Михаил Соболев

Идиотка, начало

 

Идиотка


 

Издавна простолюдины верили,

что пораженный молнией человек

очищается от своих грехов,

потому что бывает невинною жертвою

укрывшегося за ним дьявола...

(Народное поверье)

 

Глава 1

Февраль 1999 года, Санкт-Петербург.

Несмотря на то, что Таня ждала звонок непереносимо долгий день, телефонная трель взорвала тишину неожиданно. Аппарат подал голос именно в тот момент, когда у девушки уже не оставалось сил выносить пытку неизвестностью – самую мучительную из всех пыток. 

«Что же я натворила, Господи!? – пульсировало в мозгу целый день, не давая и минуты покоя. – Кто я такая, чтобы судить других, выносить приговор и приводить его в исполнение? Да и существует ли такой проступок, за который можно лишать человека жизни. И как мне теперь с этим жить?..»

 Она только что перестала метаться по пустой квартире и, твёрдо решив начать методично обзванивать больницы и морги, направилась в прихожую, к телефону. Звонок хлестнул в лицо, сердечко пропустило удар, и рука отдернулась от трубки, словно обожжённая. Померещилось, что аппарат, выждав момент, когда она приблизится к нему сама, уже обессилив и лишившись воли к сопротивлению, потянулся к ладони оскалом белых кнопок.

«А вдруг мне приснился весь этот кошмар?  Он жив и сейчас звонит, чтобы извиниться и предупредить, что задерживается на работе?

«Ты это, Танюха, извини… я вчера чуток перебрал… - скажет он».

 Таня представила, как он в смущении переминается с ноги на ногу и скребёт затылок.

Растягивая время, она досчитала вслух до семи – Таня с детства отчего-то верила в это число - и схватила трубку. Сжала её судорожно, будто до того мучительно долго балансировала на краю пропости и наконец, решившись, шагнула-таки навстречу притягивающей к себе бездне. И, как от тугой струи встречного воздуха при падении, сразу заложило грудь.

- Да, -  Таня дала петуха и закашлялась.

- Это  квартира четыре? Я туда попал?

Незнакомый мужчина, уверенный, по-деловому собранный.

- Да…

 Она изо всех сил постаралась взять себя в руки, чтобы голос не дрожал так явственно, и этот  равнодушный чужой человек не почувствовал подкативший к сердцу ужас. Вот прямо сейчас он назовёт её убийцей. Ведь до тех пор, пока это слово не прозвучало, остаётся пусть призрачная, но всё-таки надежда ...

Пластмасса телефонной трубки стала скользкой от пота, хотя топили этой зимой отвратительно. На термометре, подвешенном над резной телефонной полочкой еще папой, красный спиртовой столбик замер посередине между цифрами пятнадцать и шестнадцать.

«Надо разговаривать естественно, как ни в чем не бывало... ты же не должна ни о чем знать!.. Зевнуть, что ли? Пококетничать?.. Господи, я не смогу!..»

Мысли путались, перескакивали с пятого на десятое, не давая возможности сосредоточиться. Чтобы прекратить в голове эту бешеную скачку, Таня заставила себя остановить перебегающие с предмета на предмет глаза и вглядеться в замысловатый узор обоев. На стене крупно, наискось – семь корявых черных цифр и приписка: «гараж». Все напоминало о нём. Везде оставил он следы своего пребывания в  доме.

Таня настолько забылась, что чуть было не положила трубку и даже вздрогнула, услышав собеседника:

- Мне нужен… - мужчина сделал паузу,  - мне нужен... - еще раз повторил он и уже с расстановкой, видно, читая по бумажке, пояснил: кто-либо из взрослых, проживающих по адресу: Мытнинская, двадцать семь, квартира четыре… Есть кто-то дома кроме тебя, девочка?

- Я не девоцка, - Таня уже привыкла, что незнакомые люди по телефону принимают ее за ребенка. От волнения она забыла все наставления логопеда. Непослушный язык с трудом ворочался  в заполнившей рот вязкой «каше».

Трубку на том конце провода скорее всего прикрыли, голос отдалился, но Таня все-таки расслышала:

- Говорит, что не девочка… Нашла, чем хвастаться. Го-го-го… - Телефонный мужчина был не один.

Горячая волна потекла от груди к лицу. Таня всегда начинала краснеть с шеи.

- Очень хорошо, то есть, хорошего ничего, конечно же, нет, извините... - собеседник замялся. - Моя фамилия Спиридонов, оперуполномоченный уголовного розыска… Тридцать девятое отделение милиции.

Таня почувствовала, как зубы выдали дробь, и сжала рукой подбородок.

- Старший лейтенант Спиридонов, - уточнил милиционер. – Девушка, вы слушаете меня?

- Да, - ноги у Тани вдруг сделались ватными, и она опустилась на стул.

- Скажите, проживает по этому адресу Еланский Евгений Матвеевич… - бумага опять зашелестела, - одна тысяча девятьсот шестидесятого года рождения, уроженец села Ахтырка Белгородской области?..

Оперативник перевел дыхание.

- Да.

- Он, простите, кем вам приходится?

В голосе милиционера прозвучали нотки участия.

- Отчим… мамин новый муж, - поправилась Таня, и зачем-то добавила: – Мама умерла… 

Девушка все-таки смогла справиться с волнением. Внутри все мелко вздрагивало, но язык наконец-то отклеился от гортани.

- Понятно… - чувствовалось, что собеседник подбирает слова, - ваш родственник… или кто он вам… короче, автомобиль, управляемый гражданином Еланским Е Эм сегодня, в семь сорок две, совершил наезд на опору освещения на пересечении проспектов Обуховской обороны и Елизарова. Пострадавший в ДТП водитель доставлен в больницу имени Святой Ксении Петербуржской. Автомашина марки ВАЗ 21115, принадлежащая гражданину Еланскому на правах личной собственности, эвакуирована на штрафную автостоянку ГИБДД. Правда,  от автомобиля мало что осталось…

«Убийца! Убийца! – опять застучало в голове. Был человек – и нет ничего. Лишь только косо написанный на обоях номер телефона и зловещее слово «гараж» - а вдруг – чудо?..»

- Он жив? 

Чуть было не крикнула Таня, перебив милиционера. Она всё же смогла задать самый важный вопрос.

- Жив, успокойтесь. Все справки в приемном покое больницы. Вы знаете, где она находится?

«Жив!» - звенело в голове.

- Да, я там работаю.

Оперативник помолчал. Было слышно, как он листает бумаги.

- Мне будет нужно с вами побеседовать… Представьтесь, пожалуйста.

- Таня… Ой! Кораблева Татьяна.

- А по отчеству?

- Алексеевна.

- Очень приятно… простите, приятного, конечно, мало, - опять извинился оперативник. - Татьяна Алексеевна, вы должны подойти в отдел… знаете, где тридцать девятое находится?.. На Суворовском, угол Суворовского и Моисеенко… Значится… - похоже, молодой оперативник играл роль Глеба Жиглова из популярного телесериала, - завтра мне некогда… так… давайте, послезавтра, двадцать шестого февраля в девятнадцать ноль-ноль, кабинет тринадцать, это на втором этаже, справа. Скажите дежурному, что к  Спиридонову. Все, до свидания.

Послышались короткие гудки.

Таня  положила трубку на рычаг аккуратно, словно она была сделана из хрупкого стекла.

Руки ходили ходуном, налить из графина воды удалось только со второй попытки.

Девушка вернулась в прихожую и подошла к большому, врезанному в шкаф зеркалу. Синюшная краснота подбиралась к скулам. Дышать было трудно...                                            

                                                      

Глава 2             

Осень 1999 года, Санкт-Петербург.

Первое время Таня засыпала сразу же, как только удавалось присесть.  На кухне, пока варилась каша, у его постели, дожидаясь термометра, и даже, пока он глотал ложку супа. Умудрялась провалиться в сон и, что удивительно, даже выспаться, спускаясь на эскалаторе в подземку. Спала под гул пылесоса и мерное скольжение щетки по напольному покрытию.

Умываясь и причесываясь по утрам, она удивленно рассматривала в зеркале свое отражение. Незнакомая усталая, исхудавшая женщина – измождённое лицо, ввалившиеся, воспаленные от недосыпания глаза, тусклые  волосы, небрежно увязанные аптечной резинкой в «конский хвост». На вид - под сорок, никак не меньше. Но, как говорится, нет худа без добра, эта нечеловеческая нагрузка по уходу за крупным, но беспомощным, как младенец, мужчиной спасла ее от сумасшествия.

Не было ни времени, ни сил думать, предаваться отчаянию, казнить себя.

А потом она привыкла…                                                                             

Ретроспектива. 1973 – 1983гг, Ленинград.

Вряд ли хоть кто-то из работающих в начале семидесятых в Домостроительном комбинате номер два не знал арматурщицу Валю Гриценко. Высокая, статная, полногрудая, брови  вразлет – мимо такой и захочешь, не пройдешь. Кожа чистая и белая, как сметана, во всю щеку румянец, будто два спелых яблока на только что выпавший снег бросили. Волосы, как вороново крыло, блестящие с синевой, на прямой пробор. Коса вокруг головы по-украински уложена. Высокий лоб открыт, на щеках - ямочки.  Глаза, как угли, жгут. На шейке повязан платочек цветастый. Ноги в лаковые туфельки обуты. Певунья. Плясунья… 

На работе – впереди всех. На доске почета ее фотография третий год красовалась на самом виду, посередине. Улыбалась стахановка всем, кто через проходную на территорию комбината входил, будто встречать дорогих гостей вышла.

И загляделся столяр Алешка Кораблев - парень тихий и мечтательный – на портрет красавицы-арматурщицы. А когда увидел Валентину воочию, как она в клубе на репетиции хороводы водит, и про сон забыл. Год ходил за ней, как привязанный. А она, будто и не замечала страданий ухажера.

- Чтой-то Валюша наша, никак, охрану наняла? – язвили девчонки в общежитии. – Алешенька танкистом служил, он в обиду не даст…

Валентина, глядя на розовеющего от смущения и счастья парня, смеялась со всеми.

- Нашему теляти да волка бы задрати…

А потом сошлись…

Алешка, сам питерский, комнату с матерью делил в коммунальной квартире на Петроградской стороне. Хоромина в дореволюционной постройки доме большущая, с высокими, в три с половиной метра потолками, с видом на Неву. И соседей немного, что для коммуналки – редкость. Лишь две семьи: четверо взрослых и десятилетний мальчик.

Походила Валентина по квартире, заглянула в просторную ванную. Постояла в дверях кухни, размером в два раза превышающую по площади комнатку в общежитии, в которой она с тремя товарками ютилась. Попила чайку за круглым, накрытым белой крахмальной скатертью столом. Повздыхала выросшая в псковской глубинке лимитчица…

Но жить со свекровью под одной крышей, себя ломать, не пожелала Валентина. Чтобы потом попрекали, что за квадратные метры да ленинградскую прописку замуж вышла? Нет уж!..

 Поклонилась Валя коменданту общежития, снесла той коробку конфет и бутылку наливочки сладенькой. Спина не отсохнет и рука не отвалится, а человек, глядишь, по-другому к тебе относиться будет.

Валентина сама выскоблила крошечную семиметровую кладовку, где раньше ведра и швабры хранили. Потолок побелила, обои светленькие поклеила, полы покрасила. Рассохшуюся раму единственного окошка вместе с Алексеем от старой, осыпающейся чешуйками краски отскоблили, белилами освежили. Стекла  намыла, сухой мятой газетой натерла до скрипа, чтобы блестели. Ситчик на занавески в тон обоям в магазине «Ткани» выбрала, сама на машинке  подрубила.

Две односпальные с панцирными сетками  кровати вместе сдвинули, шкафчик, столик поставили, два стула казенных с инвентарными бирками на спинках.  Не узнать стало пыльной кладовки - ожила комнатка.

Чистенько, светло, уютно. Не 6еда, что пять шагов в длину всего, зато свое гнездышко!

 Свадьбу в Красном уголке комбината сыграли.  Директор ДСК Михал Михалыч по правую руку от жениха сидел.

Пять лет в этой комнатке  прожили молодые. Там и Танька родилась, через год после свадьбы.

Жаркое, грозовое лето тогда задалось. В открытое окошко палаты тополиный пух залетал. Санитарки ворчали, но молодые мамаши все равно открывали форточку: духота, рожениц в палате - шесть человек, дышать нечем. Алеша через дорогу, на набережной, чтобы его с Валиной койки видно было, часами после работы простаивал.

А когда выписали домой маму с дочкой, когда вышли с Алексеем и свекровью с больничного дворика, ахнула Валентина: охраняли родильный дом чугунные львы. Они сидели в ряд на гранитных постаментах и тяжелую цепь в зубах держали.

 Разукрашенное разноцветными шариками, с куклой на капоте, такси на набережной дожидалось. Алеша - нарядный, в костюме, при галстуке, конверт с дочкой к груди бережно прижимая, распахнул дверцу белой «Волги»…  

Если и есть рай на самом деле, если его не выдумали люди, чтобы жить на земле не так тошно было, он должен выглядеть именно так. Ясное июльское утро 1975 года - через пять лет наступит коммунизм; легкий ветерок играет тополиными  листьями в больничном дворике; Нева серебряной лентой струится под ногами; растущий, прямо из речного марева Смольный собор устремился в небо.

 Валентина – лимита, своего ничего нет: койко-место в общаге, да и то, пока на ДСК работаешь. Пока в лицо пропарочная камера жаром дышит, а в спину из раскрытых ворот цеха холодом сквозит. Пока от электросварки глаза сохнут, и виброболезнь суставы грызёт. Пока - молодость и здоровье деревенское от хвороб спасает.

Это ленинградским девчонкам можно привередничать: там работать не хочу, здесь - не буду.

Нет, на всю жизнь запомнила Валентина, как приходила мать с последней дойки с опухшими красными руками, а потом всю ночь стонала, не зная, как их уложить, бедных, удобнее. Разве забудешь ненавистный, въевшийся в кожу и волосы мамы запах навоза не смываемый даже в бане. Стояло перед глазами девушки окаменевшее материнское лицо, с которым та, уронив руки, смотрела, как сбрасывали у калитки с телеги три мешка комбикорма – все, что заработала мама на трудодни за год каторжной работы на ферме.

Нет, Валентина в деревню не вернется. Она и на работе – первая, и в Заводском комитете профсоюза культмассовый сектор взялась вести, и в самодеятельности участвовала. Ни одного выступления не пропустила, чтобы на виду быть, чтобы заметили.

 Комбинат жилье для города строил, но и своих работников не обижал. Получили передовица и общественница Гриценко с дочкой ордер на однокомнатную квартиру в Автово. Окраина, а свой угол. А когда  свекровь - Царствие ей Небесное! - Богу душу отдала, обменяли Валину «однушку» и Лешину коммуналку на двухкомнатную в центре.

Живи – не хочу!

                                                                                                                                                                                

Глава 3              

Зима 1999 - 2000гг, Санкт-Петербург.

... А потом она привыкла. Удалось перевестись на место отправленной в декретный отпуск процедурной сестрички и сменить суточный график дежурств на дневной. Иногда Таня  исхитрялась уйти с работы пораньше.

Специально для себя она не готовила. Старалась хотя бы раз в день поесть горячего в больничной столовой, а в остальное время питалась на ходу, как придется. А его кормила, словно маленького, по часам и с ложечки.

Уколы делала сама. Первое время к больному приходила массажистка из поликлиники, потом пришлось нанимать. А там и сама научилась. Денег катастрофически не хватало…

Он много спал. Во сне мог обмочиться, или и того хуже… как ребенок. В таких случаях Таня заставляла себя вспомнить тот невыносимый стыд, когда она сама в раннем детстве просыпалась мокрая. И сразу брезгливость отступала, ее место заменяла щемящая жалость к больному.

К середине зимы он стал «говорить»…                                                                        

Ретроспектива. 1975 – 1982гг, Ленинград – Псковщина.

Танька росла девочкой домашней. Белобрысая, сероглазая, волосики тонкие, прямые. Мама  косички заплетала очень туго, и тогда Танька бежала к отцу. Вставала к нему спиной и встряхивала головкой. Он понимал, расчесывал волосенки,  чуткими пальцами переплетал как надо. Не туго и не слабо - в самый раз.

Маленькая Танька напоминала сдобный колобок - складочки, ямочки, ножки-ручки пухлые, короткие, круглый животик – вперед… 

Она могла часами сидеть одна и перебирать разноцветные тряпочки, обрыки лент, разноцветные нитки, конфетные фантики. Раскладывала «добро» на кучки, глазенки блестели, что-то лопотала на забавном детском языке. Когда маме Вале надо было постирать, в квартире убрать или обед приготовить, сажала Таньку в огороженную перилами кроватку, вываливала перед ней ворох ситцевых обрезков и спокойно занималась делом.

Едва Танька подросла, и ей купили первого «пупса», окунулась в кукольный мир. Она нянчилась  с целлулоидными «младенцами» целыми днями. Кормила, переодевала, укладывала спать, заставляла учить уроки, лечила…

В деревне у бабушки играла в палисаднике.  Делала прически травяным кочкам: заплетала им косы, завязывала вместо бантов разноцветные тряпочки и подстригала челочки. Устраивала «секреты»: в ямку прятала яркую пуговку из бабушкиной круглой жестяной коробки, от которой до сих пор вкусно пахло мятными леденцами, накрывала осколком стекла и присыпала сверху песочком. Ни за что не разглядишь, если не знаешь где.

Подзывала бабулю, та притворно ахала:

- Це шош за текэ? - Бабушка Магда, порой, чтобы угодить внучке, специально вставляла в разговор украинские словечки.

Танька заливалась смехом. Она была уверена, что бабушка сама придумала сказочный, певучий язык. Чтобы было интереснее. И отвечала она на бабулину «ридну мову» так же загадочно, по волшебному:

 - Кала-бала-буль.

Шумные игры Танька не любила. Не понимала этого девчоночьего соперничества, выяснения, у кого самое красивое платьице, за кем мальчишки больше бегают.

 Всё - одна.

Жуков и бабочек, которых ловили деревенские ребята, жалела и сразу же отпускала.

Однажды мальчишки принесли тритона – пятнистого, с желтым брюхом, похожего на маленького крокодильчика, которого показывали по телевизору. Танька выкопала совочком посреди палисадника ямку и зарыла лопнувшую, без донышка, трехлитровую стеклянную банку, найденную в лопухах у забора. Бабушка повесила намытую банку на плетень сушиться, а мальчишки расстреляли блестевшую на солнце мишень из рогаток. Танька натаскала из придорожной канавы детским ведерочком воды. Пучок зеленой осоки в банку поставила. Красиво! И пустила туда тритона.

Пусть живет...

Пока ходила в поле на дневную дойку за парным молоком, вся вода ушла в землю. Тритон на солнце в стеклянной банке перегрелся и сдох. Танька горько плакала. У девочки к ночи поднялась температура, во сне она кричала.

Бабушка сочинила историю, мол, рано утром, по росе, задохнувшиеся без воды тритоны – если, конечно, у них головка, хвостик и все лапки целы, - у нашего же все цело?! - оживают и уползают в воду.

- А куда, бабуля? – Танька престала всхлипывать.

- Вон канава у дороги после дождей полна-полнехонька. Ему там, на воле, гарно…

Танька поверила, перестала плакать и даже выпила большую кружку молока. Бабушка Магда ежедневно покупала литр молока для городской внучки, но Танька пила только вчерашнее, холодное из погреба или кипяченое, с пенкой.  Парное молоко пахло коровой, было противно.

Девочка любила фантазировать. Однажды представила, что бабушкин дом загорелся, и она, Танька, не знала, кого спасать первым, бабушку Магду или Мурку с котятами. И так было Таньке страшно, что она проплакала всю ночь напролет, а потом у нее долго болела голова…

Больших коров, лошадей, коз и гусей она побаивалась. Когда вечером пастух гнал сквозь деревню колхозное стадо, закрывала калитку, приседала в зарослях пыльной лебеды и сквозь плетень со сладким ужасом смотрела, как во главе стада вышагивал могучий баран-вожак, покачивая страшными рифлеными, завитыми в бублики рогами. Как он  гордо и угрожающе глядел по сторонам своими выпуклыми бараньими глазками.

- Баба… он смотрит!..

- Як баран!.. – смеясь, махала рукой бабушка Магда. И вместе с ней хохотала Танька - чумазая от придорожной пыли, пухленькая, щекастая, с облезлой от загара спиной и цыпками на босых ножках.

Котята и цыплята – это совсем другое дело. Чего их бояться?  Мягкие, хорошенькие. Правда, цыплячья мама, клуша, если зазеваешься, может подкрасться сзади и больно клюнуть. Зато Мурка разрешала играть с котятами сколько хочешь. Только они всё больше спали. Насосутся материнского молока, станут кругленькими, как полосатые арбузики, немного побегают за веревочкой и начинают зевать.

Танька не могла спокойно пройти мимо животных. Стоило бабушке отвернуться, не доглядеть, Танька уже тащила на руках какого-нибудь тощего котенка. Свежие царапины не сходили с ее рук.

Деревенские собаки ходили за девочкой следом. Даже самые свирепые, и те её признавали. Толкали носом, подставляли лохматую башку для почесывания, внимательно слушали ее нашептывания, мели хвостами, облизывали лицо. Танька жмурилась и смеялась. Было щекотно. Говорила, что когда вырастет, станет собачьим доктором.

С бабушкой она болтала без умолку, а на улице с чужими - стеснялась. Если взрослые заговаривали с ней сами, пряталась за бабушку и краснела шеей. Бабушка Магда ласково называла ее красношейкой.

Говорила девочка плохо, как маленькая. Потому и молчала. За год до школы её стали водить к логопеду…

Чего пустое в ступе толочь? - заступалась за внучку бабушка Магда.

И Танька так же думала: «Вон животные и не говорят, а все понятно».

- Валькина-то дочурка, все одна, или за отцову руку держится, - судачили, посиживая на скамейке у подъезда, городские бабушки-соседки. - С ребятней не играет, дичится. Собак бродячих со всей округи привадила, по улице не пройти. Или барбос шелудивый о ее ногу трется, или котенок – на руках. Чего они ходят за ей, как за мамкой, псиной от Таньки пахнет, что ли? Вся исцарапана, зеленка с ей не сходит. Вот лишая подхватит ужо…- качали головами сердобольные старушки.

А Лида из сороковой квартиры, женщина одинокая и бездетная, первая во дворе сплетница, резала правду-матку:

- Валентина на тяжелой работе надрывается, все ей мало: и телевизор у них с Лешкой цветной, и сама вся такая из себя... Шарфики, туфельки, фу-ты, ну-ты. Танькой, когда ходила, так пузо на нос уже лезло, а она все на каблучках. Вот и доигралась – родила идиотку. Скоро в школу, а говорить девка не умеет. Скажу вам по секрету, у неё энурез, - поджимала губы Лида. Она была женщиной образованной, три года в суде народным заседателем отсидела, знала про все на свете и людей видела насквозь...

- Это что же за такой «нурес», Лида? - заинтересовались бабули.

- Если по-простому, ссытся девчонка, - понизила голос Лида...

А Танька давно научилась говорить правильно, и даже почти не картавила. И писалась она только до пяти лет, и то – редко, когда крепко засыпала. Из-за этого  и с детьми не играла, боялась, что дразниться будут.

Даже мама как-то в сердцах обозвала Таньку зассыхой. Один раз... Правда, бабушка Магда – она гостила у них в то время – отхлестала дочь кухонным полотенцем.

- Ты мне девчонку не калечь, халда! – наступала она на Валентину. – Ты что ли не ссалась? Придет время, перестанет...

Танька во двор выходила редко. Играла разве что с Соней Зеленецкой и Витькой Утемишевым, она их отличала с детства.

 

Глава 4             

Зима 2000 года, Санкт-Петербург.

… К Новому году он «заговорил». Вряд ли кто посторонний различил бы в мычании, птичьем клекоте и зубовном скрежете больного какой-либо смысл. Но Таня его речь понимала, как мать понимает лепет своего дитяти. Когда  не хватало слов, он матерился. Таня не обижалась, она, работая в больнице, знала, что потерявшие после инсульта или мозговой травмы речь больные первым делом вспоминали нецензурную брань.

Однажды попросил посадить его на кровати. С тех пор сидел подолгу и с удовольствием, опираясь на подушки. Таня привязала к дальней спинке кровати лямку, скрученную из старой простыни. Он подтягивался за эту импровизированную штангу и научился хоть и медленно, в несколько приемов, садиться и переворачиваться самостоятельно. Таня делала вид, что ничего необычного не происходит, а он искоса поглядывал на девушку: видела ли? Похвалит?

Он очень гордился своими первыми победами…                                                              

Ретроспектива. 1982 – 1986гг, Ленинград.

Валентина сама из кожи вон лезла, за городскую жизнь  зубами цеплялась и от Алешки того же требовала.

- Старайся, начальству не перечь. Не спорь попусту, плетью обуха не перешибешь. Не согласен с чем, промолчи, не прекословь. Кто мы, а кто они! Здоровайся первым, похвали что-нибудь: машину, обнову, жену, собаку, галстук... Язык не отвалится… Попросит кто тумбочку, какую-никакую смастерить, не ленись. Другие – на перекур, за домино, а ты – к верстаку. Всё копейка в дом! Вон Таньку в школу собирать нужно.

Выговаривала тихоне-мужу Валентина.

Алешка у маминой юбки да без отца застенчивым вырос. На работе старался быть незаметным,  хотя мастером был хорошим, дерево чувствовал. Деньги за поделки брать с людей он стеснялся. Винца разве что после работы… Отказаться от подношения не мог, боялся обидеть…

Последние годы, как Танька в школу пошла, дома отца видела редко. Днем - на работе, по вечерам у него – или халтурка, или компания теплая. За рюмкой Алексей преображался: стихи читал собутыльникам, рассказывал о жене-красавице, о том какая у него дочка растет умница, как они семьей живут хорошо, душа в душу. Мог Алеша по пьяному делу и всплакнуть от полноты чувств...

Танька помнила, как приходил отец с работы заполночь, от него на всю прихожую разило водкой и мебельным лаком, язык с трудом ворочался, а обычно сморщенное как печеное яблоко лицо разглаживалось и как будто даже светилось изнутри... 

Мама Валя кричала на папу, называла малахольным, хлестала его кухонной тряпкой. Он молчал, закрывал лицо рукой и виновато улыбался. В глазах же папы, несмотря на внешнее раскаяние, то и дело мелькал отблеск душевного комфорта и покоя, словно знал он что-то такое, что не способны увидеть и осознать окружающие.

Утром папа вставал первым. Тщательно брился, мыл посуду, оставшуюся с вечера в раковине, гладил рубашку и брюки, чистил обувь. Никогда не завтракал. По квартире, чтобы не разбудить домашних, передвигался на цыпочках. Дверь, уходя, затворял мягко, почти беззвучно. Таня много раз пробовала так, но у нее не получалось.

В воскресенье папа дома не пил спиртного и почти не курил. Если была хорошая погода, он гулял с дочкой. Они посещали зоопарк, Планетарий или Петропавловскую крепость. Он же там, на Петроградской стороне, вырос. Иногда ездили в Центральный парк культуры и отдыха   (ЦПКиО). Папа непременно покупал Таньке воздушный шарик и ярко-красного, нарядного «петушка» зимой, а летом – эскимо, покрытое шоколадной глазурью, на палочке, за одиннадцать копеек, самое Танькино любимое. И газировки с сиропом - сколько влезет.

Когда они проходили мимо пивного ларька, острый, выступающий на тонкой морщинистой шее отца кадык смешно дергался вверх-вниз. Танька хохотала, поднимала на папу глаза и тут же замолкала, детской своей душой чувствуя нечеловеческую боль, плескавшуюся в его страдающих глазах.

В школу Таньку повели всей семьей. Бабуля прослезилась, мама с папой  в тот день не ругались, а стояли рядом и волновались, сможет ли Танька громко и внятно рассказать свой стихотворный отрывок.                                                                      

Первые годы Танька училась хорошо и даже ходила в отличницах. Память, усидчивость и прилежание - что еще нужно от девочки в начальной школе? Потом, класса с пятого, перешла в «хорошисты».

Нет, такие предметы, как биология, литература, история, родной и английский языки Танька любила и знала хорошо. Она не могла осилить математику. Танька не обладала ни абстрактным, ни логическим мышлением. Она старательно слушала учительницу, когда было нужно, кивала, и вроде бы все понимала, но по окончании урока в голове ничего не оставалось. Приходилось зубрить.

Одноклассников Танька сторонилась, друзей так и не завела. На переменах уединялась с книжкой в уголке, где потише. Девчонки сначала считали ее воображалой, а потом, смекнувв, что она просто - другая, не такая, как они, прозвали идиоткой.

Танька делала вид, что ей все равно.

Класса с третьего Танька вдруг стала быстро расти, вытянулась, обогнала сверстниц. Дылда-дылдой - коленки и локти острые, ключицы выступают. Одежду стали покупать на размер больше, «на вырост», но через два-три месяца руки уже торчали из рукавов.

- Иезус Мария, - всплеснула руками приехавшая погостить на Новый год  бабушка Магда, - в такой одежке только от долгов бегать.

В детстве Танька стеснялась полноты, сейчас – худобы и роста. Стала сутулиться.

В январе 1985 года, вскоре после новогодних каникул, папу зарезало трамваем. Почти  у самого дома, когда он как обычно под хмельком возвращался с работы. В тот день мела поземка.

В отцовском кармане нашли шоколадку «Аленка». Целую, даже несмятую, хотя его тело измочалило, как половую тряпку. Танька тогда училась в четвертом классе, ей было девять с половиной лет.

- Что же это деется? - сокрушались во дворе бабушки. - Мужиков, как косой косит, вино проклятущее.

- Никто насильно в рот не льет, - рубила сухеньким кулачком морозный воздух правдолюбка Лида из сороковой квартиры. - Куда ни глянь – одни бабы. В театрах, концертных залах, музеях, на выставках и экскурсиях – бабы. И дети, и дом на них, бедных. И работают не меньше мужиков. А те после работы в домино стучат, или на диване - брюхом кверху, а то винище лопают.

Будь ее воля, Лида собрала бы всех мужчин и отправила на необитаемый остров, за колючую проволоку.

- Прошлую зиму, - кипятилась женщина, - Алешка к брату в Лодейное ездил – тот охотоведом работает, –  вышел, значит, собаку покормить пьяный, сунулся в сугроб носом и проспал до утра. Волки ночью собаку прямо на цепи сожрали, а Алешку не тронули, так самогоном от него несло. Побрезговали. Но сколько веревочка не вейся...

- А как же Валентина-то теперь? Одна с дочкой малой… - вздыхали бабушки.

- Валентина не пропадет, - успокоила Лида. – Сама видная, и - при квартире. Такие долго не вдовствуют. Не пройдет и года, будет у Таньки другой папа, помяните мое слово.

Лида ухмыльнулась тонкими малокровными губами:

– Грузин какой-нибудь или хохол приезжий...  

Так и случилось, осенью 1986 года мама привела домой чужого дядю. Евгению тогда исполнилось двадцать пять, он был на семь лет моложе Валентины.

 

Глава 5                      

2000 год, Санкт-Петербург.

… Он очень гордился своими первыми победами. 

Держать ложку учился месяца три. Рука ходила ходуном, донести до рта, не расплескав половину, удавалось редко. Таня теперь на время кормления подвязывала ему на грудь салфетку. «Слюнявчик», говорила она и смеялась. Он дулся, сверкал на неё глазами, но тянул ложку ко рту снова и снова. Тарелку Таня держала на весу, у самого его лица, страхуя неверные движения. Но постепенно, раз за разом, отодвигала чуть дальше, заставляя его «работать». 

Она искренне радовалась его успехам, потешалась над забавными словечками и гримасами, беззлобно покрикивала, когда он отказывался кушать или принимать лекарство. Однажды по пути с работы поймала себя на мысли, что торопится домой, что скучает и волнуется за него. Такого не было даже, когда она ухаживала за умирающей мамой. Там была мать, а здесь, считай, ее «дитя».

Жизнь девушки обрела смысл.                                                                   

Наступил новый 2001 год…                                                                  

                                                                    

Ретроспектива. 1986 год, Ленинград.                                      

Рассказывает Валентина Кораблева:

«В воскресенье возвращалась я из деревни от мамы. Почти у самого Ленинграда автобус сломался, уже поворот на Гатчину проехали. Духотища, июль в тот год тепла не жалел, недели две – ни дождинки. Все пассажиры вывалились из икаруса. Солнце - высоко, на полдень повернуло. Стояли мы на открытом месте – ни тенёчка, ни ветринки. От шоссе, как от банной каменки, полыхало. Асфальт проминался под каблуками. Мне сделалось худо…

Уже второй год пошел, как я стала задыхаться. После гибели Алексея что-то надломилось во мне, а раньше-то ведь и устали не знала. Уж на что работа на стройке ломовая, а все вприпрыжку бывало, с песнями…

Впервые это случилось в морге, в помещении для прощания. Алешка лежал, как живой. Лицо у него не пострадало... Подошла я к гробу, хотела поправить кружевную накидку в ногах. Вдруг грудь, будто о том, как надо дышать, «забыла». Открыла я рот, вздохнуть хочу, а не могу. Наверное, в зале слишком много было цветов. Танька перепугалась, рассказывала, что посинела я, глаза выпучила. Мычу, мол, непонятно что. В тот раз все быстро прошло, стоило только вывести меня на воздух, но удушье все чаще и чаще возвращалось…

Стоим, значит, на шоссе, потом истекаем, а у меня в груди заложило. Шагнула я по обочине вперед, от людей, где воздуху больше и отвернулась от дороги...

Слышу, тормоза завизжали. Оглянулась, а там - большущая крытая синим фура. Лязгнула она  нутром железным и встала. Светловолосый богатырь распахнул дверцу с моей стороны.

Как в кино...

- Садись, красавица.

Улыбнулся широко, в уголках глаз – морщинки смеются. Видать, понял, что боязно мне в машину к незнакомому мужику садиться:

– До метро, с ветерком! Что ты белым днем, красавица, да на въезде в город трусишь? Залезай, не тушуйся!

Колебалась я недолго, шагнула на подножку – была не была! Он мне руку протянул. Ладонь горячая, сильная. Не успела я глазом моргнуть, уже в кабине сижу, высоко над землей.

Парень представился:

- Евгений Матвеевич Еланский, можно просто Женя. Сын собственных родителей, родился по собственному желанию.

 Лицо круглое, курносое, в глазах чертики пляшут.

- Валентина, - назвалась я, а сама за сумку, на всякий случай, держусь.

Как только тронулись, сразу посвежело…»

Сквозь открытую форточку кабины лёгкий ветерок ласкал разгоряченное лицо женщины. Мотор пел о дальних дорогах. Пригожий водитель хохотал над  собственными  шуточками и был похож на  вихрастого деревенского мальчишку. Сильные загорелые руки уверенно крутили «баранку». Валентина поймала себя на мысли о том, как крепко могут обнимать эти руки.

«Другим принцы встречаются, а мне попался русский Ваня из сказки», подумала женщина, и весело, беззаботно рассмеялась.

Она с удивлением почувствовала, что дышит совершенно свободно. Начавшийся было от жары приступ астмы прошел сам собой. На душе впервые после похорон мужа стало легко… 

                                                                     

* * *                                                                       

Евгений приехал в Ленинград сразу после армии. Его дядя, отцов брат, как называла деверя мама, работал механиком гаража. Он и пристроил племянника в автоколонну. Пока на междугородние рейсы. А потом, глядишь, и за границу пустят.

 Евгений шоферил и в колхозе, до армии. И все два года службы провел за баранкой грузовика. Так что дело было знакомое. Жил пока что у дяди Славы, в проходной комнате, за шкафом. Но дома, считай, и не бывал. Все – в рейсах.

Танька никогда в жизни не видела такого большого и шумного мужчину. Самый настоящий великан. Громогласный, непоседливый. Он ввалился в их с мамой квартирку с крошечной кухней, как слон в посудную лавку. Все время  что-то задевал, ронял, разбивал…

Дядя Женя был полной противоположностью тихого, незаметного папы. Лицо налитое, нос картошкой, губы толстые, красные. О таких говорят: «мордастый». Зубы крупные, белые. Улыбка – во весь рот, если смеялся, в серванте бокалы звенели. Глаза синие, выпуклые и, как ей казалось, наглые. Он сразу заполнил собой весь дом. Отобрал у Таньки ее тихое уединение и покой, которые она так любила.

И маму отобрал...

Танька видела, какими глазами мама на него смотрела. Замечала, что та взялась подкрашивать глаза и губы, чего не делала уже давно, даже когда еще был папа жив. Теперь Танька уже не сидела с мамочкой по вечерам, обнявшись, у телевизора. Они перестали вместе смотреть любимую Танькину передачу «В мире животных». Мама теперь не интересовалась Танькиными  оценками, о чем-то задумывалась, отвечала невпопад. На ее, ставших вдруг яркими губах, играла загадочная улыбка.

Когда дядя Женя возвращался из рейса, мама, крутнувшись перед зеркалом, торопливо совала Таньке рубль на кино и выпроваживала из дома.

Танька теперь сидела с соседом Витькой Утемишевым на лавочке допоздна, слушала его рассказы о футболе и тоскливо смотрела на тёмные слепые окна их квартиры, которые ещё совсем недавно  ярко горели по вечерам.

Танька чувствовала себя лишней. Зато после его отъезда в доме наступала долгожданная тишина. Правда, когда мама, стараясь разрушить растущую между ними «стену», пыталась приласкать дочь, Таньке становилось неприятно...

 

Глава 6                         

Начало 2001 года, Санкт-Петербург.

Праздник встретили вдвоем. На двенадцатом ударе курантов чокнулись «Спрайтом», посмотрели немножко праздничный концерт. Без четверти час, несмотря на его протесты, Таня выключила телевизор. Режим нарушать нельзя.

 Он сам теперь управлялся с судном, помогал переворачивать себя, когда Таня обмывала его большое, исхудавшее за время болезни тело или перестилала постель. Теперь, когда он начал поправляться, стал стыдиться девушки. А Таня – ну ни капельки. Человек болен,  не может обслуживать себя сам, значит, надо помогать. Чего тут стыдиться?!

Труднее всего было научиться его брить. Первое время не обходилось без порезов.

Таня выпросила у Екатерины Максимовны, пожилой больничной сестры-хозяйки,  машинку и подстригла его отросшие, свалявшиеся от подушки, желтоватые, как спелая пшеница, волосы. Когда заметила пробивающуюся на темени и висках седину, её сердечко сжалось.

Половину ночи, стараясь, чтобы он не слышал, Таня проплакала в подушку…                                                                   

Ретроспектива. 1941 – 1986гг, Львов – Псковщина.

Магде Николаевне Евгений глянулся сразу же. Она не любила Алексея, хотя дочери об этом ни разу даже вида не показала, не то чтобы высказать на словах. Раз выбрала – живи!

Самостоятельная сама, Магда Николаевна презирала слабость характера, особенно у мужчин. В Западной Украине мужа уважают, зовут хозяином, «чоловиком». Он и добытчик, и заступник, и судья... В их краях к мужу и отцу обращаются на «вы» и, сохрани Господи, пойти против их воли...

А что Алешка? Тряпка, а не мужик был, Царствие ему небесное. Вот Евгений – это да! Хозяин! Валентина за ним как за каменной стеной будет, ежели, конечно, Бог даст, сойдутся. Тэтянку, глядишь, вырастят, на ноги поставят. И сама, Валентина,  с таким мужиком не забалует. От такого разве загуляешь?

Магда Николаевна любила по вечерам, когда все дела по хозяйству переделаны, посидеть у окошка. Сегодня дождь льёт целый день напролёт, на улице – ни души. Ветер гнёт в палисаднике сбросившие листву кусты сирени. Заасфальтированная два года назад дорога, вдоль которой тянулась деревня, тускло блестит в падающем из окна свете. По этой самой дороге, в ту пору ещё булыжной, везла на подводе едва живую от горя, голода и страха Магду сердобольная баба-колхозница в далёком сорок первом.

 

* * *

Магда Гриценко восемнадцатилетней девчонкой бежала вместе с отступающими разрозненными остатками Советской армии от накатывающейся на страну беды.

Ее отец возглавлял районное отделение НКВД во Львове. В середине июня сорок первого, исполняя приказ, майор Госбезопасности Николай Станиславович Гриценко перешел на нелегальное положение и переселился в Ивано-Франковск. Но жену с дочкой аккупации не оставил, отправил в Россию. Семье чекиста находиться на оккупированной врагом территории было опасно.

В Ленинграде жила старшая сестра отца, тетка Магды. К ней и поехали. 

Но не учел чекист, что бросит Гитлер свои элитные части, группу армий «Север» именно на ленинградское направление. И догнал фронт мать и дочь Гриценко. Уже на восемнадцатый день войны немцы заняли Псков.

О том, сколько пришлось помыкать горюшка женщинам, пока они добралась до железнодорожного узла Дно, надо писать отдельную книгу. 

На станции эшелон с беженцами попал под бомбежку, и маму убило осколком. Восемнадцатилетняя девушка осталась одна-одинешенька. Мать зарыли в чужую землю, жив ли отец, она не ведала. Денег не было, хлеб кончился, по-русски Магда говорила плохо. 

Она сидела в переполненном здании железнодорожного вокзала и не знала, где сегодня будет спать и удастся ли завтра поесть. В зал ожидания сквозь выбитые окна хлестало дождем. Но люди радовались непогоде: тучи закрыли небо, значит, сегодня не будут бомбить. 

На рассвете Магда, едва ли не на коленях, на своем польско-украинско-русском упросила бабу-колхозницу, запрягавшую в телегу чуть живого конягу, взять ее с собой. Девушка понимала, что, хоть и бедно в деревне, но с голоду там не околееешь.

Добрые люди приютили девчонку-беженку, пожалели, но уже через неделю затарахтели по проселкам мотоциклы с немецкими автоматчиками, и она убежала в лес, надеясь найти партизан. 

Девушка боялась, что выдадут местные пришлую, нерусскую. Жили и здесь, в России, обиженные на власть люди. Были и те, кто с нетерпением ожидал прихода немцев. Ловила Магда на себе косые взгляды псковских мужичков.

 Бог миловал, в шпионаже девушку не заподозрили, не расстреляли по военному-то времени да по дурости людской, оставили в отряде. Варила еду, стирала, ухаживала за ранеными.   

И никто не знает, что было бы с Магдой, доберись она чудом до Ленинграда. Успела бы прописаться на теткиной жилплощади до начала блокады города и получить хлебные карточки, на которые даже коренным ленинградским иждивенцам выдавали всего по сто пятьдесят граммов замешанного на мякине хлеба? Скорее всего, пропала бы девчонка, как и случилось с ее теткой. Свалилась бы где-нибудь, потеряв силы от голода, или замерзла в нетопленной каменной коробке страшной зимой сорок первого.

После отступления немцев Магда возвращаться домой не решилась и осталась жить на Псковщине. Заняла брошенную избу в деревне Нинково, подлатала крышу и стала работать на ферме дояркой.

Познала Магда и короткое бабье счастье. Влюбилась она без памяти в присланного из города агронома. Вернулся с фронта выпускник Ленинградской сельскохозяйственной академии бравый гвардии старшина Олег Харитонов с пустым, подоткнутым за командирский ремень правым рукавом гимнастерки. И знала Магда, что женат был Олежка, знала, что супруга его учительствовала в Ленинграде, а не устояла перед смоляными усами и медальным звоном на груди полного кавалера Ордена Славы. Растопил он ледяную корку, сковавшую девичье сердце.

Когда Магда призналась милому, что беременна, Олег поклялся развестись с супругой и жениться на ней.

Но, может, и хорошо, что не сложилось у них. 

Осенью пятьдесят третьего, а у Магды уже живот видно было, арестовали агронома. Морозы в тот год ударили рано, а снег на поля все никак не ложился. Сковало засеянную сырую пашню, озимые вымерзли. А летом жара яровые подпалила. Райком погода не интересовала. Спрашивали за цифры: сколько гектаров зяби вспахали, какую площадь засеяли, сколько центнеров зерна собрали?..

Колхоз не выполнил задание по сдаче хлеба государству. Крайним «назначили» агронома. И сгинул калека-фронтовик, превратился вместе со своими орденами в лагерную пыль, как тогда говорили. Времечко было непростое...

Дочь Вальку Магда Николаевна таки вырастила. Нажует, бывало, хлебного мякиша в тряпочку, прикрутит узлом к палочке, чтобы ребенок не подавился, - и в рот, вместо соски. А Вальку веревочкой за спинку - к койке, чтобы не свалилась с кровати, не уползла по ледяному полу к входной двери да не замерзла. А вечером с дойки стакан молочка краденого в грелке приносила. Возвращалась в избу, чуть живая от усталости, а там Валька, мокрая и обкаканная, орала благим матом и ручонки к ней тянула…

И, ничего ведь, подняла на ноги дивчину. Да еще такую гарную!

А как было нелегко! Грызла, бывало, подушку по ночам, в голос выла Магда, а на людях - веселая. Нога под ней плясала. Шуточки да прибауточки все. Помочь кому, завсегда! От работы не бегала. Дом-пятистенок в два этажа и дворовые постройки осилила. Три года мужиков-строителей самогоном поила. Зато есть, что дочке оставить.

- А сейчас что не жить? – ворчала, бродя по пустому гулкому дому, старая женщина. - Работают от звонка до звонка, зарплату им платят, крыша над головой, отопление, туалет теплый, ванна, телефон, телевизор... Собрались, в кино пошли в выходной, в театр... А Лешка нет, чтобы жить и радоваться, жену-красавицу холить, да дочь растить, вино пуще семьи полюбил и издох, как собака... Да разве же это мужик? Прости меня, Господи, душу грешную! – сокрушалась обрусевшая Магда Николаевна. - Нет, Евгений Алексею сто очков вперед даст. Только бы у них все сладилось!

 

Глава 7                    

Начало 2001 года, Санкт-Петербург.

… Половину ночи, стараясь, чтобы он не слышал, Таня проплакала в подушку. Но это были не слезы обиженной на мир девчушки, прозванной во дворе зассыхой, а позже, в школе, идиоткой; не злые слезы, рождённые желанием покарать ненавистного отчима. Сейчас Таня рыдала, жалея  попавшего в беду человека. Она думала не о себе. Это были слезы сострадания.

Тане захотелось вдруг рассказать прямо сейчас, среди ночи, кому-нибудь о том, какая она дура. Будто нашалила, была за это поставлена в угол, и там, стоя лицом к стене, вдруг осознала, что наказали ее не со зла, а за дело, что именно, она, Таня, неправа. Ей захотелось повиниться, сказать, что «больше не будет». Она попыталась вспомнить хоть одну молитву из тех, что учила ее когда-то бабушка, но так и не смогла, и, тогда, своими словами рассказала Боженьке все-все, ни капельки не утаив.

После этой детской неумелой молитвы и очистивших душу слез, она заснула, свернувшись калачиком, с ладошками под щекой и улыбкой на зареванном лице, умиротворенная, как умела спать лишь в раннем детстве, давным-давно, когда были еще живы папа Леша, бабушка Магда и мама Валя. Когда не надо было быть сильной. Когда каждый наступающий день сулил счастье.

Проснулась Татьяна взрослой…

                                                         

Ретроспектива. 1986 год, Ленинград.

Если бы Таньку спросили, кого она больше всего любит, она не задумалась бы ни на секунду. Больше всего, конечно, - папу, но его с ними не было. А, значит, бабушку, маму и животных, перечислила бы девочка. Именно в такой последовательности. Ну, еще – Витьку и Соню. После того, как Соня поступила в музыкальную школу, они встречались редко и лишь изредка перезванивались. А Витька?.. Нет, тут не любовь.

Витька всегда был для Тани «подружкой». Ему можно было рассказать все-всё, как на духу. Он прибегал по первому зову, внимательно выслушивал то, что, перескакивая с пятого на десятое, выплескивала на него девочка, долго морщил лоб, жевал губами, а потом лениво бурчал что-то вроде «а вчера киевское «Динамо» продуло товарищеский матч с московским «Спартаком» на своем поле. Ноль – три, представляешь?» И этого было достаточно. Танька, которая дичилась девчонок, должна была выговориться хоть перед кем-то. Мама, конечно, - мама. Но не все же можно рассказать маме...

Танька догадывалась, что Витя претендует на большее, чем товарищеские отношения. Он даже пару раз пытался с Танькой объясниться. Но она уводила разговор в сторону, давая понять мальчику, что эта тема ей неприятна. Да, Витька был самым лучшим из знакомых мальчишек. Да, с ним можно было говорить обо всем на свете. Но он был таким здоровым, румяным, спортивным… Трудно было даже представить, что можно  его пожалеть, успокоить, утешить, погладить по головке. Вот если бы он был такой, как папа Леша!

Нет, если бы Таньку спросили, кого она любит сильнее всего? Она  бы ответила только так: бабушку, маму и животных.

Бабушка жила далеко. Ее можно было повидать только летом, да разве еще на Новый год, когда она приезжала погостить к ним на недельку. Маму у нее отнял дядя Женя.

Оставались животные.

Она всю жизнь мечтала о том, что заведёт собаку. Но сначала Танька была маленькая, потом, когда подросла, мама сказала, что дома и так тесно, что собака будет грызть  мебель, и что от животных - глисты.  Мама иногда – глупая как ребёнок. Мебель, глисты – разве это имеет хоть какое-то значение, если с тобой рядом будет друг: преданный, весёлый и всё понимающий.

А потом, когда они стали жить в квартире, сначала втроем, потом, когда папа умер, с мамой, – еще до дяди Жени – мамуля заболела бронхиальной астмой. От одного вида собак и кошек она начинала  чихать и задыхаться.

Хорошо хоть дядя Сережа, сосед сверху, разрешал Таньке иногда погулять с Чарли. Тот – чистокровный ирландский сеттер, рыжий как огонь. Вежливый, всегда Таньке первым лапу протягивает и лижет тёплым влажным языком, если она к нему наклонится. Но грязными лапами на грудь не лезет. И отряхивается после дождя всегда на улице, у подъезда.

Чарли любит играть. Только отбирать у него палочку надо осторожно. Он хитрый, зубами перехватывает по палке до руки и может прикусить пальцы. И замахиваться перед броском нельзя. Зачем куда-то бежать сломя голову, если можно подпрыгнуть и цапнуть Таньку за локоть. Не сильно, чтобы только отпустила. И добыча сразу же падала вниз, прямо в рыжую хитрую пасть. Чарли припадал на передние лапы, задирал зад и начинал рычать, с виду грозно, но понарошку:

«Попробуй, отними!».

Иногда Чарли заигрывался. Он же Таньку считал такой же собакой, как и сам, только другой породы. Если на глазах девочки от такой забавы выступали слёзы, Чарли скулил и просил  прощения. Смотрел виновато и лизал руки.

Кошек и ворон Чарли, как и все собаки, не любил, но далеко за ними не гонялся. Шугал – и возвращался к Таньке. Улыбался довольный:

«Ай, какой я молодец! Похвали».  

Когда у дяди Сережи болела спина, или он собирался ложиться в больницу, то просил Таньку погулять с Чарли, покормить его. Она никогда не отказывалась.

 Три года назад Сергей Сергеевич Родин похоронил жену.

- Раиса умерла и будто забрала меня с собой, одна оболочка моя здесь, на этом свете, осталась. Рак все соки из Раечки высосал, по женской части она хворала, - жаловался дядя Сережа.

Детей у них с тетей Раей не было, и в Таньке Сергей Сергеевич души не чаял.

Пока мама не слегла совсем, Танька частенько забегала помочь соседу. Полы помыть, подстричь  машинкой «наголо», как он любил, купить чего, в магазин все равно идет.

Дядя Сережа Таньку внучкой звал.

- Выйдешь замуж, - говорил, квартиру на тебя перепишу, а сам - в дом престарелых. За Чарли я не боюсь, ты его не обидишь. И ко мне забежишь когда, проведаешь старика…

Жалко его: один, слабый…

С Чарли, конечно, весело, но так хотелось бы – свою собаку. Лежала бы она рядом на коврике и дышала…

Эх, если бы не мамина астма! Хотя, теперь, когда дядя Женя с ними живёт...

Идея родилась, как и всегда, у Витьки Утемишева. Сорвал он где-то на столбе объявление с фотографией «потеряшки», грустной, похожей на лисичку дворняжки по кличке «Лизка». В объявлении и телефон приюта для бездомных животных  был указан. Совсем недалеко, минут сорок пять от дома, и всего с одной пересадкой. Танька теперь проводила в собачьем приюте все выходные. Убирала вольеры, кормила брошенных и потерявших хозяев собачек, выгуливала их на пустыре.

 Жить стало интересно.

 Скорее бы школу закончить! Танька для себя уже давно решила, что пойдет учиться в Ленинградский ветеринарный институт. И даже ходила туда на день открытых дверей.

Но если бы Таньку спросили, кого она больше всего не любит, она бы ответила однозначно:

«Дядю Женю».

Когда он возвращался из рейса, Танька старалась дома по возможности бывать поменьше. Если по пути со школы она видела припаркованную на их улице большую синюю машину, настроение сразу портилось. Его возвращение всегда было неожиданным. Танька не успевала себя подготовить, хотя по поведению мамы, по тому, как она оживлялась, как чаще хваталась за ингалятор, знала – скоро приедет.

Он всегда сидел за кухонным столом, на «своем месте», в углу у холодильника, большой, распаренный после ванны, и, казалось, занимал все помещение кухни. Его огромные, корявые руки хватали попеременно то ломоть хлеба, то вилку, то рюмку. Красногубый сальный рот жевал, глотал, крякал, морщился, выплёвывал слова и сыто рыгал. Мама сидела на краешке табуретки в чистом фартуке, подперев щеку ладошкой, и во все глаза смотрела только на него. Когда Танька заглядывала в кухню поздороваться, она была вежливой девочкой, мама притворно-удивленно всплескивала ладошками:

- Ой, Танюшка пришла! Обедать будешь? – будто не знала, что у Таньки сегодня было шесть уроков, и что она взяла с собой в школу лишь два бутерброда и яблоко. А когда Танька отказывалась:

- Нет, спасибо, я у Сони пообедала, - сразу замолкала и садилась на место, чтобы опять смотреть на своего Женечку.

Смотреть-то смотрела, но и не забывала вовремя подать ему новое блюдо, подкладывать, подливать, убирать грязную посуду и подтирать пролитое.

И стол, и табуретки, и шкафчики кухонные, и мойку – все мастерил папа. И доски разделочные, которыми была увешана стена, вырезал и развешивал папа. А теперь тут сидел этот… жрал и рыгал.

А ночью сквозь «картонную» стенку Танька слышала жалобные мамины стоны.

- Зачем он ее мучает? – сквозь всхлипы шептала девочка. – Такой большой. Ей же больно! У нее астма.

И ничего не помогало заснуть: ни подушка, положенная на голову, ни счет до тысячи, ни попытка представить перед глазами прыгающих один за другим через плетень белых баранов. Танька вставала по утрам вялая, с больной головой, и на уроках ничего не понимала. И все время на глаза накатывались слезы…

Однажды, когда Танька в очередной раз увидела припаркованную во дворе фуру, ей вдруг безумно захотелось поджечь машину или проколоть колеса.

Если по-честному, то Таньку он не обижал. Возвращаясь из рейса, интересовался школьными оценками, иногда привозил из поездки какой-нибудь сувенир, чаще тарелочку или резную поделку с гербом города, куда возил груз. Танька вежливо благодарила, уходила к себе и швыряла «побрякушки» в картонную коробку из-под обуви. Она ненавидела эти подарки и мечтала о том, как когда-нибудь вывалит содержимое коробки в смердящий люк мусоропровода, и как его подарки будут долго греметь о стенки шахты.

«Зачем он маме нужен, разве нам с ней вдвоем плохо?» - недоумевала Танька.  

Иногда, бессонными ночами, Танька думала о том, как хорошо было, если бы он разбился в аварии насмерть. Конечно, они бы с мамой его похоронили. И даже, наверное, поплакали... По крайней мере, мама. Но зато потом жили бы вдвоём, и никого им больше не нужно. Если только собаку, когда мама поправится...

 

Глава 8                     

Начало 2001 года, Санкт-Петербург.

… Проснулась Татьяна взрослой.

Сегодня сразу после обхода, решила она, надо  поговорить с заведующим отделением. Может быть, Магомед Файзуллаевич найдёт время и осмотрит Евгения на дому? Нужно обязательно посоветоваться, можно ли уже ему вставать, не рано ли? Он категорически отказался от инвалидного кресла, и тогда Татьяна  принесла из отделения костыли. Он подогнал их по росту, обернул верхушки поролоном и обмотал бинтом для удобства. Костыли стояли в изголовье кровати наготове, и Евгений каждый день пытал  Татьяну, когда же можно будет их опробовать и начать «гулять»? 

Завтра она выходная, и надо съездить в СОБЕС, оформить Евгению пенсию по инвалидности. Не забыть бы после работы просмотреть собранные справки. Из денег, вырученных за проданный бабушкин дом, Татьяна раздала долги, остальное ушло на лекарства. Уже несколько месяцев они жили вдвоем на её малюсенькую зарплату. Пенсия будет как нельзя кстати. И тем не менее Татьяна верила, что все будет хорошо…                                                                  

                                    

Ретроспектива. Февраль 1990года, Ленинград.

В канун Нового года бабушка Магда, как и обещала, приехала. От неё вкусно пахло  овчинным полушубком и старым деревянным домом. Морщинок в уголках глаз и вокруг губ прибыло. Бабуля как бы подсохла и будто даже стала ниже ростом.

Она привезла с собой земляничного варенья, по большой трехлитровой банке своих «фирменных»  солёных огурцов и ядреных, с чесноком и укропом, маленьких, один к одному, рыжиков. Достала из корзины завернутый в холстину шмат сала и мешочек вяленых снетков.

- Ой, рыбка! – бросилась целовать бабулю Танька.

- Ваня Олюшкин, сынок соседский, все лето на Чудском с артелью рыбачил, - засветилась лицом Магда Николаевна, довольная тем, что угодила внучке.

Целых три дня Танька была счастлива. Во-первых, каникулы. Во-вторых, приехала бабушка. Была и третья причина – Новый год. А, главное, дядя Женя задерживался в рейсе. И можно было, как и раньше, прямо со сна, растрепой, в трусиках и маячке бегать по всей квартире; заскочив на кухню, чмокнуть суетившуюся у плиты бабушку в морщинистую бледную щечку; выхватить из-под наброшенного на противень холстинки пирожок.  Горячий - с пылу с жару!

А сколько дел нужно ещё успеть переделать до Нового года! Выбрать на базаре пушистую ёлочку. Установить ее. Нарядить. Развесить на колючих, пахнувших лесом лапах разноцветные гирлянды. Поставить под елку важного, с белой бородой до земли и посохом в руке, Деда Мороза из папье-маше. И постелить сделанный из ваты коврик, на котором раньше утром Танька обязательно находила подарки от папы и мамы.

Маленькая Танька, едва пробудившись, бежала, бывало, вприпрыжку к ёлке, хватала обвязанные  атласными ленточками пакеты, чмокала в колючую щеку папу, и неслась к себе рассматривать гостинцы. На бегу она вспоминала о маме и опять мчалась в большую комнату, чтобы расцеловать ее в обе щеки. Танька притворялась, будто не знает, что Деда Мороза на самом деле нет. Что он - ненастоящий…

 

* * *

Дядя Женя приехал - успел-таки! – прямо к столу. Ввалился в прихожую усталый, глаза красные. За столом, обычно оживленный, был хмур, ел без аппетита и ругал почём зря кавказцев. Он и так-то их недолюбливал, а в эту поездку сцепился с ними на трассе.

- Все рынки под себя подгребли, в ларек зайдешь – «азер» сидит или «даг» из-за прилавка лыбится, - Евгений играл желваками. – Колонной тащатся, по десять-двенадцать машин. Ползут еле-еле, фрукты у них, ядрён-батон. На обгон пойдешь, левым поворотником мигает, гнида! – вилка звонко брякнула о тарелку. – Остановились на ночь у поста ГАИ, подхожу:

 «Чего не пропускаете, - спрашиваю? - Вы с грузом, а я пустой, на праздник к бабе спешу». 

Дядя Женя одним глотком осушил рюмку, выдохнув воздух, скривился и занюхал хлебной горбушкой:

 -  «Тебе, что, дорогой, дороги мало?» - скалится, падло...  Дать бы по сопатке, так ведь налетят как осы. Они не  мы, русские… Они друг за друга - горой.

- Женя, сынок, плюнь! - бабушка Магда положила свою высохшую, усыпанную  пигментными пятнами лапку на окаменевший кулачище зятя. – Они - люди приезжие, чужие нам. И говор ихний мы не разумеем, и живут они не по нашему обычаю. Я так думаю: не от хорошей жизни они на чужую сторонку за куском хлеба подались. Оттого и злятся порой. Да что там о чужих говорить, родные и то, бывает, волком друг на друга смотрят. Вот и наши, львовские, тоже… Ох-хо-хо! Мой  папаша, Николай Станиславович, в органах служил, я рассказывала. А мамин брат, Григорий, добровольцем пошел воевать за немцев. Его внучки, Поля с Галой, так и живут на Украине. Я уж по-старому - сейчас говорят «в Украине». Письмо вот прислали… Пишут, вы, мол, баба Магда – русская. У нас, всех кто старше тебя, на «вы» величают. Бывало, идет по шляху кто взрослый, мы, девчата, непременно должны в пояс поклониться. А парни, парубки, по-нашему, – шапки снять. Так уж заведено… Да… русская, вы, говорят. Москалька!.. А кака ж я русская?! Родилась я в Украине, - тьфу, язык сломаешь. - Батька мой – чистокровный хохол, матушка – тоже тамошняя. Вот, скопировали мне похоронку Григория, почитать, значит, прислали. Пишут, принес дядько незнакомый. Считай, спустя пол-века как война закончила. Сейчас отыщу, - бабушка, подрагивая головой, выбралась из-за стола и вскоре вернулась со сложенным вчетверо листом  бумаги в руках. Водрузив на нос очки, зачитала:

«… извещаем… Ваш дед…», - это их, Полинки с Галой дед, а мне, стало быть, дядя по матушке. – «… Грановский Григорий Григорьевич, в июле 1944-го года геройски погиб при защите города Броды. Чотовый СС Грановский...», - это так по-западенски фельдфебеля называют.  «... Грановский за проявленное мужество при защите незалежности Украины навечно занесен в списки 14-ой стрелецкой дивизии зброи СС "Галичина".

Бабушка сняла очки.

- И папаша мой сгинул под Бродами в июле сорок четвертого. И тоже - за Украину. Живота за батьковщину не пожалели. И тот и другой патриоты, получается. Так-то!.. С детства они дружили, Микола и Григорий, мальчишками коней пасли да по соседским бахчам озоровали. Может, в один день Богу душу отдали, кто знает...

 Всех жалею. Тэтянка, знать, в меня уродилась. Ты вот, Валентина, и дочь мне родная, а не така…

Бабушка помолчала, сокрушаясь о былом, потом окинула  всех строгим взглядом и добавила:

- Мне до весны, чую, не дожить… Болячка ко мне прицепилась. Давно уже… я вам не говорила просто… Повидать вас, попрощаться приехала… И вот вам мой материнский наказ, - она опять обвела всех домашних глазами. – Валентина, дочька, и ты, Евгений, любите друг друга и берегите. Тэтянку не обижайте. Её обидой зараз убить можно. Она другая!.. Раз уж так вышло, Алексей помер и сошлись вы… - бабушка промокнула глаза платочком, - живите… Слышишь, Валентина, ты норов свой придержи.  Вот, значит, вам мой материнский наказ… - еще раз повторила Магда Николаевна.

За столом молчали. Все были ошеломлены вестью о бабушкиной болезни.

А в конце февраля 1990 года бабушка Магда умерла, как и обещала…

 

Глава 9                       

Начало 2001 года, Санкт-Петербург.

… И тем не менее Татьяна верила, что все будет хорошо.

Времечко между тем летело. К февралю Татьяна оформила Евгению пенсию. Денег насчитали немного, но и эти крохи помогли залатать дыру в семейном бюджете.

Татьяна высидела очередь у кабинета начальника жилконторы и договорилась о поэтапном погашении долга. Татьяна не платила квартплату уже полгода и страшно боялась, что ее вызовут в суд и будут грозить выселением. К ее удивлению, в ЖЭКе никто не угрожал, не кричал и не топал ногами. Оказывается, задолжавших квартиросъемщиков было немало. Люди  с трудом отходили от шока, вызванного перестройкой. Многие семьи до сих пор перебивались с хлеба на квас.

Магомед Файзуллаевич в очередной раз осмотрел Евгения и остался доволен. Зав. Хирург долго щупал ноги больного, стучал резиновым молоточком по суставам и даже колол иголкой, то и дело спрашивая:

- Болно?

Таня давно уже привыкла к кавказскому акценту заведующего, но каждый раз с трудом удерживалась от улыбки.

Хирург светил Евгению в глаза маленьким фонариком, заставлял скалиться, высовывать язык и трогать указательным пальцем кончик носа.

- Все хорошо, - сказал он Татьяне, намыливая руки. – Вставайте и потихоньку начинайте ходить. По шажочку! Только осторожно… - он строго посмотрел на Татьяну и вдруг улыбнулся. – Да вы, Кораблева, и без меня все знаете.

- Вы – маладэц! – похвалил он Татьяну, выходя на лестничную площадку.

Последнее время Татьяна просыпалась с улыбкой…                                                                       

Ретроспектива. Декабрь 1990 года – Ленинград.

Когда Евгения Матвеевича - Танька к нему теперь так обращалась - посадили в тюрьму, подходил к концу нелегкий для семьи Кораблевых год, год смерти бабушки Магды.

 Осенью, на выходные, Танька вместе с мамой съездили в деревню, выкрасили папину оградку, подправили осевшую могилку бабушки, положили на холмик свежие  цветы и посидели на новенькой, недавно вкопанной соседским сыном Иваном, скамеечке. Тем самым Ваней Олюшкиным, приславшим с бабушкой на Новый год солёненьких снетков. В Нинково бабушку Магду любили. Хоронили всей немногочисленной теперь деревней. Гроб и крест сладили, считай, бесплатно. Бутылку взяли, помянуть соседку. Могилу вырыли «за так». В городе похороны обошлись бы в копеечку.

Евгений часто поминал Магду Николаевну добрым словом. Рассказывал и о своих, живущих на Белгородчине.

- Летом возьму отпуск, и махнем домой, - мечтал он. – Ты, Танюха, в степи никогда не ночевала?..

Интересно, как это она могла в степи ночевать, если эту самую степь и видела только на картинке в учебнике географии. Если она дальше бабушкиной псковской деревни и не бывала нигде.

 – Не видала ты тогда красоты настоящей, Танюха. Вот Магда Николаевна меня понимала, она сама с Украины, в степи, можно сказать, родилась…

Скажут тоже: «в степи родилась». Бабушка во Львове родилась.

- Да, Магда Николаевна бы поняла… Косили мы с батей и братовьями далеко, за балкой. У нас в авагусте вмиг темнеет, не то, что здесь. Вот только что светло было – и сразу ночь, как в яму провалился. Только звезды мигают. Знаешь, Танюха, какие у нас звезды?! Нет, не знаешь! Как блюдца!  Таких нигде больше нет... А от запаха травы пьянеешь, будто кружку бражки хватанул. И кузнечики стрекочут…

Евгений долго молчал, вспоминая родину.

- Надо - домой, - вздохнул он. Тесно мне  в городе, душно. Только на трассе и дышу полной грудью, когда горизонт от машины убегает… Уезжал, вроде ненадолго. Деньжат на дом скоплю, думал, и вернусь. А все что-то никак. Поначалу «лохматку» дали – больше чинил, чем ездил. Потом «дурака свалял»: левый груз взялся везти. Хотел по легкому деньгу срубить. Вот и расплачиваюсь третий год за тот калым… Зато приеду и с хозяйкой, и с дочкой зараз, - улыбнулся Евгений. - Валентина, я серьезно говорю. Летом съездим в отпуск, познакомлю вас со своими, а как Танюха школу окончит, уедем насовсем.

«Вот еще, - думала Танька. - Пускай мама едет, если не может жить без своего Женечки, а мне и здесь неплохо. Поступлю в Ветеринарный институт, заведу, наконец, собаку, большую и лохматую. Буду ездить к папе и бабушке на кладбище. И замуж выйду… за кого-нибудь».

Валентина, отвернувшись, шмыгала носом…

А вскоре стало не до поездки.

В день его тридцатилетия мама затеяла стол. Пусть, мол, ему будет приятно. Посидит с друзьями по-человечески…

Вечерком послала Валентина отчима с падчерицей на рынок.

- Огурчиков, помидорчиков по два кило возьмите и зелени свеженькой. Тань, ты выбирай сама, а то он что первое увидит, то и возьмет. Да хлеба, хлеба, не забудьте, две буханки...

«Мама совсем запарилась, - вздохнула про себя Танька. - Подумаешь, юбилей! Посижу за столом с полчасика и убегу к Витьке, - решила она».

Овощи купили, а про хлеб конечно же забыли. Танька помчалась в булочную на угол…

Гости собрались, пора за стол садиться, а именинника нет.

- Да покурить вышел. С кем-нибудь языком зацепился, не иначе, - смеялась Валентина, а на самой лица не было, Танька-то видела.

- Тань, выскочи во двор, вдруг к доминошникам подсел? Рассаживайтесь, гости дорогие, кому, где нравится. Вы, Павел Спиридонович, сюда, пожалуйста, рядом с именинником будете, - усаживала она завгара, а сама на входную дверь оглядывалась.

И сразу же, после приглашения к столу, - телефонный звонок. Валентина и про астму забыла, метнулась в прихожую, как молоденькая.

Звонили из милиции: задержали за драку на рынке…

И за каким чертом он туда вернулся?!     

                                                        

* * *

Рассказывает Евгений Еланский:

«Рождение праздновать готовились. Мужиков пригласил, тех, кто не в рейсе, завгара Павла Спиридоновича, дядюшку. Посидим, думаю, дома за столом, как белые люди… Ну, Валентина и послала на рынок с Танюхой, помидоров, огурцов, зеленюшки купить…

Я-то сам выбирать-торговаться не умею... Танюха та ходила, смотрела, щупала, приценивалась. А «азеры» на нее пялялись, «гыр-гыр», «гыр-гыр» - по-своему.  Языком цокали:

- Дэвочка у тебя, бэленький. Вай! Оставь,  погостит, да… Завтра заберёшь. А себе дын возьми, сладкий дын, медовый… И денег дадим на бутылку, да… У русских дэнег нет. Го-го-го…

Не стал я при Таньке яриться... Принесли покупки домой. Схожу, сказал Валентине, во двор, покурю, мужиков встречу. А рынок-то - вот он, рядом.

Прошел не торопясь по проходу, чтобы дрожь в руках унять. Меня, козака, унижать!..

А они, видать, меня приметили. Что, мол, вернулся, забыл чего купить?

Я дотянулся, схватил одного, самого ближнего, за ворот, и по дыням через прилавок вытащил в проход, в грязь. Пуговицы от рубахи у него так и стрельнули по сторонам. Дыни, тарелки от весов, гирьки посыпались, звякают. Притянул к себе.

-  Что, страшно? – спрашиваю.

Страшно - глазки бегают. А изо рта чесноком воняет.

- То-то, - говорю.

Вмазал ему по соплям для порядка, не сильно… Ладно, думаю, пусть живет, урод. А они уже бегут отовсюду, как тараканы. Верткие, по-своему орут что-то. Нагнулся я, поднял гирьку и к выходу пячусь. И ушел бы!.. Да поскользнулся на дыне лопнувшей. Изуродовали меня «азеры» как бог черепаху. Ну и я, пока руки еще не заломили, приложился раза три гирькой… до кого дотянулся…

 Менты местные у них «прикормлены». Забрали меня, бить, правда, не стали… Славяне, морды  рязанские.

Два дня парился в камере, кровью харкал, потом следователь молоденький вызвал. Нормально поговорили. Бланк протокола достал, я прочитал через стол одним глазом, другой заплыл: «протокол допроса обвиняемого». Ну, думаю, Женя, вместо праздничного стола попадешь ты года на три на цугундер. Правда, всего лишь год в СИЗО продержали, а потом тот же год на суде впаяли и выпустили...

 

Окончание

 


Это интересно!

Николай Довгай

Среда обитания, ироническая повесть

Марат Валеев

Кузнец и разбойник, рассказ

Наталия Уралова

Умудризмы, стихи


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования