит мне своим мерзопакостным голоском:

– Вали сюда, геноцвали!

Ну, я и подгребаю к нему. А в кармане у меня, скажу я вам, – голый васер. Как раз вчера в одном кабаке отрывался… Шампанское – рекой лилось! Полштуки с корефанами просадил, баб клеевых коньяком «Наполеон» поил, черную икру им столовыми ложками, как свиньям, на бутерброды намазывал… Ну и, в итоге, остался без копья. И, естественно, портрет у меня, как у Фантомаса в маске.

Короче, я и отвечаю этому чудику в перьях:

– Грешно смеяться над больными людьми. Ты б лучше подлечил меня маленько.

А этот придурок задирает граблю верх и бубнит, клоун хренов:

– У барбошов нет вопрошов!

И, прикиньте, из своих штанин, как тот Маяковский, металлический рубль достает!

А я ж такие рубли и всего-то два раза в жизни видел. Их к какому-то юбилею, что ли, выпустили. И где он только его взял? У нумизмата лавочку подломил, чи шо? А тут как раз и Райка подрулила, богадельню свою открывает. Ну, и берет у нее, значится, Гарихата на свой рупь джентльменский набор…

А что такое «Джентльменский набор», я думаю, вам пояснять не надо? Вы ж, как я полагаю, не совсем тупой? Ну, а для тех, кто тупой и не бычит, объясняю популярно. Если, естественно, вы в ладах с математикой. Я, лично, задачки по алгебре и всякой там геометрии в школе как семечки щелкал. Поэтому объясняю популярно.

Так вот, бутылка «Билэ-мицне» стоит рупь семь копеек. Плюс жменя тюльки на пять копеек. Сколько будет в итоге? Рубль двенадцать. Это, я думаю, вам и без всяких синусов с косинусами ясно. Такие задачки мой Русланчик уже в третьем классе не фиг делать решал. Теперь следите внимательно за полетом моей мысли, не упускайте нить. Сейчас пойдет пример на вычитание. Так вот, даем Райке рубль, берем у нее выпивон, закусон и, после того, как приговариваем биомицин, возвращаем ей тару. Ее цена – ровно двенадцать копеек! Итак, рубль двенадцать минус двенадцать – сколько получается в итоге? Вот вам и весь расклад. Это, надеюсь, Вам понятно? Если, конечно, вы не совсем тупой.

Да. Так к чему я все это веду? А вот к чему! Стоим это мы, значится, у лотка под навесом, как те два тополя на плющихе. Тюлька на обрывке газеты лежит. Походный стакан у Гарихаты всегда при себе, как ложка у Теркина. Все путем – картина Малевича: «Лечебные процедуры». Короче, накатили мы с этим комиком хреновым по двести пятьдесят грамм биомицина, и меня вроде бы трошки попустило. И стал я рассказывать этому придурку, как ходил вторым помощником на Мадагаскар. И как взяли мы оттуда груз,– мадагаскарских слонов – и пошли на Ливерпуль. И как я там подцепил в кабаке принцессу Диану и потом дрючил ее в одном припортовом мотеле. А Горихата, пень трухлявый, – ноль эмоций. Только свою корявую граблю задрал, и бубнит:

– Кури, туберкулез!

Ишак двугорбый!

Ну, при чем тут туберкулез? И вообще, что за манера такая ни к селу, ни к городу приплетать свое дурацкое: «Кури?»

Ну, думаю, закатать тебе в лобешник, что ли?! Аж прямо руки зачесались! Не даром же я в Войсках Дяди Васи служил! Когда он шамкает:

– А! Шгорела хата – гори и шарай! Гуляй, бошота!

И – прикиньте – вынимает из штанов еще один рубль! И ведь снова монетой!

Ну, и что же оставалось делать бедному крестьянину? Оприходовали мы и вторую поллитру. Стоим, калякаем, как два тополя на плющихе. Когда Горихата еще один рубль из штанов достает. И тут меня вдруг как током ударило. Ну, просто будто обухом по темечку садануло! Ведь Горихата – это же голь перекатная, он всю жизнь в жениных трусах ходит! Откуда же у него лаве? Да еще и юбилейными монетами?

– Ты, чудо в перьях,– пытаю я у него. – Ты чо, в натуре, клад откопал?

А он смеется:

– Кури, грудная жаба!

Не, вы только прикиньте, кто Я – и где он? Это ж уму непостижимо!

Да на мне ж английский костюм из натурального бостона, я ж его в Ливерпуле в самом звезданутом универмаге купил. А недавно – хотите верьте, а хотите нет – одна коза сережку на пол обронила. Так я, чтоб ей присветить, стольник спалил! Трубкой свернул – и спалил! Но Гарихата, тварь беззубая, откуда у него мани?

И, вы думаете, я не докопался? Еще как докопался! Недаром же я в КГБ служил! Сперва он, стервец, юлил, извивался как тот налим на сковородке. А потом все равно раскололся! Нагнулся к моему уху, ладонь лепешкой сложил, и шамкает:

– Только штоб никому ни гу-гу! Понял? Штоб ни одна душа живая не ужнала! Этот рубль – волшебный.

Я баньки и выкатил:

– Как волшебный?

– А так. Шмотри.

И карманы передо мной выворачивает. А в карманах-то – пусто, как и в его дурной башке.

– Видал? – спрашивает у меня.

– Ну, вижу.

– Ничего нет? А теперь пошли.

Ну, и двинули мы снова к Райке. Берем у нее выпивон, закусон – все путем. И Горихата ей, на моих глазах, свой рупь отдает. Выходим из магазина, а он и гундосит:

– А теперь гляди, доходяга!

И – прикиньте! – снова рубль, как тот Маяковский, из широких штанин достает! Мне к уху пригнулся, точно старый клен к окошку, и дундонит:

– Ну, шо? Догнал теперь, што этот рубль волшебный? Я ж его уже в третий раш Райке отдаю – а он шнова ко мне возвращается.

Ну, думаю, Горихата, придурок, кому ты горбатого лепишь?

– И где ж ты его взял? – пытаю у него.

А он мне:

– Бабу Клаву знаешь?

А кто ж ее не знает? Это ж его родная тетка. Она же у него гадалка, трех мужей со свету сжила! Последнего, дядю Сашу, довела до того, что он, бедняга, утопился. Она и на картах раскинуть может, и на кофейной гуще погадать. И по руке. И, если надо, допустим, соседа облаять – то она за бутыль самогона таких проклятий нашлет…

– Ну, так вот,– брешет дальше Горихата. – Баба Клава меня всему и научила. Могу и тебе по шекрету, как швоему корефану, рашшкажать. Но только ш ушловием: ш тебя – пол-литра!

– Какой пол-литра? – говорю я этому попугаю. – Ты чо, меня не знаешь, в натуре? Да я тебе ящик водяры выставлю! И даже три!

– Э! Ладно! – машет лапой это чучело-мяучело. – Шгорела хата – гори й шарай! Так уж и быть, шлушай! Но только штоб никому – ни гу-гу!

Меня за плечи облапил своей корявой граблей, словно телку какую-то, и гундит мне в самое ухо:

– Вше дело в черном коте! Даешь по башке черному коту и варишь его в чане, или в какой-нибудь пошудине. А как мяшо отойдет – вымай его из кипятка и перебирай кошти. И, среди вшех коштей ты должон отышкать одну черную кошточку! В ней – вешь шекрет! И, как найдешь, ришуй вокруг шебя камешком круг, бери черную кошточку в жубы и штановишь на колени. И ожидай, когда прилетят черти. А прилетят – штанут жа кругом и начнут выпрашивать черную кошточку. И што они только тебе жа нее не штанут предлагать! И бешшмертие обещать! И молодошть вернуть! И шделать невидимкой! Но ты ни на што не ведись! Ни жа какие шокровища мира не отдавай! Проши только волшебный рубль!

И чо, вы думаете, я поверил этому фуцину?

Ага! Танцевала рыба с раком, а петрушка с пастернаком!

Продолжение 2

Нет, он, конечно может выпить, как и все нормальные люди. И вчера тоже выпил. Но – не без повода. Ибо ситуация возникла такая, что он просто не мог не выпить, даже если бы и захотел. Да и как бы он стал выглядеть, если бы начал отнекиваться? Ведь из дальних странствий возвратился его лучший кореш, с которым он не виделся тысячу лет. А занесло его аж в приамурские дали – куда Макар телят не гонял. Вот он и привез из этой сказочной страны едва ли не ведро красной икры!

Так они под эту икорку, калякая о том, о сем, две бутылки столичной и приговорили – и даже глазом не мигнули. (И это – не учитывая самогона!) Спать он лег где-то часа в четыре, если не позже, а в семь был уже на ногах, как штык. Нельзя сказать, что встал он свежий, как весенний огурчик. Но – во вполне сносном состоянии.

А в девять уже был на объекте!

Надо сказать, что во рту у него было, словно в помойке. И сушило так… Короче, кому доводилось приговорить накануне полкило водяры – тот поймет это лирическое состояние души. А ботаникам все равно не объяснишь.

Так вот, сейчас мы подходим к главному.

Напарник его еще не явился, и он решил съесть квашеный помидорчик, ибо, повторяем, в груди его полыхало так, словно туда сбросили водородную бомбу. Он развернул сидор, достал пол-литровую баночку с помидорами и (что вполне естественно) решил сначала выпить немного рассола, а уже потом загрызть его помидором.

Теперь следите внимательно за тем, что произошло далее!

Итак, он вынул из баночки помидор, дабы ему было удобнее пить рассол из горлышка банки, и положил его на подмости. Но, поскольку подмости были захламлены всяким хламом, помидор этот лег как-то неудачно, скатился с доски, упал на пол и оказался возле щели у стенки.

Щель же эта – шириною в доску. Вчера он с напарником как раз и оторвал эту доску, чтобы определить, в каком состоянии находятся полы. И выяснили они, что состояние их – как у бабушки, видевшей еще Владимира Ильича Ленина. Лаги, впрочем, были довольно толстые, но они лежали на сырой земле, и превратились в труху.

Строители показали это печальное зрелище хозяйке, та повздыхала, поохала немного над незабвенными полами и согласилась с тем, что их пора менять.

Это, как уже было сказано только что, происходило вчера. А сегодня с утречка они и намеревались приступить к этой работе.

Так вот, Константин Киселёв, с пол-литровой баночкой у груди, нагнулся над помидором, чтобы поднять его с пола – и в это самое время из щели вылезла рука. Он хорошо рассмотрел эту руку: это была белесая мужская пятерня с редкими рыжеватыми волосиками. Она взяла помидор и скрылась с ним в подполье.

Константин Киселёв мигнул – два раза. И разогнулся. Помидора не было. Руки тоже.

Сколько времени он простоял в неподвижности, словно Зоя из Самары, прижимая к груди баночку квашеных помидоров – этого мы вам сказать не можем. Ведь время – это субстанция, еще пока не изученная учеными. Говорят, будто бы оно может растягиваться, как меха гармошки, а может сжиматься в точку. Но доказательств этому пока нет.

Так вот, какое-то время Константин Киселёв пребывал как бы в некоей прострации. Потом пришел в себя, поставил банку на подмости, взял доску, закрыл ею щель и, для надежности, прибил ее в нескольких местах к лагам. Затем положил сидор в рюкзачок и направился к выходу из этого дома. У двери ему повстречалась хозяйка и поинтересовалась, куда он идет. Он соврал ей, что идет за своей любимой стамеской и сейчас вернется назад. А минут через пятнадцать он уже сидел в пивнушке и, макая в кружку с пивом свои казацкие усы, размышлял о странном пара нормальном явлении, произошедшем с ним в этом нехорошем доме.

Он стоял в четырех шагах от меня – толстый, неуклюжий, с бородавкой под широким приплюснутым носом на флегматичном сонном лице. В настоящий момент ему больше подошла бы ночная рубаха с кружевами и рюшечками. Неплохо смотрелся бы также и колпак с кисточкой. На худой конец, сгодилась бы и пижама.

Но, в любом случае, не заляпанная раствором роба – одежда, как всем известно, более подходящая для активного бодрствования, нежели для безмятежного мирного сна.

Я еще разок окинул взглядом это пугало и, стараясь не выдавать раздражения, вежливо произнес:

– Борис Петрович. Будьте добры, подойдите, пожалуйста, сюда.

Он не шелохнулся – словно и впрямь спал наяву.

– Борис Петрович,– повторил я, не сводя глаз с угрюмого лица штукатура. – Я вас настоятельно прошу, подойдите сюда, вот к этой стене.

Как ни старался я держать себя в руках, но все же произнес эти слова немного резче, чем мне бы этого хотелось. Он вздохнул – так глубоко, как будто собирался нырнуть в воду. И с таким видом, словно уже не собирался выныривать.

Я почувствовал, что начинаю заводиться.

Вообще-то говоря, общение с подобными типами – великолепный тренинг для выработки в себе таких ценных качеств, как хладнокровие и выдержка. Правда, сейчас мне было не до тренинга.

– Борис Петрович! – произнес я звенящим от раздражения голосом. – Вам что, неясна моя просьба?

Он переступил с ноги на ногу и (наконец-то!) стронулся с места!

Пробираясь ко мне со скоростью улитки, Борис Петрович не отрывал хмурого взгляда от пола и, разумеется, был прав: если уж он брался за дело – вокруг оказывалось столько хлама, что немудрено и ноги поломать. Поэтому двигаться следовало с чрезвычайной осторожностью.

Я терпеливо наблюдал, как мой подчиненный лавирует среди разбросанных ведер, кельм, строительных козлов, корыт и бочек. За то время, что он покрывал расстояние в четыре метра, спринтер средней руки мог бы легко пробежать стометровку. Я не заметил, чтобы при этом подошвы его рваных сандалий отрывались от пола. Подобным образом перемещаются по сцене русские красавицы, исполняя народные танцы:

Во поле березонька стояла,
Во поле кудрявая стояла.

Поджидая мастера, я еще разок «стрельнул глазом» по поверхности оштукатуренного им участка кирпичной кладки, хотя особой необходимости в этом и не было. Полоса штукатурки с рваными краями неправильной формы проходила на уровне моей груди и вызывала ассоциации с морем в штормовую погоду. Причем гребни «волн» располагались, таким образом, как если бы ветер дул сразу со всех сторон.

– Ну? И как вы оцениваете свою работу? – спросил я, когда мастер, наконец, добрел до финиша.

Его физиономия как-то кисло перекосилось, и это явилось единственным признаком того, что передо мной стоял не глухонемой. Я мысленно призвал себя к спокойствию.

– Борис Петрович, вы что, не поняли вопроса?

– А шо робота? – глухо проронил мастер, сдвигая плечами. – Робота як робота…

– То есть, вы хотите сказать, что вполне удовлетворены творением своих рук?

Он кивнул утвердительно.

– Так-с… Хорошо… Выходит, вы считаете, что это – нормальная работа высокооплачиваемого специалиста?

– Му-гу…

– Понятно. Ну, а теперь покажите мне, пожалуйста, что вы сделали за сегодняшний день.

Борис Петрович протянул руку к стене, как художник к своему бессмертному творению:

– Вот. Вы же видите.

– Да, вижу! – из моей груди поневоле поползало раздражение. – Вижу! Полтора квадратных метра отвратительной халтуры вместо десяти – качественной штукатурки. То есть в шесть раз меньше нормы. И я хотел бы знать, почему?

Тяжкий, очень тяжкий вздох.

– Так что же, все-таки, вам помешало выполнить норму? И почему такое отвратительное качество?

– Не було… цементу… – промычал мастер, внимательно рассматривая сандалии на своих ногах.

– И куда же он подевался? – поинтересовался я. – Ведь только сегодня утром я завез вам пять мешков?

Борис Петрович вздохнул, и уже собирался поведать мне историю о том, куда подевался цемент, как вдруг на лестнице раздались тяжелые шаги, и в помещение спустился Анатолий Сергеевич Белоусов.

– О, Николай Иванович! – радостно воскликнул Белоусов. – Рад тебя видеть! Привет!

Это был рослый сорокалетний мужчина со смуглым смешливым лицом. Одет он был в бежевые шорты и майку. Головной убор Анатолия Сергеевича напоминал шлемы, в которых щеголяли английские колонизаторы в Индии.

Мы обменялись крепким рукопожатием. На лице моего заказчика сияла веселая весенняя улыбка.

– Послушай, Николай Иванович, ты кого ко мне прислал? – спросил Белоусов. – Я же просил тебя направить простого штукатура, а ты поставил настоящего художника!

Под его насмешливым взглядом, я потупил очи.

– Это что? – спросил Анатолий Сергеевич, указывая на стену. – Сюрреализм? Авангард? Или Поп-арт? Объясните мне, мужики. А то я в этих вопросах не сведущ.

Мой мастер скромно промолчал, и я последовал его примеру.

– Не, мужики, серьезно,– потешался Белоусов. – Вы только не смейтесь надо мной. Я вам честно признаюсь: я в искусстве – баран. Но я думаю так: если это поп-арт – то надо поставить у этой стены обнаженную женщину и рядом – создателя этого интригующего панно с кельмой в руке. А? Нет? Так я не угадал? Это не поп-арт?

– Борис Петрович,– сказал я. – Объясни заказчику, что ты тут наваял.

– А шо я наваяв?– сказал Борис Петрович, с милым простодушием сдвигая плечами. – Робота как робота…

– Ну, ну, не надо скромничать, Борис Петрович! – ободряюще улыбнулся Белоусов. – Не надо! Мы хоть и не знатоки, но все же видим: это – произведение кельмы великого мастера!

Борис Петрович вновь скромно потупил очи, и Белоусов с иронической улыбочкой обратился ко мне:

– Николай Иванович, я вижу, что ты – из лучших побуждений, конечно – привлек сюда незаурядного экспрессиониста… или абстракциониста… ты извини, я в этих тонкостях не секу. Но, тем не менее, я вижу, что перед нами – большой художник. Возможно, даже гений. И, в каком-нибудь музее – там, в Эрмитаже, или в Третьяковке, например – это произведение принесло бы ему большой успех. Но ты ведь знал, что тут не Третьяковская галерея и не Лувр? Конечно, знал! Я объяснял тебе, что это – подсобное помещение для продовольственного магазина? И что тут требуется простая, ровная, непритязательная штукатурка под побелку? И все! Без всяких поползновений на Авангард и Сюрреализм. А тем более – Поп-арт? Знал ты об этом? Прекрасно знал! К тому же смета у нас с тобой уже оговорена, и у меня нет ни возможности, ни – говоря откровенно – слишком большого желания делать финансовые вливания в произведения искусства. Пусть даже когда-то они и принесут мне баснословный доход. А посему, сии художества – со-драть! Сделать скромно, простенько, без всякого авангардизма. Ясно?

– Ясно.

– И помни о сроках!

Разделавшись, таким образом, со мной, Белоусов вновь принялся за сюрреалиста.

– Борис Петрович, я, конечно, понимаю, что у вас, как и любого крупного художника, есть свои профессиональные секреты. И я на них не претендую – боже упаси! Тем более, что я в вашем деле дилетант. Но, тем не менее, не могли бы вы все-таки слегка, так сказать, приоткрыть завесу? Вот я заметил, что простые мастера почему-то всегда начинают штукатурить стены от потолка. Или, случается, от пола. А вы начали прямо с центра. Это что – ваш творческий метод? Или вы действуете по наитию? Сперва наносите, где попало, несколько бесформенных пятен, а затем уже начинаете компоновать вокруг все остальное пространство? По-моему, я где-то читал о такой школе. Постойте, постойте, сейчас вспомню… Кажется, в такой манере работают то ли китайские, то ли японские мастера, и эта техника у них передается из поколения в поколение от отца к сыну. Вы знаете, мужики, я хоть и далек от мира искусства,– щебетал Белоусов,– но, тем не менее, меня всегда интересовало, как рождаются шедевры. Что переживает автор, когда он, казалось бы, без всякой системы, кидает раствор то туда, то сюда? Почему в одном месте у него получаются корявые бугры, а в другом – гадкие поносные потеки? Борис Петрович, поправьте меня, пожалуйста, если я ошибусь, но, по-моему, первым начал работать такими широкими, крупными мазками Рембрандт? А вы, как я вижу, пошли еще дальше: взяли на вооружение мастерок?

И тут Борис Петрович, несмотря на всю свою твердолобость, не выдердал натиска и нервно огрызнулся:

– А потому, шо я говорил Николаю Ивановичу, шо я – не штукатур! Я – мастер по каменным работам. А он взял – и кинул меня на штукатурку!

– Ого! – брови Белоусова удивленно поползли вверх. – Так вы, оказывается, работаете сразу в нескольких направлениях?! Ага… И где же можно увидеть ваши каменные работы?

– У Леонида Павловича,— подсказал я. – Видел забор у его дома?

– Еще бы!

– Бориса Петровича творение!

Белоусов рассмеялся тихим жизнерадостным смехом.

– А я-то думаю, кто же соорудил этот шедевр! Так, оказывается, это вы, Борис Петрович! Ну, поздравляю! Поздравляю! Это, конечно, суперкласс! Кстати, у этого забора уже несколько экскурсий побывало, говорят, скоро начнут билеты продавать. А Леонид Павлович, баран, еще и возникает! Ну, ни фига не шарит человек в искусстве – а еще берется судить. Вот взять, к примеру, Пизанскую башню! Уже сколько веков стоит – и не падает. А какой приток туристов!

– Тоже сравнил! – не согласился я. – Там высота – ого какая!

– А угол наклона? – заспорил Белоусов.– Я тебе так скажу: Пизанской башне еще умыться надо до этого забора! Борис Петрович, под каким углом построен Ваш забор? Я думаю, градусов 75, не меньше? А в отдельных местах и покруче будет, верно? Мне кажется, его можно смело заносить в книгу рекордов Гиннеса. А что? На островах Пасхи есть гигантские статуи, в Индии, железный нержавеющий столб, а у нас – забор Бориса Петровича!

– Между прочим,– заметил я,– это сооружение уже подвигло одного местного поэта на такие стихи:

У забора, кривого и пьяного,
 Мы стояли, как в призрачном сне.
 Твои губы тянулись ко мне.
 Ах, любовь ты моя, окаянная!

– Потому что там земля просела! – выкрикнул мастер. – Вот он и покосился! Я говорил Леониду Павловичу, шо там надо было капитальный фундамент делать – так он меня и слушать не хотел!

Я смерил толстяка насмешливым взглядом.

– Ну, хорошо. С забором ясно,– сказал я. – Там земля просела. А как вы покрасили кабинет Ольги Анатольевны?

– А как я покрасил? – сюрреалист сдвинул плечами.– Нормально покрасил…

– Так он еще и маляр? – подивился Белоусов.

– И маляр, и сварщик, и сантехник-краснодеревщик,– сказал я. – На все руки мастер… Ну, так рассказать Анатолию Сергеевичу?

Мастер снова загрустил.

– В общем, история вышла такая,– сказал я. – Борис Петрович вызвался покрасить кабинет директору музучилища, а она, как раз в это время, сломала себе ногу и попала в больницу. Я смотался к ней, принес гостинец и, взяв грех на душу, подсунул ей акт выполненных работ. Ну, женщина растаяла и подписала. А через недельку эта славная дама выписалась из больницы, вошла, на костылях, в свой кабинет и… снова попала в больницу. На этот раз с сердечным приступом. Так было дело, Борис Петрович?

– Ну, так и что с того? – буркнул мастер. – Если у человека давление подпрыгнуло – я тут при чем?

– А чего же оно подпрыгнуло?– заинтересовался Белоусов.

– Ну, представь себе,– сказал я,– ты входишь, после болезни, к себе в кабинет – и что же видишь? Стены – в мерзких разводах ядовито-зеленого тона. Потолок выдержан в строгих казематно-сиреневых тонах – как для заключенных строго режима. А горчичного цвета филенка, по всей видимости, проведена палкой пьяной обезьяной.

– А я вам что говорил? – ответил на это сюррелалист. – Надо было брать краски у бабок на базаре! А вы допустили промашку и купили в магазине!

– Промашку я допустил, когда принял вас на работу. А потом столько времени канителился с вами. Но сейчас я намерен исправить эту ошибку. Борис Петрович, вы уволены.

– Как! – вскричал Белоусов, округляя глаза. – Терять такого специалиста? А ты не боишься, что его перехватят конкуренты?

– Ну, что ж. Пускай теперь поработает и на их имидж.

Мастер на все руки ухмыльнулся:

– А вы думаете, меня нигде не возьмут? Меня, между прочим, уже в несколько мест приглашали.

Белоусов счел нужным уточнить:

– Так приглашали – или посылали?

– Приглашали,– сказал сюрреалист.

– Ну вот,– сказал я. – Теперь вы можете идти во все эти места.

Мастер призадумался. Он уже сменил множество работ, и когда я впервые взял в руки его трудовую книжку, от всевозможных записей у меня зарябило в глазах.

«И что же помешало вам пустить корни на каком-то одном предприятии?» – спросил я тогда Бориса Петровича.

И тут выяснилось, что в одном месте была маленькая зарплата, и он перешел туда, где больше платят. Но там работа оказалась с вредными условиями, и Борис Петрович подыскал место, где и условия были нормальные, и зарплата приемлемая. Правда, приходилось вкалывать посменно и, ввиду того, что ему был необходим полноценный здоровый сон, он бросил якорь на новом месте. Работенка там была не бей лежачего, причем на берегу моря! Да и деньги платили неплохие. Одна беда: приходилось мотаться по командировкам. Лето мастер еще кое-как продержался у синего моря, а к зиме поднял якорь. Подыскал себе работу спокойную, тихую. И все вроде шло нормально. Кроме одного: слишком неудобный троллейбусный маршрут от его дома до проходной…

– Ладно! Так и быть! – махнув рукой, провозгласил сюрреалист. – Я согласен!

– На что? – спросил я.

– Переделать.

– Что именно?

– Эту стену.

– Не надо,– сказал я.

– Как это не надо? Как не надо? – у Бориса Петровича внезапно проснулась рабочая совесть. – Я напортачил? Я! Значит, я должен и исправлять!

– Не надо ничего исправлять,– сказал я.– Пусть все так и останется.

– И что же это получится? Я нахалтурил – а вы понесете убытки?

– Да.

– И будете искать других людей, платить им дополнительную зарплату?

– Совершенно верно.

– Ну, нет, вы как хотите, а я так не могу! Сейчас же засучу рукава, и сдеру всю эту ахинею. А потом оштукатурю все по новой, да так, что вы только ахнете!

– Мы и так уже ахнули…

– Нет, вы только взгляните на эту порнографию! – кипятился сюрреалист, картинным жестом протягивая руку к стене. – Да мне же самому на нее обидно, противно и больно смотреть!

– Так отвернитесь, и не смотрите.

– Даже и не знаю, что это на меня нашло? – недоумевал мастер, сдвигая плечами. – И вроде же был трезв, как стеклышко! Вы верите мне?

– Нет.

– А я вам докажу.

– Что именно?

– Как я могу работать.

– Мы это и так знаем. Так что доказывайте где-нибудь другом месте.

– Да вы хоть понимаете, что режете меня без ножа? – воззвал к моей совести Борис Петрович. – Что я скажу жене, когда приду домой? Что Николай Иванович попер меня с работы? Тот самый Николай Иванович, которого я так ценю и уважаю!

– Борис Петрович, и вам еще не надоело?

– Что?

– Ломать эту комедию. Вы помните, как в прошлый раз прогуляли пять дней подряд? А потом явились на работу,– жалкий, опухший, с трясущимися руками? И клялись здоровьем своих детей, что это – в последний раз? Ведь было?

– Не отрицаю. Было,– сказал Борис Петрович, прикладывая ладонь к груди.– Но так, чтобы по крупному – я вас еще ни разу не подводил!

Заказчик посмотрел на моего работника с любопытством.

– Борис Петрович, а давайте поговорим с вами на чистоту, а? Вам сколько лет?

Сюрреалист насторожился:

– Ну, тридцать четыре… А шо?

– Вы женаты?

– Ну.

– И сколько же у вас детей?

– Всего? – уточнил штукатур.

– Да.

– Ну, трое…

Насколько было мне известно, от каждой супруги – по ребенку. В сумме, действительно, выходило трое. Причем, все девочки.

– Так что же вы, батенька, до сих пор дурью маетесь, а? – ласковым тоном осведомился Белоусов.

Авангардист помрачнел.

– А ведь пора бы уже, кажется, и взяться за ум. Или все, поезд ушел?

Борис Петрович вперил взгляд в пол.

– А хотите, я расскажу вам всю вашу биографию? – сказал Анатолий Сергеевич с насмешливой улыбкой. – И причем, даже не глядя на вашу трудовую ладонь?

Мастер вздохнул и тупо уставился в стену.

– В школе вы постоянно плелись в хвосте, верно? – сказал Белоусов. – И уже тогда были толстым и ленивым. После восьмилетки, не желая учиться, пошли работать. Ну, до армии с вами еще канителились, а после армии лафа окончилась. Так? И покатились вы, как перекати-поле, из одного места в другое. Кстати, каково ваше наивысшее достижение?

– В смысле? – Борис Петрович приподнял бровь.

– Ну, сколько вы продержались на одном месте больше всего? Год? Полтора?

– Семь месяцев,– сказал я. – Это его личный рекорд.

– И где же он был им установлен?

– На винзаводе,– сказал я, поскольку Борис Петрович хранил угрюмое молчание.

– А что он там делал? Дегустировал вина?

– Ну да. За что и был уволен.

– А потому что там… — начал было сюрреалист.

Белоусов вскинул руку:

– Знаю, батенька! Все знаю! И даже не глядя на вашу ладонь. Потому что там собрались жулики и проходимцы. Вы-то честно вкалывали, верно? А начальство к вам все время придиралось. Вот вы и ушли оттуда. Так?

Борис Петрович снова потускнел. На его лице появилось враждебное выражение.

– Вот видите? Я же экстрасенс! – беззаботно щебетал Белоусов.– Мне только стоит взглянуть на вашу одухотворенную физиономию – и сразу же все становится ясным. У Николая Ивановича вы продержались так долго лишь потому, что он человек мягкий, доверчивый – и вы сели ему на шею. И вот вы халтурили, крали у него материалы – но, в конце концов, и он тоже вас попер. И теперь вы пойдете в другую фирму, и станете рассказывать там, что вы – герой труда. А Николай Иванович – негодяй, что он вас притеснял, дурил, и не платил вам заплату. Так? Так… По глазам вижу, что так! Но очень скоро вас и там раскусят и тоже попрут. И покатитесь вы дальше. Все дальше и дальше…. А годы летят, все лучшие годы… Так как, продолжать?

Борис Петрович поднял голову и горделиво распрямил плечи. Лицо его затвердело, как маска.

– Смеетесь, да? – злобно сказал он, обводя нас угрюмым тягучим взглядом. – Над трудовым человеком смеетесь, гады? Ну, ничего, смейтесь, смейтесь! Будет еще и на нашей улице праздник.

– Уже не будет,– сказал Белоусов. – Уж можете мне поверить. Ведь я же – экстрасенс. На вашей улице уже никогда никакого праздника не будет.

– А это мы еще поглядим,– пообещал мастер, глядя на нас из-под лобья. – Вот скоро к власти придут наши – и тогда…

– Что тогда?

– Тогда мы вам покажем.

– И что же вы покажете?

– А то и покажем,– пообещал Борис Петрович с жестокой усмешкой. – Мало не будет…

– А что же вы сделаете? – уточнил я.

– А то! – ответил Борис Петрович, меряя меня пустым мертвящим взглядом. – Возьму в руки шмайссер – и разряжу тебе в живот всю обойму.