На бескрайней Руси – много холмиков есть,

Их не счесть,

Их не счесть…   

Среди них – бугорок,

Он травою зарос…

И прохожий пройдет

На него не взглянув, и – зевнет.

А под холмиком тем – я лежу…

И когда-то я тоже по свету ходил,

И страдал, и любил,

И с врагом воевал.

И на Курской Дуге это я погибал,

И страну поднимал я из пепла разрух,

Сеял, жал, города возводил,

Лес валил,

А бывало, и пил,

Что греха уж таить…

И девчонок любил,

И грешил… да грешил,

Был порою не прав,

Падал рожею в грязь,

И вставал,

И опять по дороге земной я шагал,

И стыдом покаянным пылал я не раз,

И у Бога просил

Я защиты и сил,

И не мог без Него зло своё истребить,

И рогатую рать я свою победить.

Был в эпоху великих свершений рожден,   

И когда мне родиться – не я выбирал.

И я шёл по пути своему, как умел,

Как шагали когда-то отец мой и мать,

И ломала меня,

И крутила в огне

Лихолетий и войн

Жизнь моя.

Но не ныл, не скулил.

Возводил города,

Поднимал целину,

На гитаре бренчал,

Песни пел у костров,

И запоем читал,

И мечтал я бывало

О жизни такой,

Где все будут привольно и счастливо жить,  

Жар души отдавал,

Я и сердце своё,

Ради жизни такой,

И пускай уж не я,

Размышлял я тогда,

Пусть хоть дети мои,

Иль хоть внуки мои,

Жизнью той поживут,

И меня помянут

Словом добрым своим,

За семейным столом…

Не забудут они – дорогие мои!

Чьих корней,

Они есмь, кто они на Земле,

Той бесценной Земле, что я для них сберёг,  

За которую кровушку я проливал,   

Погибал, 

Но стоял,

До упора стоял,

Хоть хотелось мне жить,

И любить,

И творить,

И дышать,

И бродить по просторам её,           

Видеть солнце и звезды,

И женщин ласкать,

Но уж нет меня боле на этой земле…

И потомство моё проросло

От корней вековых,

И пустило побеги младые,

Зацвело цветом нежно-кипенным,

Как вишня в венчанной фате,

Потянулось ветвями к прозрачному небу,

И увидел я с высей нездешних,

На листочках какую-то бурую грязь,  

И спустился пониже,

Чтоб её рассмотреть.

И заметил я злых насекомых,

Смердящих и алчных,

Пьющих соки мои, жрущих тело моё,

И напряг свои очи,   

И узрели они неких мелких людишек,

Бранящих меня,

И весь род мой

Кричащих, что я оккупант,  

Вор,

Убийца,

Тиран,

Утопивший в Днепре Украинцев,

И что жил я не так,

И всё делал не так,

И шагал не туда,

Куда надоть шагать,

И хулу изрыгали они

Языками своими

На советских вождей,

И на русских царей,

И меня костерили с презреньем великим,

Поучая,

Как жить,

Что любить,

На каком языке говорить,

И какому святому мне до́лжно молиться.  

И, упав на колени,

В одеждах цветастых,

Гламурных,

Аляпистых,

Лизали они

Сапоги дяде Сэму,

Взывая:

«Мы ваши! О, дайте же, дайте нам банку варенья!»

И глаза я закрыл

Чтоб не видеть всей мерзости той,

С опечаленным сердцем…

• 09. 2023 г.

Вот уж не думал, не гадал Конфеткин, что госпожа Бебиана окажется такой охотницей до всяческих россказней!

Каждый вечер она ужинала с ним наедине, при романтическом сиянии свечей, наряжаясь при этом в самые дерзкие поволоки.

И всякий раз после ужина она просила его рассказать ей сказку.

Не желая особо напрягаться, Конфеткин принялся за пересказ сочинений Александра Сергеевича Пушкина.

В течении долгих вечеров он потчевал её сказками о Царе Салтане, о мертвой царевне и семи богатырях, о золотом петушке и о Руслане и Людмиле. Госпожа Бебиана была в восторге!

Затем наступил черед Андерсена (Снежная королева, Гадкий утенок, Огниво) после чего в игру вступили братья Гримм: (Красная Шапочка, Бременские музыканты, Двенадцать братьев.) Наконец в ход пошли корейские сказки и сказки народов севера – их Конфеткин тоже знал неплохо.

Одним словом, комиссар Конфеткин стал для госпожи Бебианы чем-то вроде записной Шахерезады. Но ведь он – не ходячая библиотека. Что станет, когда исчерпается весь запас его сказок?

Дни летели за днями, и каждый вечер госпожа Бебиана с нетерпением ожидала «Вакулу», дабы отужинать с ним и выслушать очередную небылицу. И каждый раз она принимала такие обольстительные позы, возлежа на диване, которые могли бы соблазнить даже и мёртвого. И декольте на её платье становилось все смелее и откровеннее, и через полупрозрачные шелка Конфеткин мог созерцать почти все её женские прелести.

Это был неравный бой – бой женских чар с его мальчишеской целомудренностью.

Госпожа Бебиана наступала по всем фронтам во всеоружии своей красы и обаяния. Она сражалась с ним стрелами своих томных взоров, улыбками искусно подкрашенных губ, томными вздохами и вкрадчивыми речами.

Её грудь (оружие потрясающей мощи!) бывала при этом практически обнажена, и от царицы веяло таким теплом, такой притягательной нежностью…

А что мог противопоставить ей комиссар Конфеткин – этот несгибаемый, но совершенно неопытный воин на поле эротических баталий?

Пожалуй, даже такая гремучая змея, как госпожа Кривогорбатова, была бы для него не столь опасна! Ведь та вызывала в нём отвращение.  А эта…

Госпожа Бебиана повадилась являться к нему даже и во снах! И причем, в таких обольстительных видах! Она заползала в его мысли, распаляла его чувства, и комиссар чувствовал, что он балансирует на самом краю. Еще чуть-чуть – и он сорвётся в пропасть…

А царица – та ещё штучка! То предложит ему, с видом святой невинности, приложить ухо к её полной молочно-белой груди, чтобы послушать, как взволнованно бьется её сердце. Или начнет жаловаться ему на то, что у нее, якобы, покалывает шея, или ноет спина, или крутит нога, и попросит его помассировать её тело…

Пожалуй, даже и прекрасному Иосифу не приходилось так туго в его схватке с женой Потифара. Ведь когда на тебя наседает такая красотка, как госпожа Бебиана, а тебе только семнадцать лет…

А тут ещё бес попутал его попросить у этого меланхоличного парня кифару, когда тот исполнял свои страдальческие куплетики. Ведь Конфеткин не дурно играл на гитаре и знал множество дворовых песенок. Так что его желание побренчать на этой рогатой штуковине было вполне понятным. Вот он и запел, на свою бедную головушку, одну из старинных баллад под мелодичный перебор струн:

Звени, бубенчик мой, звени,

Кифара, пой шута напевы.

Я расскажу вам о любви.

Шута с прекрасной королевой.

В одном из замков короля,

И у прекрасной королевы,

Жил шут, любимец короля,

Король любил его напевы.

Раз королева говорит:

«Мой шут, пропой мне серенаду,

И коль затронешь сердце мне

Получишь поцелуй в награду.»

И шут запел, и песнь лилась,

Как с гор сбегающие струи.

И ночь пришла, и шут узнал,

Любви прекрасной поцелуи…

И до того задушевно исполнял Конфеткин эту песенку, что, когда дело дошло до роковой развязки, и отрубленная голова шута упала к ногам прекрасной королевы, госпожа Бебиана прослезилась. А уж после того как неутешная королева родила мальчика, весьма похожего на шута, и стала ходить с ним на могилу его отца…

Одним словом, царица была покорена музыкальными талантами комиссара Конфеткина и стала упрашивать его исполнить что-нибудь еще. И Конфеткин не стал кочевряжиться, затянул звонким молодецким голосом:

Сыпал снег буланому под ноги,

В спину дул попутный ветерок…

Вот тогда-то и нашла свое подтверждение старая народная мудрость: «Кто везет – того и грузят».

Как-то в школе он, по простоте душевной, оформил стенгазету. И до того здорово у него это вышло, что с той поры учительница вменила ему это дело в обязанность. Примерно та же история повторилась и сейчас.

Стоило Конфеткину проявить перед госпожой Бебианой свои музыкальные способности – как он тут же был удостоен высокой чести выступать перед нею не только в роли штатной Шахерезады, но также и в качестве придворного менестреля.

…Как-то вечером сидел Конфеткин в своей светелке и глядел в окошко. Ему не спалось, и тяжелые думы угрюмо ворочались в его голове.

Зачем он сюда попал? Чтобы лопать от пуза всякие разносолы да почивать на пуховых перинах? Шататься день-деньской из угла в угол, одурев от лени, словно персидский падишах и услаждать слух Бебианы разными песенками, бренча на кифаре?

Отведенная ему светлица находилась в башенке, и в её окошко, за частоколом и вершинами деревьев, была видна стальная гладь озера, по которой, словно по рыбьей чешуе, скользила лунная дорожка.

Эх, уйти бы куда подальше по этой дорожке…

Что он потерял здесь, в этой стране эбеновых людей?

В его памяти всплыл острог в Васильках, набитый мальцами, и жалобный плач одного мальчика: «Ма-моч-ка! Не хочу, чтобы меня изжарили на вертеле… Я домой хочу, к маме!»

И вдруг Конфеткина пронзил чей-то укоризненный взгляд, брошенный как бы с небесных высей. И как бы некий голос сказал ему в сердце его: «Что, лежишь на перинах, да позевываешь? Люди ждут от тебя помощи ­– а ты? Почему ты не выбираешься отсюда, и не идешь за живой водой?

Но как? – воззвал он к небесам.

Небеса не ответили.

Территория эбеновых людей была обнесена частоколом, и выходить за его периметр ему не разрешалось. На деревьях день и ночь торчали летающие человекомуравьи, охраняя береговую часть острова – мышь не проскочит… А и проскочишь – что потом?

Сколько уже раз спускался Конфеткин, в потаенных своих мечтаниях, с башенки во двор, затем взбирался на старый ветвистый орех, перескакивал через частокол… а дальше-то что? Его заметят, прежде чем он достигнет берега. Да и вплавь, по такой студеной воде, не уйти… Нужна лодка!

Он прокручивал ситуацию и так, и этак…

В дверь постучали.

– Да? – сказал Конфеткин, отрываясь от дум.

Дверь отворилась и в горницу протиснулся придворный человекомуравей.

– Госпожа Бебиана просит вас прийти в изумрудную комнату, – произнес он, приподнимая локти, словно птица крылья, и шаркая ножкой с изящным поклоном. 

– А что случилось?

– Не могу знать-с.                       

– Ладно. Скажи, сейчас буду.

– Мне велено вас сопровождать.

– С чего бы это?

Человекомуравей развел широкими кружевными рукавами.

Странно, подумал Конфеткин. Ведь он недавно расстался с ней. Что это снова ей вдруг приспичило?

Он поднялся со стула и сказал:

– Хорошо, пошли, дружище.

Слуга привел его в изумрудную комнату и указал диван:

– Госпожа Бебиана велела подождать её здесь.

Конфеткин сдвинул плечами и опустился на мягкое сиденье. Он еще не бывал в изумрудной комнате, и потому принялся осматривать её цепким взглядом детектива.

Стены оклеены зелеными тканями… у окошка – элегантный столик. На нем – зажженная свеча, разные безделки. Сбоку от стола – открытая дверь в какую-то комнату, и в ней виднеется трюмо, освещенное большими толстыми свечами в тяжелых канделябрах.  Рядом с трюмо – малиновая банкетка…

Скорее всего, это будуар царицы, и он находится в её приемной, рассудил комиссар. Но зачем ей понадобилось видеть его в столь поздний час? Спеть колыбельную бесенку? Или рассказать на ночь еще одну сказочку бабушки Арины?

Конфеткин отвел взор от раскрытых дверей. Когда он снова посмотрел туда – госпожа Бебиана была уже там.

Она снимала с себя одежды, повернувшись к нему вполоборота, и складывала их на банкетку. Раздевшись догола, госпожа Бебиана принялась осматривать себя в трюмо. Конфеткин смотрел на неё, как зачарованный, не в силах отвести взора.

Наконец, титаническим усилием воли, он всё же оторвал взгляд от обнаженной царицы, поднялся с дивана и поспешил убраться восвояси, но у двери путь ему преградили два стражника, скрестив перед его грудью бердыши.

– В чем дело, ребята? – спросил комиссар.

– Извольте вернуться обратно.

– Почему?

– Такова воля госпожи Бебианы.

Пришлось подчиниться.

Теперь он уже не рисковал глазеть по сторонам, а ступал по ковру, потупив очи.

Он снова опустился на диван и упер взор в пол. Послышались легкие шаги, но он глаз так и не поднял. Царица подошла к нему.

– О, Вакула, – нежно проворковала она. – Отчего ты так хмур и сердит, что даже не хочешь посмотреть на меня? Что случилось?

Осторожно, очень осторожно он поднял голову и краешком глаза посмотрел на неё.

Слава Богу, она была одета!

На ней был малиновый халат, в котором она выглядела просто бесподобно!

– Ничего, – буркнул Конфеткин и нервно мазанул рукой по своему носу.

Она игриво помахала ему пальчиком:

– Ничего? Признайся, о, Вакула, ведь ты же подглядывал за мной, когда я раздевалась, и это смутило тебя.

Он густо покраснел.

– А ведомо ли тебе, мой милый мальчик, что в нашей стране никто смеет созерцать обнаженную царицу, кроме её мужей? И если кто-то другой дерзнёт сделать это – он лишается головы?

– Вот как… – сказал Конфеткин. – Так, значит, всё это было подстроено… Понятно!

– Подстроено? – прелестные губы Бебианы изогнулись в лукавой улыбке. – А хотя бы и так? Ведь ты же мог отвратить свой взор и не смотреть на меня, не так ли? Но вместо этого ты пожирал меня глазами. Или я не права? Ведь в своих мыслях ты уже обладал мною. Так почему бы тебе не перейти к делу прямо сейчас?

Конфеткин закусил губу.

– Ну, смелее же, Вакула… Не робей! – подбадривала царица. – Уверяю тебя, это не так уж и страшно. Или я недостаточно хороша для тебя? Ведь тебе же и самому хочется этого, я же вижу. Кого ты так страшишься? Буку?

Конфеткин промолчал, и госпожа Бебиана, досадливо нахмурив брови, сказала:

– Ну, ладно, как знаешь. Я навязываться не привыкла… Даю тебе три дня на размышления. И, либо ты, в течение этого срока, познаешь меня – либо лишишься головы.

Продолжение 26. Гости с Затулья

Буранбай сидел на камне у потухающего костерка, угрюмый и злой, как тысяча шайтанов. Весь день он рыскал по приграничным степям во главе своего конного отряда – да так и остался ни с чем.

Куда же подевались все соколоты?

Их деревни пусты, либо сожжены, а поля заросли сорной травой. Их дозорные стоят на курганах и, лишь завидят врага – тут же оповещают об этом всех своих соплеменников и те устремляются в леса, или же в города под защиту крепостных стен.

А что может сделать он с горсткой юных смельчаков?

Идти на городские стены?

А и в леса ведь тоже не ткнешься – в них очень легко угодить в засаду. Кыпчакский  воин хорош в бою, когда он на коне, в своей родной степи. Но пеший, на ограниченном пространстве, он уступает русскому воителю по всем статьям. К тому же, леса нынче наводнены лесными братьями. Проклятые ланцепупы! Неуловимые нелюди! Они засели под землей в своих потаенных норах, и ты можешь ходить над их головами, даже и не подозревая об этом. Их секреты рассредоточены едва ли не под каждым кустиком, и чужака они замечают издалека. И глазом не успеешь мигнуть, как они навалятся на твой отряд всем скопом и порубают его в капусту своими топориками.

И что же делать? Возвращаться на стойбище с пустыми руками?

Щенок! Еще молоко на губах не обсохло! – вот что скажут тогда о нём испытанные в боях воины, перемигиваясь за его спиной.

А что подумает о нем Агагюль?

При мысли об этой красавице кровь вскипела в жилах Буранбая, а грудь стеснило так, что ему стало тяжело дышать. Он вскочил с камня и пошел к Волчьей реке, протекавшей впереди за редкими деревцами.

Он остановился на берегу и стал глядеть на её темные воды, а его мысли уносились лишь к ней… к ней одной.

Ах, Агагюль, Агагюль! Сколько бессонных ночей провел он, мечтая о ней! И чего же он только не вытворял с этой красоткой в своем ненасытном воображении!

Но – увы! пока только лишь в воображении…

Ведь ему нет и шестнадцати лет, и легкий пушок едва только начал пробиваться на его мальчишеских скулах, а ей – уже целых семнадцать, и в её кувшине торчит тридцать девять стрел!

Когда-то и он вонзит свою стрелу в её кувшин! И сделает это с превеликим удовольствием, уж вы поверьте!

Ибо каждый мужчина из рода бори[1], если ему вдруг приспичит, имеет исконное право воткнуть копье у кибитки любой женщины своего племени, а потом войти к ней и совокупиться в полное свое удовольствие. А если мужчина познает какую-либо женщину впервые – он должен принести ей в дар свою стрелу. Таковы священные обычаи предков, и нарушить их не позволено никому. И чем больше стрел собрано в кувшине у женщины – тем более она уважаема среди своих соплеменников: ведь ей отдают предпочтение! Значит, она красивее и лучше других!

Однако же обладание кыпчакской женщиной – это привилегия исключительно воина, мужчины, того, кто может показать своим соплеменникам голову убитого им врага. И до тех пор ты – мальчик, хотя бы тебе стукнуло уже и сто лет.

А мальчик не смеет прикасаться к женщине. Таковы законы предков.

И когда пируют воины его племени – мальчик сидит в углу, опустив очи долу, словно девица, да только слушает, о чем толкуют между собой доблестные мужи. Сам же он не смеет принимать участия в их разговорах и пить с ними вино.

Нет, сперва надобно раздобыть череп человека или, на худой конец, ланцепупа, сделать из него пиршественную чашу, и лишь затем… Богатые воины покрывают свои чаши золотом и очень гордятся этим. И каждый из них может поведать о том, когда и при каких обстоятельствах он сразил своего врага.

А чем может похвалиться он, Буранбай?

У его дяди есть несколько чаш, отделанных сусальным золотом. У отца – великолепная посудина из черепа его родного брата, хана Кончака, которого он убил в борьбе за власть, заманив в хитроумную ловушку. А когда его деду, Шаракуну, было пятнадцать лет, он уже снял свой первый скальп с головы какого-то соколота.

Да, скальп – стоящая вещь!

Мужчины их племени высушивают скальпы на солнце и их дубленную кожу используют в качестве полотенца. Чем больше таких полотенец приторочено к седлу воина, тем большим почётом он пользуется в своем народе. Недаром ведь старинная половецкая поговорка гласит: «Женщина гордится своими стрелами в кувшине, а мужчина – рушниками у седла». 

В последнее время пошла новая мода: на колчаны из кожи человеческих рук. Они, конечно, не столь удобны, как обычные, но иметь их считается особенным шиком среди удалой молодежи из племени ель-борилей[2].

И он, Буранбай, непременно должен сделать себе такой колчан! И из него он достанет свою стрелу и поднесет ее в дар прекрасной Агагюль…

О, Агагюль, Агагюль… Какая же ты сладкая, желанная!

Буранбай смотрел на плавное течение реки в густеющих сумерках и мысли его уносились далеко, далеко…

И не ведомо ему, что по этой реке плывут в ночи три человекомуравья – те самые ланцепупы, что отправились с Конфеткиным на хутор близ Диканьки и которые были атакованы на Потерянном озере крылатыми существами.  Радуясь тому, что так легко отделались, посланцы Анабелы решили воротиться назад, в Васильки, но впотьмах заплутали и свернули не в ту протоку. Всю ночь гребли они по неизвестной им речушке, сменяя друг друга, и к утру пристали к берегу.

…Всплыла луна, освещая реку серебристым светом. Буранбай задрал голову и завыл по-волчьи, как это делал перед сражением его отец.

Некоторое время стояла тишина. И вдруг раздался протяжный волчий вой.

Бори откликнулся! В груди Буранбая воскресла надежда.

Он вернулся к товарищам. Проверил, хорошо ли привязаны кони к деревцам, выставил охрану у лагеря и улегся спать на овчину у догорающего костерка.

Первые лучи солнца еще не заскользили над рекой – а он уже был на ногах. Буранбай сразу учуял слабый запах дыма от костра. Сердце юноши взволновано застучало.

Он тронул за плечо спящего Карабека. Легкий на подъем приятель бесшумно вскочил на ноги, и Буранбай дал ему знак взять оружие и следовать за ним.

Словно бори, крался Буранбай берегом реки на едва слышный запах дыма. За ним бесшумной тенью следовал Карабек.

Но чу! Буранбай замер и вскинул руку: готовься! Карабек застыл за его плечом.

На лужайке, у тлеющего костерка, лежали три фигуры. У берега темнела лодка, привязанная к вербе. Очевидно, спавшие на земле, кто бы они ни были, приплыли на ней.

Буранбай вынул из ножен саблю и кинулся к спящим. Один из них, очевидно, услышал шум и стал подниматься – но было поздно. Кривое лезвие блеснуло в воздухе, и рыжеволосая голова слетела с плеч.

Второй ланцепуп тоже начал вставать. Он уже поднялся на одно колено, когда в воздухе тонко пропела стрела Карабека и пронзила ему сердце.

Оставался третий. Он спал, как убитый, и на его устах расплылась блаженная улыбка. Буранбай отсек ему голову. Дурачьё, подумал он, дрыхнут без задних ног, не выставили даже караул!

Он поднял за волосы отсеченные головы. Это были ланцепупы!

Его охватила пьянящая радость, и он стал осматривать свою добычу при блеклом свете занимающего утра.

Ну вот! Теперь он – воин! Свирепый, кровожадный волк!                             

Он достал нож и умело снял скальпы с голов убитых им врагов. Затем отсек им руки и содрал с них еще теплую кожу: отличные выйдут сагайдаки! Он радовался своему успеху, как ребенок. Плечи его горделиво распрямились, и грудь выгнулась колесом, а на устах играла самодовольная улыбка. Он – воин! Воин! И уж теперь-то он с полным правом вонзит свое копье в кувшин Агагюль – уж можете не сомневаться в этом!

Между тем Карабек свежевал тело своего человекомуравья – так мясник разделывает тушу барана или свиньи.

Забрав трофеи, друзья вернулись в стан – наполненные самодовольством по самые колпаки. 

Продолжение 25. Ультиматум

1 из рода бори – из рода волков.

2 Ель-борили – народ волка.

На широком ложе дремлет Людмила, и её руки лежат поверх парчового одеяла, а голова покоится на белоснежной подушке. Сквозь раздвинутые занавеси сочатся предвечерние лучи – серые и унылые.

Даже в полусне дочь воеводы чувствует на сердце гнетущую тяжесть – словно огромная лягушка уселась ей на грудь и сдавила лапами горло.

Ах, как тяжело дышать!

С мучительным вздохом она разлепляет очи.

Какой-то человек, холодный, как статуя, стоит подле кровати и неотрывно смотрит на нее.

Он молод, и даже красив, но красота его какая-то неживая, деланная, ложная. И какой у него жуткий, омерзительный взгляд!

– Не бойся, о, Людмила… – шипит он.

Её губы шевельнулись:

– Кто ты?

Но она уже узнала его! О, она уже и раньше видела эти страшные глаза, горящие чадящим огнем вожделения.

– Я – твой слуга, твой преданный раб…

С его губ стекает ложь – густая и черная, как деготь.

Она прикрывает веки, не желая не видеть его, но его голос долетает до её слуха:

– Не бойся меня, моя горлица, я не причиню тебе вреда, ибо я люблю тебя больше всех сокровищ мира!

Вот, он уже приступил, он уже начинает обольщать ее. Святая Лада! Помоги!

– Ты – моя сладкая королева, моя любовь! – шипит демон. – Я приплыл к тебе из далекой заморской страны, дабы увидеть тебя и наслаждаться твоим божественным телом. Стань же моей женой, и ты будешь царить над миром! Я вознесу тебя на недосягаемую высоту!

– Но я не люблю тебя, – беззвучно шепчут её уста. – Мое сердце отдано другому…

– Знаю, знаю!

Он простирает над ней руки:

– Забудь его! Забудь, как детский сон.

Злодей вглядывается в лицо Людмилы.

– Слушай же! Слушай! Ничего не отвечай, только внимай моим речам!

Слышишь ли ты, как бродят в ночи духи сладострастий?

Жгучий огонь вожделения полыхает в моей груди, он язвит мне душу, терзает сердце. Ибо нет в мире ничего прекрасней твоей девственной чистоты. И нет у меня желания большего, чем сорвать с тебя покровы твоей невинности и упиться твоей наготой. Стыдливая и желанная! Дай мне припасть к твоим стопам и стать твоим рабом!

Она хочет отвергнуть его притязания, но он выставляет сухую желтую ладонь, запечатывая ей уста:

–  Нет, нет! Молчи! Только внимай! И пусть мои речи вползают в твоё сердце, подобно змеям. Пусть околдовывают, очаровывают и совращают тебя с путей истины и добра.

Комната наполняется шипящим свистом. И в этом свисте слышатся демонические слова:

–  О, силы зла! Явитесь мне на помощь!

О, бесы западных ветров! Наполняйте душу этой девы смрадом! Духи лжи и разврата, вливайтесь в это чистое сердце грязными потоками лжи и разнузданных страстей!

Не перечь! Покорись! Ты видишь, глубина преисподней затягивает тебя, она влечет к себе твою душу, и ты не можешь противиться ей.

Это – судьба!

Непорочная – стань бесстыдной и распутной! Отдай мне свое белое тело в усладу. Забудь жениха, отца и мать, забудь свой народ, отрекись от своих предков…

В темных углах комнаты слышится наглый, визгливый смех демонов мрака. Голос Гарольда Ланцепупа заскрипел, заскрежетал, наполняясь всё большим самомнением и коварством.

– Тебе ли устоять против моей воли?!

Фигура чародея колеблется, и вот на его плечах уже стоят две ужасные змеи, а на зеленом лбу расплывается чёрная клякса, и желтые зрачки впиваются в прекрасный лик беззащитной девы, как горящие во мраке головешки ада.

– Слушай же, о, Людмила! Слушай! Я поведаю тебе о моем самом заповедном желании! Я – сын свиньи и козлоного сатира – и я хочу, чтоб ты горела в сладострастном огне моих желаний! Я желаю, чтобы ты стонала от боли, и корчилась в моих объятиях, удовлетворяя все мои похоти – и именно так, как я тебе повелю!

Я разрушу твою чистоту. И да будет на то воля моя!

Я втопчу тебя в грязь – и да будет на то воля моя, и моего прекрасного папочки – человекоубийцы!

Знаешь ли ты, что это за безумное наслаждение – взять в руки прекрасный цветок, любоваться каждым его лепестком, вдыхать его чудный аромат, а потом смять, сломать и швырнуть в сточную канаву?

Да, ты упадешь в грязь, ибо я так хочу!

Ты станешь гореть в огне самых разнузданных страстей, ибо я заброшу тебя на самое дно преисподней, и там, в зловонии, среди самых мерзких нечистот, я упьюсь твоим нагим телом – и да будет на то воля моя!

Смотри: я уже унижаю тебя! И ты ничего не можешь с этим поделать!

Я вливаю в твое сердце мерзкий яд похотения, и ты бессильна воспротивится мне.

Белая голубка, ты в когтях черного грифа!

Не надейся же вырваться из моих острых когтей! Смирись! Покорись! И ты станешь царицей этого мира!

Заклинаю тебя всеми силами тьмы: жгучие демоны блуда и всяческого разврата, облепляйте сердце этой прекрасной девы грязью и смрадом, разжигайте в ней пламя плотских влечений, дабы в него ни проник один лучик горнего света! Прекрасное творение Бога, извратись, ибо я так хочу!

Открой глаза и смотри! Смердящие ветра моей родины отрывают тебя от родных корней и влекут на край бездны. Пропасть манит, она притягивает к себе, и тебе уже хочется прыгнуть в неё, позабыв обо всем на свете.

Мы возьмемся за руки и прыгнем вместе – ты и я! И в этом падении – свобода, восторг и блаженство! Там, на дне преисподней, бушуют волны тьмы и кипит море самых гнусных похотений. Во мраке ада рыщут горбатые слуги сатаны, мучители и растлители злосчастных душ. Но в этом ужасе, в этом уродстве, в этом бесстыдном бурлении зла и лжи есть и своя прелесть.

Слушай же, о, Людмила! Слушай меня!

Мы прыгнем в ад, и ты изведаешь ни с чем не сравнимую радость полета – и что тебе до того, что станет с тобою потом?

Ведь главное – это прыжок, свобода!

Слушай же меня, о, моя белая голубка! Я – твой повелитель, а ты – моя рабыня. Никто не явится к тебе на помощь, Бог далече, Он на небеси, а я – здесь, с тобой! И я буду терзать тебя, и грызть зубами твою плоть и наслаждаться твоим нежным белым телом, ибо моя любовь к тебе безгранична.

Ах, моя белая госпожа! Хочешь ли, я встану перед тобой на колени и буду целовать следы от твоих ног?

Ибо я – твой смиренный раб, а ты – моя царица. Вручи же мне ключи от своего сердца! Дай мне насытиться твоей плотью! И именно в грязи, именно среди хрюкающих свиней и блеющих козлов!

Молю тебя: стань развратной и покорной, исполняй все мои похотения, все мои самые гнусные капризы. И да будет на то воля моя!

О, госпожа! Не противься мне, и я сделаю тебя богиней! Ты будешь купаться в неге и роскоши! Ты станешь править всей вселенной, а темными ночами извиваться в моих царских объятиях и стонать от счастья…

Слова шелестят, гипнотизируют её, как змеи. Они заползают ей в душу. И её тело уже оцепенело, и стало недвижимым, словно холодный камень. Она хочет закричать, позвать на помощь – но не может и пальцем шелохнуть.

В её ушах засвистел ветер, и он выносит её из застывшего тела и, несёт в неведомую даль. И она видит себя у ворот отчего дома, и вокруг стоит могильная полутьма. И начинает дуть тошнотворный заходняк, и он подхватывает ее, словно былинку и несет в непроглядную темень ночи. И ее душу разрывает беспредельный ужас! И Людмила хватается за дерево, за старый дуб, что испокон веков растёт у ее дома, и она вопиет в кромешной темноте:

– О, Лада, святая и непорочная! Не оставь меня в этой лютой ночи!

Продолжение 24. Охотники за черепами

Трое суток дул заходняк, и всё это время киевлян грабили, насиловали и убивали. На четвертый день ветер поутих, однако же его тошнотворный дух всё еще клубился над городом, проникая во все щели и наполняя сердца невыразимой тоской.

В те дни в Киев прискакал Толерант Леопольдович с горсткой приспешников.

Положение его было пиковым. Из Тмутаракани его изгнали, не простив предательства, с ханом Буняком он расплевался. Оставалась одна дорога – идти на поклон к колдуну.

Он сошел с коня у ворот Кремля, и стал умолять стражников, чтобы о нём доложили Гарольду Ланцепупу. После долгих проволочек и унижений, ему, наконец, было дозволено войти в кремлевские палаты.

Гарольд Ланцепуп восседал на великокняжеском престоле в тронном зале, и его змеи, завидев нового аспида, подняли головы и ревниво зашипели на него. Подобострастно кланяясь, лизоблюд приблизился к колдуну, пал перед ним ниц и с благоговением облобызал его сапоги.

Гарольд Ланцепуп пнул ему ногой в морду:

– Ну? Чего тебе надобно, собака?

Из глаз холуя потекли слёзы умиления:

– Служить тебе верой и правдой, о, великий царь и господин!

Тонкие губы колдуна изогнула саркастическая усмешка:

– Верой и правдой?

– О, мой владыка! Я стану твоей тенью, твоим самым преданным псом!

Предатель вновь припал к сапогам колдуна, орошая их слезами.

– Ну, ну, – проворчал колдун. – Будет уже… Собака… – он пнул еще разок сапогом в рыло переметчику: – Ишь, целовальник какой!

Продолжение 23. Наваждение

За горами высокими, за лесами дремучими, за полями широкими да озерами синеокими, протекает величавая река Елена.

На высоком скалистом берегу, покрытым малорослым ельником и чахлым мхом, стояли в дозоре дед Данила и его внук Гойко. 

Стояли, впрочем, сказано чисто метафорически, ибо Гойко спал, свернувшись калачиком на козьих шкурах и сладко посапывал у затухающего костерка, а его дед дремал, привалившись спиной к обломку скалу.

Небо над дозорными было усеяно крупными, невообразимо красивыми звездами, от реки веяло свежестью, и все окрест дышало девственной чистотой. Время как бы застыло, боясь спугнуть тишину. Лишь изредка всплеснет в реке знатная рыбина, и всё опять погрузиться в ночное безмолвие.

К рассвету светила начали блекнуть, и на востоке заблистала утренняя звезда.

Дед Данила зевнул, поежился; край неба розовел… Он взглянул на внука, и его губы тронула мягкая улыбка – Гойко дрых без задних ног.

Дедушка встал, подошел к мальцу и, немного помедлив, потряс его за плечо:

– Гойко, подъем!  

Мальчик задвигался, потер глаза.

– Вставай, вставай, – сказал дедушка. – Уж ясно солнышко выходит из своей светлицы!

Мальчик потянулся, как котенок, расплющил очи и…

Что это?

Восток озарила нежная многоцветная вспышка, и из-за горизонта выскользнуло огромное багровое солнце. Не успели дозорные прийти в себя от изумления, как выплеснуло и ещё одно светило – золотое, а за ним вымахнул белый солнечный диск.

Солнечная троица затрепетала, озаряя землю ласковыми разноцветными лучами необычайной красоты, запрыгала, затанцевала в небесах.

Это светопреставление продлилось минут десять, а затем два солнца, золотое и белое, начали таять и как бы растворяться в багрово-огненном сиянии третьего солнца, и оно – торжественно и самовластно, поплыло над землей.

Не один лишь Гойко и его дедушка увидели это небесное знамение. Были и другие дозорные (они также несли службу на курганах и скалах этой далекой земли). И в тот день все Затулье облетела радостная весть:

– Спаситель мира явился в древнюю Лебедию!

И люди говорили друг другу со слезами на очах:

– Наконец-то! Пришёл! Ясны соколы, белы лебеди, чистите свои перышки! Пора вылетать нам из своих гнезд!

– Встанем за Русь былинную, за Лебедию древнюю!

– Разметем чёрных воронов! Разобьем орды поганых! – Не посрамим славы наших дедов!

Продолжение 22. Целовальник

Анабела поздравил себя с успехом.

Как мудро и как дальновидно он, однако, поступил! Ведь можно же было отправить этого русского отрока в Киев – и пусть бы там с ним валандались, выясняя, кто он таков.

Но он-то понимал, что эта деревенщина на героя из Чаши Слёз – ну, никак не тянет.  Слишком уж он был простоват для мессии. А вот тот, другой, в куньей шапке и сафьяновых сапогах – о! это уже птица совсем иного полёта! Понятно, что сия волшебная штука принадлежала ему, а вовсе не этому хуторскому дурачку. С её помощью герой из Чаши Слёз сообщался с какими-то своими сообщниками. А, поскольку сейчас он лишён этой связи, взять его будет куда как проще. Теперь главное – напасть на его след, а уж тогда-то он закинет бреденёк и пошире – да так, что ни одна рыбёшка мимо не проскочит. Однако действовать следует с умом, не поднимая лишнего шума, дабы не спугнуть такого налима.

Рассудив таким образом, Анабела решил, что в данной ситуации разумнее всего отправить Вакулу к бабушке Арине на хутор близ Диканьки. Пусть ланцепупы там всё разнюхают – и в особенности насчёт того, в куньей шапке и сафьяновых сапогах. А уж потом он возьмется за дело!

На следующее утро от причала отвалила лодка. В ней было четверо: трое ланцепупов (двое на корме, и один – на веслах) и впереди – Конфеткин со связанными руками. Он указывал путь.

Утро выдалось туманное и они пошли вверх по течению реки. В утренней тишине слышался мерный скрип уключин. Время от времени гребцы сменяли друг друга, и лодка легкой тенью скользила по воде.

От реки поднимался молочно-белый пар: протяни руку, и пальцев уже не видать. Конфеткин раздумывал, не провернуть ли ему этот фокус-покус: прыгнуть за борт – и ищи-свищи его в таком тумане. (Ведь плавал он, как утка!)

Но, во-первых, у него были связаны руки… и, во-вторых, вода была чересчур холодна…

Через некоторое время туман рассеялся и заблестело солнышко. По берегам застыли плакучие ивы и вербы. Воздух был свеж и приятен. Стальная гладь реки отражала кроны деревьев, как в зеркале. Путешествовать по реке таким чудесным деньком (в особенности, когда на веслах сидят другие) – одно удовольствие.

Увидев за песчаной косой какой-то рукав, Конфеткин велел ланцепупам править туда. Этот рукав привел их в большое озеро, и на нём было очень много водяных орехов и лилий.

Из озера выходило несколько проток, и Конфеткин выбрал наугад на одну из них. По ней они шли до тех пор, пока не начало смеркаться. Еще немного потянуть кота за хвост, размышлял комиссар, и они причалят к берегу, чтобы поужинать и переночевать. А там… Кто знает, какие возможности могут ему потом представиться?

Солнце погружалось за линию горизонта, и его лучи пронизывали пушистые барашки облаков, раскрашивая их в пурпурные оттенки. Выйдя из протоки, они попали ещё в одно озеро. По берегам его стояли камыши, а посреди тёмных вод чернел остров – словно спина огромной черепахи. На этом острове стоял терем, окруженный высоким частоколом, и в его окнах золотились огоньки.

Отсюда, по уверениям Конфеткина, до хутора близ Диканьки было уже рукой подать. Хотя, конечно, можно заночевать и на берегу, а уже утром, со свежими силами, плыть дальше. Это – на их усмотрение. Его дело – указывать путь.

– А что это за терем там, на острове? – спросил у него один из ланцепупов – тот, что был за главного.

– А я почём знаю? – пожал плечами комиссар. – Я ни разу на нём не высаживался, всегда старался обойти стороной. 

– Почему?

– Да всякое люди болтают…

– И что же именно?

Конфеткин напряг воображение:

– Ну, поговаривают… – начал он как бы с некоторою даже неохотой, – что по ночам туда слетается всякая нечисть – ведьмы, упыри и всякое такое. Ну, вы понимаете, о чём я. Прилетают по-разному. Кто на кошках, кто на змеях, кто на борове или там на волке. Кому как нравится. Ночные всадницы, например, на метлах прибывают и, причём абсолютно голые и с распущенными волосами. А козлоногие сатиры – так те всё больше на свиньях летят. И справляют они тут свои шабаши при луне, и предаются всяким гульбищам. А потом ведьмы стирают загрязнённое бельё в озере и развешивают его на белых облаках, а людям кажется, что это туман висит. Ну и, ясень пень, кровь человеческую пьют. Какой же шабаш без человеческих жертвоприношений?  Я, конечно, всем этим байкам не верю…

– А ланцепупов они тоже в жертву приносят? – перебил старший из команды человекомуравьёв.

– А какая им разница… Им что человек, что ланцепуп – хватают всех без разбору, кто под руку подвернётся.

Посовещавшись, ланцепупы приняли решение плыть дальше, не останавливаясь на острове. Но то, что произошло далее, превзошло даже самые буйные фантазии комиссара Конфеткина.

Когда лодка поравнялась с островом, над нею вдруг закружили какие-то диковинные существа. Они имели человеческие облик, и из их лопаток выходили удлиненные крылья – золотистые, полупрозрачные, с крупным геометрическим рисунком.

Летающие люди спикировали на лодку, двое из них подхватили Конфеткина под руки, подняли в воздух и понесли в сторону острова. Испуганные ланцепупы не оказали им никакого сопротивления. Налётчики перенесли Конфеткина через частокол, опустили на землю и его обступили какие-то двуногие существа. Похоже, это тоже были человекомуравьи, но только какой-то другой, еще не виданной им расы.

Комиссар Конфеткин смотрел на них во все глаза.

Те, что захватили его в Васильках, были рыжеватыми крепышами, приземистыми и чуток сутулыми, с хорошо развитыми челюстями – одним словом, мужланы. Эти же – утонченные и ростом повыше. Тела – мускулистые, поджарые, цвета потемневшей меди или янтаря. Одеты весьма красиво, пожалуй, что даже и шиком, как французские мушкетеры: в изумрудные и золотистые кафтаны, перетянутые цветными кушаками и в штаны свободного покроя, заправленные в ботфорты. Некоторые были с крыльями, а иные – нет.

Глядя на смуглые лица этих существ, Конфеткину почему-то подумалось: эбеновые люди!

Какой-то тип поднес фонарь к его лицу.

– Вроде как соколот… – произнес он задумчивым тоном.

– Ну, – обронил другой.

– И откуда он только взялся в наших краях?

– А я знаю? – сказал один из тех, что спикировал на комиссара. – Сидим мы с Бобом на вербе, когда глядь, плывут мимо нас рыжие ланцепупы. И у них в лодке – этот малец. Ну, мы его – цап-царап!

Конфеткина разглядывали как мартышку в зверинце. Потом повели в терем. По широкой лестнице они взошли на второй этаж и остановились у двери в довольно уютном коридоре. Тот, что сидел с Бобом на вербе, постучался, открыл дверь и скрылся за нею. Затем он высунул голову из дверного проема и махнул рукой:

– Давай!

Комиссара подтолкнули в спину, и он вошёл в просторную светлицу. Она была убрана с восточной роскошью, словно сераль османского падишаха: стены и пол утопали в дорогих коврах, и на окнах висели кружевные занавеси, а в вазах благоухали нежные цветы. Струили шафранный свет восковые свечи в изящных канделябрах, на туалетном столике стояли прекрасные статуэтки и различные безделки. Но самой яркой жемчужиной в этом дивном чертоге покоя и неги была, безусловно, женщина необычайной красоты.

Она восседала на малиновых подушках широкого и уютного трона – высокая, статная, полногрудая, и ее прекрасную фигуру облекало великолепное платье из зелёного панбархата с глубоким декольте. На горделиво поднятой голове сияла корона, увенчанная драгоценными каменьями. Густые темно-каштановые волосы были приподняты к затылку, и с висков ниспадали косички, оттеняя нежный овал белокожего лица.

За спиной этой красавицы, между двух янтарных пилястр, испещренных рисунками человекомуравьев и какими-то письменами, висело чеканное колесо из червленого золота, и в его центре пылало стилизованное солнце, а по ободу были разбрызганы копья лучей.

На фоне этого солнцеликого колеса женщина казалась богиней. Она была вдвое крупней самого рослого ланцепупа и излучала такие флюиды женского обаяния, что даже и такой непробиваемый пень, каковым был Конфеткин в отношении представительниц женского пола, оказался несколько смущен.

Кроме этой писаной красавицы в горнице находилось и еще несколько нарядно разодетых ланцепупов. Один из них стоял подле трона с дощечкой для письма в почтительной позе царедворца.

Женщина посмотрела на Конфеткина с доброжелательной улыбкой, потом перевела взгляд на письмоводителя и спросила у него грудным певучим голоском, очевидно, продолжая начатый разговор:

– Так сколько же их всего получается?

– Двенадцать, – ответил писец. – Как и всегда.

– Хорошо, – кивнула царица. – Однако Йорика вычеркни, по-моему, он начал отлынивать от работы, как тебе кажется? А Боба и Гарика внеси и поставь во главе списка. Этих нам следует поощрить. Пусть первым идёт Боб, потом Гарик, а за ним остальные.

– Слушаю и повинуюсь, – сказал человек с дощечкой.

– Ступай.

Царедворец попятился к двери, а женщина вновь одарила Конфеткина ласковым взглядом.

– Мир и покой тебе, о, юноша. Ты кто?

Конфеткин решил придерживаться прежней легенды:

– Вакула.

– Не бойся, о, Вакула, – произнесла царица певучим голосом. – Никто тебя здесь не обидит. Оставь же все свои треволнения и заботы за порогом этого чертога. Тут – обитель отдохновения и утонченных наслаждений, венец всех благ, которые только может возжелать на этом свете смертное живое существо. Сейчас ты омоешься от дорожной грязи и разделишь со мною мою вечернюю трапезу, а затем поведаешь мне свою историю о том, кто ты и как попал в наши края.

Она хлопнула в ладоши:

– Развязать Вакуле руки! Отвести его в баню и выдать ему самые красивые и мягкие одежды.

В мгновение ока, Конфеткин был освобожден от пут. Он потер затекшие кисти. Сопровождаемый целым роем прислужников, он спустился на первый этаж, где находилась баня. В ней оказалось все нужное для мытья: медные рукомойники, тазики и чаны, наполненные водой.

Кое-кто из этих парней вознамерился было помочь ему помыться, но он с негодованием отверг их банные услуги: еще чего!

Оставив принесенную одежду в предбаннике, эбеновые люди удалились, Конфеткин запер за ними дверь и лишь после этой предосторожности приступил к водным процедурам.

Из бани он вышел окрылённый. Теперь на нем был бархатный халат густо-зеленого цвета, расшитый золотистым и чёрным орнаментом, и его гибкую талию обнимал широкий чёрный же пояс с рубиновыми бляшками. Серые штаны были заменены на кумачовые шальвары, а на голове красовалась изумрудная тюбетейка с желтой каймой; ноги покоились в бежевых сафьяновых тапках с высоко поднятым и отогнутом назад мыском.   

В сопровождении слуг, комиссар Конфеткин поднялся в трапезную. Размерами она была с теннисный корт. На задней стене висел прекрасный гобелен с изображением царицы, возлежащей на подушках с поднятой чашей в руке и пирующих с нею эбеновых ланцепупов. К этому-то гобелену был придвинут диван – и, причем, такого размера, что на нём можно было улечься как в длину, так и в ширину. К дивану (на одном уровне с ним) был приставлен полированный столик из чёрного дерева, и по его торцам шла инкрустация из золотых накладок. На столешнице стояла чёрная статуэтка царицы, были расставлены блюда с разнообразными кушаньями, а также кувшин и два кубка.

Ровным светом горели свечи в золотых канделябрах, и в воздухе плавали ароматы воскуряемых благовоний. Царица возлежала на диване в изнеженной позе, опираясь локтем на малиновую подушку и благоухая нежнее всех земных ладанок и цветов.

– О, Вакула! – произнесла она, увидев входящего комиссара и простирая руку к столу. – Отведай со мной этих кушаний.

Словно китайский мандарин, или некий сказочный падишах из тысячи и одной ночи, проследовал Конфеткин к дивану и опустился на сиденье сбоку столика. Женщина мягко улыбнулась ему.

– Нет, нет! – сказала она. – Твое место здесь – у моего сердца, – она похлопала ладошкой рядом собой. – Ведь ты – мой гость.

– А вы кто? – спросил Конфеткин.

– Госпожа Бебиана, – она одарила его очаровательной улыбкой. – Ну? Что же ты медлишь, о, Вакула? Уж не испугался ли ты меня?

Конфеткин вздохнул: не в его обычаях было разлеживаться во время еды, подобно некоему сибариту. Но, дабы не обижать своим отказом хозяйку дома, он взобрался на диван с ногами и возлег около нее.

Ах, недаром он медлил! Чуяло, чуяло его сердце ловушку!

От Бебианы исходил такой дразнящий аромат, он так будоражил его кровь! грудь бесстрашного комиссара стеснилась, а голова поплыла куда-то набекрень в сладостном тумане.

– Ну, что же ты не ешь ничего, о, Вакула? – донеслось до него как бы откуда-то извне. – Или эти яства не хороши? Быть может, ты хочешь прохладить свои уста веселящим напитком из душистых гроздьев винограда?

Бебиана протянула руку к кувшину, но Конфеткин вскинул ладонь, заграждая свои уста:

– Нет, нет! Я не пью вина, о, госпожа Бебиана!

– А что же ты пьешь?

– Ну… Всякое… Чай. Компот. Клюквенный сок, например. И вообще различные соки.

Бебиана хлопнула в ладоши:

– Клюквенный сок моему гостю Вакуле!

Одна из занавесей раздвинулась, и появился какой-то тип с кувшинчиком сока и полотенцем через руку. Он наполнил кубок Конфеткина клюквенным соком, поставил кувшин на стол и молча удалился.

Сказать по совести, комиссар давно уже чувствовал зверский аппетит: ведь он не ел с самого утра. Он протянул руку к огурцу… Потом нацелился на баранью ножку (она лежала на блюде со свежей зеленью).

Конфеткин уплетал за обе щеки всякую вкуснятину, когда царица сказала ему:

– О, Вакула! Не хочешь ли ты усладить свой слух песней моего менестреля?

Конфеткин сдвинул плечами, пережевывая пищу. Он не был меломаном, из числа тех, что даже и в сортир ходят с наушниками в ушах. Однако же и против хорошей песенки не имел ничего против.

Расценив жест Конфеткина, как знак согласия, госпожа Бебиана возгласила: «Музыка!» Занавески раздвинулись, и оттуда вышел длинноволосый субъект с томным лицом и каким-то рогатым струнным инструментом. (Похоже, на такой штуковине играл Орфей, припомнилось Конфеткину). Менестрель стал перебирать струны кифары, извлекая из нее мелодичные звуки (теперь он вспомнил и название этого инструмента – кифара!) и запел печальным голосом, не лишенным, впрочем, и некоторой приятности:

В подлунном мире воссиял твой лучезарный лик.

В сердцах угрюмых и пустых пожар любви возник.

О, как отрадно воспылать в огне слепой любви!

Нас ядом сладким ты своим, царица, отрави!

Рабы твои! Тобой больны! Копьем очей пронзай!

Плетьми страстей, плетьми любви, царица, истязай.

Дальше шла тягомотина всё в том же роде: душещипательные стишата, слезливая мелодия, и перед комиссаром Конфеткиным как бы возник образ Пьеро номер два. (И откуда только берутся на белом свете такие сентиментальные парни?) Конфеткину были больше по душе песни солнечные, звонкие – жизнеутверждающего плана. Например, такие:

А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!

Веселый ветер, веселый ветер!

Моря и горы ты обшарил все на свете

И все на свете песенки слыхал.

Впрочем, как человек благовоспитанный, он не подавал виду, что вся эта лирика мало его трогает.

За десертом (клюквенный сок и малиновый пирог с вареньем) были поданы фрукты: сливы, груши, а также виноград. Менестрель всё это время наяривал на кифаре и мурлыкал свои страдальческие куплетики. (И когда он только угомониться?)

После ужина этот тип с кифарой, наконец, убрался восвояси, Конфеткину принесли умывальницу, он омыл руки, и госпожа Бебиана сказала ему:

– А теперь поведай мне, о, Вакула, свою историю. Расскажи, как ты попал на наше озеро.

Конфеткин почесал за ухом и отправился в сказочное путешествие по волнам своей фантазии.

– Ну… В общем, дело было так…

И он стал наворачивать ей про бабушку Арину, и про её вещий сон и про её сына, Никиту Кожемяку, который якобы жил в Васильках, к которому он поплыл на лодке из хутора близ Диканьки, и обо всем том, что произошло с ним после этого. Он размяк после сытного ужина и был в ударе. Его выдумка оказалась такой складной, что к концу своей речи он уже и сам почти уверовал в неё. Надо ли говорить, что госпожа Бебиана внимала его байкам с огромным интересом. Уже под самый занавес (сам не зная, зачем) он – возьми, да и расскажи ей сказку о рыбаке и рыбке, якобы слышанную им от своей бабушки Арины Родионовны в глубоком детстве, когда она качала его в люльке, подвязанной к потолку их старой хаты. Бебиана была в восторге!

– О, Вакула! ­– воскликнула она. – Не желаешь ли ты войти ко мне на ложе наслаждений?

Комиссар покраснел.

– О! – сказала Бебиана, округляя свои прекрасные глаза. – Так тебе еще, наверное, не ведомо, что это значит – женщина на ложе любви?

Он помрачнел и потупился.

– Ах, как это славно! – госпожа Бебиана рассмеялась мелким серебристым смехом. Потом, склонив голову набок, лукаво спросила: – Так, значит, ты еще девственник, а?

– И что с того? – набычился комиссар, чувствуя, как его щеки начинает заливать жаркий румянец.

– Ах, Вакула, мальчик ты мой! Ты так мил… –  госпожа Бебиана смотрела на него, как кошка на мышку. – Позволь мне похитить твою невинность, и я подарю тебе такие наслаждения, каких ты не испытывал никогда в жизни.

– Мне это ни к чему, – отрезал Конфеткин.

– Но ты мой гость! И я хочу тебе услужить. А что может быть желанней для любого ланцепупа, как не женщина на ложе любви?  Это же – предел всех его мечтаний, всех устремлений!

– Но я не ланцепуп, – возразил ей Конфеткин. – Я человек!

– Ах, Вакула, милый мой! – убеждала его царица. – Взгляни же на меня! Разве я не хороша даже и для любого человека? И разве ты не достиг того возраста, когда начинают волновать женские прелести? Да знаешь ли ты, сколько моих поданных грезят мною днем и ночью, не находя себе покоя от тоски? Сколько их готово пойти в огонь и в воду за одно лишь мгновение, проведенное со мною? Но сегодня я велю не допускать к себе никого. Ты, лишь только ты один будешь таять в моих нежных объятиях, изнывая от чувственных восторгов.

– А, может, не стоит? – воспротивился Конфеткин.

Казалось, госпожа Бебиана не верит своим ушам:

– Но почему? Ты что же, боишься меня?

– Да.

– Но отчего?

Конфеткин по-мальчишески угловато вскинул плечи:

– Не знаю. Боюсь и все.

Царица смотрела на него бездонными синими очами, и на её устах блуждала лукавая улыбка. Было ясно, что она, со всеми этими своими амурными делами, его в покое не оставит.

– Ладно, Вакула, – улыбнулась царица. –  Сегодня у тебя был трудный день, иди почивай. А завтра мы попробуем совместными усилиями преодолеть твою робость.

Продолжение 21. Знамение

Над Киевом – тусклое промозглое небо, и солнце кажется упрятанным за плотным грязно-серым покрывалом туч, и вороны Гарольда Ланцепупа всё кружат и кружат в небесах – шпионят, высматривают, наблюдают за русской ратью.

Дарк – любимый ворон чародея – низринулся с заоблачной высоты, опустился на плечо злого волшебника и о чем-то доложил ему на своем птичьем языке.

Гарольд Ланцепуп приказал трубить сбор, и его воинство выстроилось в боевые порядки. Вскоре городские ворота отворились, и из них вылетела конница Руссов. За нею грозной лавиной двинулись пешие ратоборцы.

Горстка отборных воинов Гарольда Ланцепупа (всего-то двести семьдесят человек!) встала на их пути.

На флангах этого железного ядра расположились полчища ланцепупов, но вместо оружия у них в руках были только лишь бичи. Волшебник находился позади своих воинов – невозмутимый, как статуя.

Русская конница приблизилась к рядам колдуна на расстояние полета стрелы, и тогда Гарольд Ланцепуп вскинул руки ладонями вперёд, как бы ставя между своими воинами и русской ратью невидимую преграду. Змеи на его плечах поднялись торчком. Гарольд Ланцепуп гортанно пролаял какое-то заклятие и завыл, как волк. Змеи окрыли пасти и засвистели.

И тогда поднялся тошнотворно сладковатый ветер.

Впереди русской дружины, на гнедом Звездочете, скакал навстречу мертвящему поветрию Святослав Владимирович. Внезапно его конь, как бы налетев на невидимую стену, взвился на дыбы и завалился на спину, подминая под себя седока. Следом за ним слетел с взбрыкнувшего коня и славный воевода Ярослав Львович.

Ядовитый ветер хлестал в лица русских конников. Вдохнув его, они начинали визжать, хрюкать и, соскакивая с сёдел, превращаться в свиней.

Гнилостный, тяжелый, как при разложении трупа и нестерпимый для всякой живой души, смрад всё усиливался, и в его тлетворном дыхании была заключена самая смерть. Этот ветер врывался и в ряды пеших ратников, и они начали блевать, и обезумев, бросали свое оружие, оборачиваясь свиньями. И всё это стадо обезумевшего скота, бывшего некогда доблестным русским воинством, визжало, хрюкало, и бессмысленно металось под копытами своих же коней, сбиваясь в кучи. 

Гарольд Ланцепуп дал знак – и ланцепупы, щёлкая бичами, окружили стадо и стали загонять его в городские ворота.

Впрочем, не все соколоты превратились в животных. Некоторые из них, несмотря даже и на заходняк – так впоследствии окрестили в народе это западное поветрие – все же сохранили человеческое обличье. Таких брали в плен и заключали в узы (ибо от смрада они становились беспомощными и не могли оказывать сопротивления).

Стоявшая на городских стенах стража с ужасом наблюдала за этими метаморфозами. Но вот мертвящий ветер достиг и её, и она начала костенеть, разлагаясь заживо.

Привлеченные трупным духом, на стены начали слетаться стервятники; поначалу их было не так уж и много, но вскоре их собралась целая туча. Птицы устроили себе роскошное пиршество и пировали до тех пор, пока не склевали всю плоть русской стражи; к утру на стенах остались лишь обглоданные скелеты с секирами да с копьями в руках.

Так обстояло дело на поле брани и на крепостных стенах. Что же касаемо положения дел в Киеве, то оно было таковым.

Заходняк повеял и по улицам города – правда, слабее, чем в чистом поле. И эти-то веяния, доселе неведомые на земле Русской, оказали своё тлетворное действие на киевлян. Впрочем, было оно двоякого свойства.

У подавляющего большинства горожан этот смрад вызвал тошноту, рвоту и одурь, и они поспешили укрыться в своих домах от нестерпимой вони. Но нашлись и другие, вдыхавшие зловоние с каким-то даже благоговением, ликуя и радуясь трупному духу. Наконец-то, наконец-то они получили эту долгожданную возможность: вдохнут полной грудью ветер западных перемен!

Эти-то люди, разодетые в пестрые одежды, и вышли встречать Гарольда Ланцепупа с хлебом и солью. При этом многие мужчины вырядились в цветастые женские наряды, насурьмили очи, накрасили губы, а женщины, напротив того, напялили на себя мужские портки.

Трансвеститы и прочая мерзость, какая только была собрана на этот час в Киеве, стояла по обе стороны Владимирской улицы, наблюдая за тем, как в ворота вливается хрюкающее стадо свиней, гонимое человекомуравьями. За ними, на откормленном чёрном борове, ехал злой колдун, а за хвостом его кабана кичливо вышагивали воины мага: они конвоировали пленных дружинников, не утративших человеческого облика.  Шествие замыкала пёстрая группа ланцепупов, которые вели под уздцы пойманных коней.   

– Слава Гарольду Ланцепупу, Великому и Всемогущему! – восклицали педерасты и лесбиянки, бросая зёрна злаков под ноги хряку!

– Да здравствует Гарольд Ланцепуп – великий и справедливый!

– Ланцепупам слава!

Некая обезумевшая и совершенно голая тётка, бесновалась:

– Пуп, пуп! Пуп, пуп! Мой милёнок ланцепуп!

Лысый дядька с красной рожей, задрав юбку и виляя задом, вопил:

– Даешь свободную любовь!

Орали:

– Слава ланцепупам!

– Смерть ворогам!

В пленных русских воинов полетели тухлые яйца.

– Соколяку – на гиляку! Соколотов – на ножи!

Обезумевшие глаза… Звериные лица…

Мужик в малиновой поддевке поймал осатаневшую тетку и уже начал совокупляется с нею на глазах у всех. Свиньи хрюкали и визжали. Толпу охватило буйное умопомешательство. Заморская вонь пьянила, вызывала эйфорию, и для киевских извращенцев она казалась приятней самых тонких благовоний.

– Гарольд – приди! Порядок наведи!

– Ланцепупы – превыше всего!

Какой-то удалец уже спустил с себя шаровары и пытался сочетаться со свиньей, но воины колдуна пресекли сексуальные поползновения этого прогрессивного эротомана.

Таким-то вот образом злой колдун проехал по всей Владимирской улице на чёрном борове и находился уже в нескольких шагах от палат великого князя, когда случилось нечто непредвиденное.

В числе плененных воинов находился и сам великий князь Владимир Всеволодович, отличавшийся великой силой, и ему удалось разорвать путы на своих руках.

Освободившись от уз, он выхватил меч из ножен ближайшего к нему воина и молниеносным ударом снёс ему голову с плеч. Затем бросился к Гарольду Ланцепупу, но путь ему преградил рыжебородый великан – тот самый, что сулил ему сундук с сокровищами за Людмилу, а затем хвастливо обещал натянуть его шкуру на барабан. Зазвенели мечи. Схватка была недолгой, и голова рыжебородого покатилась по мостовой.

Услышав звон оружия, Гарольд обернулся и в его глазах застыл ужас: великий князь мчался к нему с обагренным кровью мечом. В два прыжка он настиг колдуна и уже занес меч над его головой; черные змеи отчаянно заюлили на его плечах и злобно зашипели.

Еще секунда…

Ах, её-то как раз ему и не хватило!

В спину великого князя вонзилось копье, брошенное одним из приспешников волшебника. Владимир Всеволодович на мгновение застыл с поднятым мечом и рухнул на землю. Налетели мясники колдуна, и изрубили храброго витязя на куски.

Продолжение 20. Госпожа Бебиана

Комиссар Конфеткин сидел в одиночной камере, ожидая очередного допроса. А в том, что его вызовут опять, сомневаться не приходилось – слишком уж далеко зашла игра, и просто так от него теперь не отстанут. И, значит, ему придётся сделать свой ход.

Он всё обдумал и, как казалось ему, рассчитал правильно. Но кто знает, что замышляла эта чёртова кукла? И клюнет ли она на его наживку?

Должна, должна клюнуть, думалось Конфеткину. А если нет?

Воздух в кутузке стоял спертый, заплесневелый, как в погребе. Да он и находился в каком-то полуподвале. Под потолком, впрочем, виднелось небольшое оконце, забранное решетками, и через него скупо сочится бледный утренний свет, но небо в него всё равно не увидишь. Очевидно, камера была в цокольном этаже, и её интерьер был выдержан в стиле минимализма: у каменной стены – лежак, в углу – параша. Вот, собственно, и вся нехитрая обстановка его нынешних апартаментов.

В эту темницу он был переведён из общего барака, и на следующее же утро его повели на допрос. Темничный страж – дядька с опухшим, нездорового цвета лицом и оттопыренными ушами, повёл его куда-то вверх по узким переходам. Они прошли два лестничных марша и попали в просторный коридор, проследовали по нему к огромным дверям с причудливой резьбой, и, наконец, очутились в зале поистине колоссальных размеров.

Впрочем, иначе и быть не могло. Если учесть габариты той лощенной куклы, что царственно восседала на золочёном стуле за столом такой высоты, что Конфеткину на него можно было бы запрыгнуть, лишь вооружившись шестом.

Этот великан был не кем иным, как подголемом Анабелой – тем самым великаном с фарфоровым лицом, что привел в ступор двух ланцепупов – Ланца и Пупа, когда те конвоировали подозрительного отрока (то бишь Конфеткина) к ланцепупоголему Лори. Вблизи это существо выглядело ещё более устрашающе, и не потому вовсе, что своей мощью оно не уступало и слону, или же имело такой уж свирепый вид. Напротив, черты его лица были женственны, уста и очи искусно подведены, а щёки нарумянены. Длинное платье из мягкой ткани, подбитое широкой красно-белой каймой и одетый поверх него синий фартук, усеянный золотистыми крестиками и окаймленный лимонным бордюром – всё это сидело на нём довольно красиво, и это создание, пожалуй, могло бы показаться и приятным, если бы от него не исходило нечто зловещее и не веяло такой гордыней.

Кукла шевельнула пальцем, давая знак темничному стражу, и тот приставил к столу лестницу, лежавшую у стены. Страж кивнул на неё Конфеткину, тот взобрался наверх, сделал несколько шагов вперед и оказался в центре стола. В витражные окна пробивался мутный свет, и кукла пристально смотрела на комиссара своим сверлящим взглядом, как бы пытаясь проникнуть в самую глубину его души. Чуть поодаль сидел на невысоком подиуме обладатель гусиных перьев. Анабела разомкнул уста и произнес шелестящим голосом:

– Кто таков будешь?

– Вакула.

– Где живешь?

– На хуторе.

– На каком хуторе?

– Близ Диканьки.

– Где это?

– Так это… того… я же говорю вам, что близ Диканьки.

Этот допрос, пожалуй, был самым сложным. Он не продумал ещё своей линии поведения, и говорил первое, что ему взбредёт в голову.

– С кем ты живешь?

– С бабушкой Ариной, – сымпровизировал Конфеткин.   

– А почему не с матерью?

– Она утонула.

– А отец?

– Медведь задрал.

Позже, анализируя свои реплики, он пришёл к выводу, что кто-то неведомый как бы вкладывал их ему в уста.

– А что ты делал на реке?

– Рыбу ловил.

– И где же твой улов?

– Так не клевало ж ничего, дядя.

– А где твои уды?

– В лодке остались.

– Врешь! – воскликнула кукла. – В твоей лодке удочек не нашли!

Конфеткин затрепетал, как осиновый лист:

– Так украли же, наверно…

– Допустим. Но при тебе был обнаружен меч! Что скажешь на это? Бунтовать вздумал против могучего и всесильного чародея Гарольда Ланцепупа?

– Ну, что вы, что вы! – запротестовал Конфеткин. – У меня и в мыслях такого не было.

– Тогда зачем же он тебе тогда?

– Защищаться.

– От кого?

– Ну, мало ли…

– А разве тебе неведомо, что соколотам запрещено носить мечи?

Конфеткин понурился – как школьник, разбивший мячом окно в классе и теперь уличенный в этом строгим учителем.

– Ладно, с этим мы ещё разберемся позже, – сказал Анабела. – А сейчас скажи-ка мне вот что: зачем ты приплыл в Васильки?

Конфеткин стал на лету сочинять байку:

– Так тут же мой дядя живет. И бабушка Арина мне и говорит: Вакула, деточка моя милая, нынче ночью мне приснился мой сыночек, Никитка. И такой он печальный, да такой болезный. И говорит мне Никитушка: видно, смерть моя приходит, матушка, и так мне напоследок ушицы отведать хочется. А по щеке-то у него слеза ползет. И бает мне бабушка Арина: бери, мол, Вакулушка, отцову лодку, да плыви прямехонько в Васильки, к своему дяде Никите. Да возьми с собою уды отцовы: может быть, рыбку каку-никаку на реке поймаш, да моему Никитушке ушицы сваришь… коли жив ещё…

Анабеле было ведомо об этой диковинной способности людей видеть различные видения во время сна. Но что это такое он, как и прочие подголемы, не знал, а проявлять свое неведение перед этим мальчишкой ему не хотелось.

Он сказал:

– Хорошо. А почему же она тогда сама не поплыла с тобой? Чай, сын её?

– Так ведь слепая же она, – не моргнув глазом, сочинил Конфеткин. – Куда ей плыть? И так по земле еле ходит.

«Слепая – а сны видит!» – подумал Анабела. Как такое возможно?

Он испытующе посмотрел на заключенного:

– А где живет твой дядя?

Вот тут-то комиссару и пригодились разговоры, подслушанные им в бараке.

– Так на Овражной. Мне бабушка Арина так и говорит: ты там спытай, на Овражной улице, Никиту-кожемяку – тебе его хату всякий покажет.

Он чувствовал, что его байка не вызывает у подголема большого доверия, но лучшей у него не было.

– А почему ты стал убегать от Ланца и Пупа, коли чист?

– Так уж больно забоялся их. Шибко они грозные…

Этот ответ показался Анабеле убедительным.

– А не врешь ли ты все это, а? – тем не менее, спросил он. – Учти, мы всё это проверим.

– Конечно! Проверяйте! – комиссар приложил руку к груди, простодушно округляя глаза. – И вы увидите тогда, что я говорю вам чистую правду!

– Ладно… А сейчас ответь мне на такой вопрос… Но гляди, не виляй. Иначе я отдам тебя истязателям. И, поверь мне, на дыбе ты сознаешься во всём. Так что лучше сразу говори все, как есть. Это понятно?

– Да.

– Замечательно, – сказал Анабела. Он сунул руку за белый с чёрными полосами кушак, схваченный у пояса узлом с длинными концами, и вынул оттуда смартфон. – Что это такое? 

Конфеткин сдвинул плечами:

– Не знаю.

– Вот как? – Анабела не спускал с него лучистых очей. – Но эту вещь нашли в твоём кармане. Разве не так?

– Так.

– И ты не можешь сказать, что это такое?

– Нет.

– Выходит, ты ведаешь даже, что лежит у тебя в кармане, а?

– Так я же эту штуку нашёл, – пояснил комиссар.

– Где нашёл?

– В лесу.

– А где это было, ты показать можешь?

– Конечно! – с готовностью сказал Конфеткин.

Обладатель перьев старательно записывал его показания.

Минуло три недели. За это время его вызывали на допросы множество раз, и он неукоснительно следовал своей легенде. Постепенно она обрастала множеством подробностей, как кость мясом. Дабы оживить сюжет, он вкраплял в свои байки некоторые пикантные подробности, без зазрения совести плагиируя их у Гоголя из его «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Все его показания тщательно проверяли, и в результате этих проверок было установлено:

На улице Овражной действительно проживали Никиты – причем, аж целых три, и среди них – один Кожемяка. Однако побеседовать с последним не удалось, поскольку он недавно скончался после болезни. Это косвенным образом подтверждало слова узника о вещем сне бабушки Арины, однако же саму бабушку Арину найти пока не удавалось, хотя усилий для к этому было приложено немало.

В результате поисков, предпринятых ланцепупами Анабелы, удалось выявить аж целых три Диканьки, расположенных вблизи водных артерий, по которым можно было бы приплыть в Васильки, и в них обнаружено семь бабушек Арин. Две из них были слепы, как кроты, а одна видела плохо. Все бабушки Арины пошли в отказ – ни одна не захотела признавать Вакулу своим внуком.

Повторные допросы Ланца и Пупа тоже не принесли ничего нового, напротив, еще больше запутали дело. Теперь они уже не могли с уверенностью сказать, была ли в лодке удочка, или нет. И, следовательно, не могли ни опровергнуть, ни подтвердить слова заключённого Вакулы о том, что он намеревался поудить на реке рыбу для своего дяди.

Да и был ли этот парень Вакулой? Ведь это имя было известно только из его собственных слов…

А между тем все приметы, данные в ориентировке на преступника, совпадали: и возраст, и меч, и то, что он приплыл по реке с той самой стороны, где (предположительно) могла находиться Чаша Слез.

Раскроешь такое дельце – и грудь в орденах. И, глядишь, тебя заберут из этой дыры в стольный град Киев, ко двору самого Гарольда Ланцепупа! И уж там открываются такие перспективы…

Анабела вертел на допросах Вакулу и так, и эдак, пытаясь сбить его с толку, поймать его на противоречиях и – расколоть. Но тот либо говорил правду, либо был слишком уж умён:

– Так ты продолжаешь утверждать, что внук бабушки Арины?

– Ну, да… А кто же еще?

– И твоя мать – Солоха?

– Солоха, – кивал Конфеткин.

– Врешь! – гремел Анабела, не сводя с него хрустального взгляда. – Ни одна бабушка Арина в радиусе пятидесяти верст – ни слепая, ни косая, ни хромая – не признала тебя своим внуком! И ни о какой Солохе никто и слыхом не слыхал!

Конфеткин лишь сдвигал плечами.

– Так, может быть, вы плохо искали?

Случалось, Анабела говорил:

– Погоди! Скоро мы доставим сюда всех бабушек Арин, которые только существуют на белом свете, и посмотрим тогда, как ты выкрутишься. Так что запираться бессмысленно. Отвечай по-хорошему: кто ты такой, и с какой целью явился в Васильки?

Или же восклицал, злорадно потирая руки:

– Ага! А в прошлый раз ты говорил мне совсем другое!

– Ничего другого я вам не говорил, – упрямо стоял на своём комиссар, – и говорить не мог, поскольку что всё, что я говорю вам – это чистая правда.

Допросы, допросы… но рано или поздно им придёт конец. В последний раз Анабела дал ясно понять ему это.

– Вот что, Вакула, или кто ты там есть, – заявил он, сверля его льдистыми очами. – Мне надоело валандаться с тобой. Погостил – пора и честь знать. Дело твоё ясное – яснее не бывает, хотя ты и пытался тут умничать. Материалы на тебя собраны, и все улики свидетельствуют против тебя. Отправлю я тебя в Киев, к Гарольду Ланцепупу – пусть он там с тобой разбирается. Это ведь я такой добряк, что выслушивал все твои сказки столько времени, а у волшебника с такими молодчиками, как ты, разговор один: сотворит из тебя свинью – и на вертел.

Поздно вечером Конфеткин лежал на топчане в одиночной камере и размышлял о своем положении. Оно было аховым, следовало срочно придумать какой-то ход. Иначе…

Звякнул замок, в узилище вошёл темничный страж и повёл его на допрос. И вот комиссар стоит на столе перед этой лощенной куклой.

– Радуйся, о, Вакула, – произнёс Анабела со злорадной улыбкой на изящно подкрашенных устах. – Скоро твои очи узрят великого и могучего чародея Гарольда Ланцепупа, и ты удостоишься великой чести быть поданным, в качестве хорошо прожаренной свиньи, ему на обед. Не всякому выпадает такая удача! Но я позаботился о том, чтобы ты сподобился попасть в желудок нашему государю и напитать своей плотью его божественное чрево. Итак, сегодня мы видимся с тобой в последний раз. И если у тебя есть что сказать мне, говори, потому что больше тебе такой возможности уже не представится.

– О, Анабела, – сказал Конфеткин с понурым видом. – Не посылай меня в Киев, потому что, как ты и сам сказал, меня зажарят там на вертеле, обратив в свинью, а мне этого вовсе не хочется. Да и какая тебе будет от того польза?  Ведь я – простой отрок из Хутора близ Диканьки, который приплыл в Васильки проведать своего дядю Никиту Кожемяку, а вовсе не тот герой из Чаши Слёз, которого ищет твой повелитель. И все, что ты можешь вменить мне в вину – так это меч, который я взял с собой единственно для того, чтобы отбиваться им от разных бродяг, которых, как ты, конечно, и сам знаешь, немало шляется на дорогах. И, если только ты не пошлешь меня на верную погибель, я открою тебе нечто важное, о чем помалкивал до сих пор.

– И что же это? – спросил Анабела, прищуривая глаза и насмешливо улыбаясь.

– Это касается одной вещицы. Той самой, что я нашёл в лесу…

Глаза Анабелы загорелись интересом и Конфеткин понял: клюнул! Он повел дальше:

– Должен признаться, что я кое-что от тебя скрыл…

– И что же именно?

– Я не рассказал тебе, при каких обстоятельствах эта вещь была найдена мною. И если ты пообещаешь не посылать меня в Киев…

– Говори, не торгуйся! А там поглядим…

По сочинениям на вольную тему у Конфеткина всегда были одни сплошные пятерки, и он начал живописать:

– Так вот, дело было так… – он сделал паузу, нагнетая таинственность. – Неподалеку от нашего хутора растёт малина, а её этим летом уродило – видимо невидимо. Пошёл я, значит, в лес по ягоды. Захожу в малинник, и собираю себе малину в лукошко… Когда чу! Слышу чьи-то шаги… Я затаился в кустах, раздвигаю ветки, и… 

Конфеткин поднял на Анабелу округленные глаза.

– Ну?

– Выходит на поляну какой-то отрок, – не сводя невинных глаз с подголема, сказал комиссар. – Кафтан на нём алый, сапоги сафьяновые, а на голове – шапка из куницы. А на боку меч булатный висит. Явно не из нашенских. Я таких бояр раньше и во сне даже не видывал. Когда слышу, музыка какая-то чудная заиграла, и под эту мелодию кто-то песенку поёт. Тут вынимает этот боярин из кармана ту штукенцию, и вижу я, что она вся светится в его руке, как солнце. Тогда он мазнул этак по ней указательным пальцем, и музыка смолкла, а он смотрит в эту хреновину и говорит кому-то. «Кентавр, мол, слушает…» А потом: «Да, да, приплыл нормально, сейчас нахожусь в квадрате Д… Где конкретно? Так у хутора близ Диканьки… ага… да, пока всё идёт тип-топ, ланцепупы меня не обнаружили. Лады, передавай привет Прометею».

И вдруг медведь из малинника как поднимется, да как заревёт. Отрок увидел его – и бежать. А я сижу в кустах – ни жив ни мертв от страха. А боярин тот эту штуку, в которую он говорил, в карман сунуть хотел, да в спешке промазал, и она выпала на землю. Мишка из малинника побежал за ним. А я посидел чуток в кустах, потом вылез, подобрал эту штукенцию, и айда домой.

– А как он выглядел?

– Кто, отрок?

– Ну, не медведь же.

Конфеткин почесал за ухом:

– Ну, видный такой… Большого роста… Плечистый! Волосы русые, длинные, до самых плеч. Глаза голубые… И, кажется – но только я не вполне уверен в этом – родинка на левой щеке…

– С бородой?

– Нет. – Конфеткин отрицательно покачал головой. – Бороды у него не было. Только пушок на скулах, да чуть-чуть чернеют усики над верхней губой.

– Что ты запомнил еще?

– Голос. Такой, знаете ли, басовитый, уверенный в себе голос. Видно, что этот парень из тех, кто привык повелевать.

– Что ж ты раньше об этом молчал?

Конфеткин понурился.

Ясно, подумал Анабела. Не хотел выдавать мессию. Пока не понял, что его отправят к колдуну на вертел. Что ж, его угроза сработала.

– Место, где он потерял эту вещь, показать можешь?

– А как же! – с готовностью воскликнул Конфеткин. – Ведь я там каждый кустик, каждую травинку знаю!

Он услужливо заулыбался. Анабела долго смотрел на узника проницательным взором.

– Ладно. Проверим… – наконец сказал он и погрозил ему пальцем. – Но смотри, Вакула, если только ты водишь меня за нос…

Продолжение 19 Ветер западных перемен

Я сидел, писал стихи,

И сам вижу, что плохи.

Потому что нет в них рифмы,

Потому что нет в в них солнца,

Потому что нет в них ветра,

И дождя в них тоже нету.

Нет закатов и рассветов,

Нет ни осени, ни лета,

Нет вздыханий при луне,

И луны в них тоже нету.

Ничего, что надо, нету,

Нет ни звёзд, ни облаков,

Ни влюбленных, ни котов,

Ни томительных разлук,

Ни душевных тонких мук,

Ни метафор, ни сравнений

(В общем, точно я не гений)

И двойного смысла нету,

Да и просто смысла нету,

И никто их не читает,

Не читает, не читает,

И никто их не читает,

И никто читать не будет,

Потому что, потому,

Я их Вам не покажу,

И о них не расскажу.

07 августа 2023 г.