Олег Глушкин

Термы

 

Нефтяные вышки


 

Ты исчез, Макс, и поначалу я не понимал, почему так поспешно. Я даже думал, что ты просто хотел побыть в одиночестве.  И сам сослал себя в белое безмолвие. Высокие сосны сливаются с белесоватым, заснеженным небом. Пустынный город на высокой горе не занесен на географические карты. Единственная дорога завалена сугробами. Первый автобус придет лишь в начале марта. Где-то внизу под горой ворчит незамерзающее море. Фуникулер не работает, спуски давно никто не расчищал. Дом, где ты заперся, совершенно пуст. В городе никто не живет. Вдоль тропы, ведущей к дому, стоят деревянные фигуры гномов, сейчас они похожи на снеговиков. По вечерам автоматически  загораются красные лампочки – подсветки, и язычки света на снегу показывают путь в покинутый город. На горизонте тоже видны вспышки света. Там, похожие на прикованных птиц, качалки машут методично железными крыльями. Высасывают нефть    Они как знаки нашего поражения. Места здесь отпугивающие.

В двадцатом веке здесь была база подготовки нацистских отрядов смерти. После войны эта же база стала фильтрационным лагерем. Во время войны сюда свозили для проверки тех, кто освободился из плена.  Здесь же приводили в исполнение расстрельные приговоры.  В шестидесятые годы здесь была военная база и городок засекретили. Потом базу расформировали. А здесь пытались сделать пансионат для высших воинских чинов. Он просуществовал совсем недолго. В начале перестройки  хотели воздвигнуть мемориал, но вскоре забыли про эту затею. Ведь невозможно будет в будущем внятно объяснить, за что же добивали тех, кто выжил в плену.

Когда думаешь о прошлом – полагаешь, что вытащил счастливый жребий. И одновременно мучительно думаешь о том, по праву ли он тебе достался. И вот пришла пора, и тебя испытывают на излом. Времена не выбирают. Мы ходим по кругу. Только через неделю после твоего исчезновения, я понял, что нам не сдобровать. Мы опередили время. И неужели все возвращается на прежние колеи и опять продолжается поиск врагов. Ты во время почувствовал опасность. Ты всегда опережал события.

Ты отключил телефон, и выкинул в снег пульт телевизора, радиоприемника здесь нет, единственный киоск с надписью «Пресса» заколочен перекрестьем досок. Ты похож на  страуса, сунувшего голову в песок и полагающего, что он надежно скрылся от преследователей. Песок ты заменил снегом. Это совсем безнадежно. Ты даже не представляешь, какая охота началась. Только дело случая, что они не вычислили дорогу сюда.  Надеюсь, ты живешь с комфортом, в доме есть небольшая кухня и припасы – кофе и чая может хватить на целый год, еще есть супы в пакетиках и несколько пачек печенья,  в подвале ты мог обнаружить запас французского вина и десяток пачек галет. Наследие генеральского пансионата.

Газ здесь давно отключили, а возможно никогда и не подавали – плиты на кухне стоят чистые, будто только что из магазина, но электричество, к счастью, есть, и ты запасся кипятильником. Батареи здесь тоже электрические, и во всех комнатах на пол настелены ковры. Питание в сеть подается от мини-электростанции, установленной в подвалах. Неизвестно, на сколько хватит ее энергии. Если бы  дали возможность довести до ума наше изобретение, беспокойств об электроэнергии не было бы. Спасение всего человечества – наши «Термы», мы надеялись повсюду установить их. Термы - так     в древнем Риме называли бани, впервые построенные императором Агриппой, которыми могли бесплатно пользоваться все жители. Вот и мы хотели дать самое дешевое, фактически бесплатное топливо. В римских термах циркулировал под полом и в полостях стен нагретый воздух. У нас весь секрет  заключался тоже в воздухе.  Еще в институте все это началось, когда мы в лаборатории по заданию декана исследовали прочность пластмасс, и узнали, что нефть в их истоке. Битумы, каучук, даже редкие металлы, ванадий, магний, хром молибден – все это слито в нефти – черном золоте. Какая бессмыслица, какое преступление – сжигать ее. Ты был уверен, что мы перевернем  весь этот устоявшийся и дряхлеющий мир.  Ты  хотел спасти всех и забыл о себе. Сколько раз я предупреждал тебя – никто и никогда, особенно в нашей стране, не позволит так легко решить все проблемы. Мы живем на нефтяной игле,  миру  нужны  нефть и газ, как топливо, и мы его поставляем. И все мы зависим от цены на нефть. Пресса, телевизор каждый день сообщают цену барреля, и все, даже старухи в отдаленных поселках, знают, падает она или растет. Так что, сиди и молчи. И работай без шума. Но тебе хотелось признания, славы, костры амбиций сжигали тебя. Я умолял тебя – не затевай эту публикацию. Незавершенные открытия не любят шума. Преждевременно было давать интервью, да тем более желтой прокоммунистической газетенке. Ты слишком переоценил свои силы,  думал, за тебя заступятся в столице, но ведь  капиталы власть придержащих тоже прирастают нефтью и газом…

И, несмотря на все твое бахвальство, на всю твою амбициозность, ты умеешь по-настоящему работать, все схватывать на лету, а если нужно, то сидеть ночами. Ты спокойно умножаешь в уме трехзначные числа. Говоришь: это в генах – наследие  отца математика. И хотя первым начал разработку я, мне не хватало широты и твоего размаха. Я оттолкнулся от пределов состояния атомов, от спектрального анализа, там пределы, кстати,  измеряются в термах. Так что не только римские бани были в истоке. Ты забыл про это.  Бог весть, почему в жизнь человека вторгается другой человек. Так происходит почти с каждым. Мы были связаны одной судьбой еще в институте. Еще и тогда я понимал, что стоило бы держаться подальше от тебя. Но шло время, и мы все более убеждались, что нам не прожить друг без друга. И было ради чего, ради нашего проекта можно было всем пожертвовать.  Был момент, каюсь, я хотел от всего отступиться. Если честно признаться, я испугался. Наше открытие меняло мир, да мы сохраняли нефть, все понимают, как она ценна, понимают, что запасы ее конечны. Пятьдесят лет, на большее нельзя рассчитывать. Но власть придержащие понимали и другое: на нашу жизнь хватит, есть ведь еще и неразведанные запасы, есть сланцы…А мы рискуем своей жизнью, ради чего? ответ конечно есть – ради будущего. Но каково это будущее, что ждет нашу измученную планету…Спасем нефть, не справимся  с озоновыми дырами…Ведь мы до конца не изучили, как будут влиять наши термы на состояние атмосферы…  Сомнения и сейчас не покидают меня. Ты всегда считал меня несмелым рефлексирующим, я всегда при тебе был вторым. Наверное, ради меня ты не пошел бы ни на какие жертвы. Но я ведь спасаю не только тебя, я спасаю наше детище, которое всем стало поперек глотки. Вчера меня остановил на лестнице наш ректор, взялся за мою пуговицу на пиджаке и стал крутить. В прошлом баскетболист, смотрел на меня с высоты своего роста так, будто хотел спалить своим взглядом. Сказал, что думал обо мне как о разумном и подающем надежды ученом, а оказалось, что я такой же авантюрист, как и все в нашей лаборатории. И о тебе, мол, вот она плата за доверие. Сказал, что знал твоего отца, это был совсем другой и надежный человек. И в завершении разговора сказал, что  мы с тобой не созидатели, а разрушители. Я спросил почему. Он скривил рот и пригрозил: готовьтесь к худшему. Я не нашелся, как ему ответить. У меня никогда не было доверительных контактов с нашим ректором. Ты ведь утверждал, что дружен с ним. Ты не раскусил его. Он человек старой закалки. Если потребуют, переступит через любого друга и пойдет дальше. И вот буквально через несколько часов после этой встречи, я узнал, что заготовлен приказ о твоем увольнении, формулировка – за прогул и превышение должностных полномочий. Могли бы дождаться тебя, но, видимо, такая поступила команда. Впрочем, а чего ты хотел? Мы ведь совсем недалеко ушли от тех времен, когда за опоздания на работу увольняли, а за прогул отдавали под суд. Наш новоявленный учёный Сергей Петрович вспоминает те времена, как лучшие в своей жизни. Увольняли, сажали, расстреливали, ну и что, говорит он, зато была дисциплина и зарплату всегда платили во-время.  Ты совершенно напрасно принял его в лабораторию. Он из бывших обкомовских стукачей, хотя бывших не бывает. Не исключено, что твой Сергей Петрович был специально к нам направлен. Иногда ты бываешь  очень осторожным, подозрительным, а иногда уж слишком доверчивым  

Теперь ты сидишь один в поселке у взморья, и пока дороги занесены снегом, считаешь себя в безопасности, ты забыл, что есть вертолеты, ты забыл, что в нашей области всевластен нефтяной синдикат, забыл про угрозы Айрапетова, мы живем за счет их налогов. Синдикат – государство в государстве. У них даже есть свои охранники. Да в немалом числе. Есть даже свой комитет безопасности. Они не оставят нас в покое. И никто нас не защитит. Вся наша научная братия кормится у них.

Ты теперь тоже это осознал, хотя всегда считал, что нас тормозит моя осторожность. Представляю, как ты, обнаружив запасы спиртного в старом пансионате, напиваешься в одиночку. Помню, мы всегда утверждали, что так пьют только законченные алкоголики. Возможно, ты поставил стакан перед зеркалом и говоришь сам с собой. У тебя довольно таки приятное круглое лицо, русые волосы, о таких говорят – чисто русский парень. Несколько выпуклые глаза, много морщин, но глаза не состарились. Я вижу, как загораются они почти дьявольским блеском, когда ты разворачиваешь свои чертежи и читаешь формулы, ряды латинских букв и алгебраических знаков, пока еще непонятные никому превращения. Претендент на Нобелевскую, ты забыл, что ее не  дают  посмертно. И сохранят ли чертежи в твоей семье. Ведь даже жена называет тебя «безумный Макс», а сын, владелец автозаправки, попадись ему чертежи на глаза, тотчас их уничтожит. Я слышал, как он бахвалился в компании таких же новых русских, каким он стал, о  том, как он собирается отмечать свое тридцатилетие на Канарах. Хвастался, что отослал устроителям банкета аванс – сто тысяч евро. Помнишь, мы намекнули ему, что нужны деньги. Нам всегда не хватало тех крох, которые отпускал бюджет. Он сказал, на ваши делишки - ни копейки. Возможно, ты не осторожно и ему рассказал о наших идеях. Нефть кормит и его, нефтедоллар -  вот кумир, которому он и ему подобные всегда готовы молиться. Нефтедоллар вознес  их, дал им иную жизнь.  Сын твой полагает, что достиг высот, и его жизнь зависит от нефти, в отличие от отца, занятого по его словам, несбыточными прожектами.

Его московский хозяин Айрапетов пытался купить нас, а когда понял, что это не пройдет, стал запугивать. Пучеглазый и волосатый, даже пальцы поросли черным волосом, он напоминал паука. Между собой мы так и звали его – паук. Он предложил отступного – по сто тысяч доларов и мне, и тебе. Наш отказ рассмешил его. Если бы твой сын узнал о том, как ты почти пинками выгнал олигарха из лаборатории, возможно зауважал тебя, или еще более возненавидил. У Айрапетова был дворец на взморье, туда имели доступ только избранные, он предлагал выстроить там коттеджи для нас. И когда его изгоняли, он пригрозил нам – вы еще будете валяться у меня в ногах…

Мы живем скромнее новоявленных нуворишей. И у тебя, и у меня двухкомнатные хрущевки. Гостей разместить негде. Но есть просторная лаборатория.  Помнишь, как мы устроили в ней большой пир. Тогда ты закончил расчеты и соображал еще, что никому нельзя сообщать об открытии, никому ты не сказал ничего, знал обо всем один я, и как я мог не знать, если это изначально была моя идея. Тебя распирало от гордости, и когда ты выпил несколько рюмок, тебя быстро развезло, и ты сел на своего любимого конька, начал разрушать каноны: пришло твое время, пал дарвинизм, не было ничему четкого объяснения, ты, в прошлом  исповедовавший  марксизм, стал глубоко верующим.

- Господь дал нам все изначально, чтобы мы могли существовать, как его рецепторы, мы должны выполнять его волю! – с пафосом восклицал ты.

Ты как всегда рисовался, давно ли ты объяснял, что все устроено в природе так, что развитие ее не зависит ни от кого. От сильного разряда в воде, переполненной аминокислотами, образовалась клетка, от нее другие. Верил ли ты сам в это. Конечно, со временем взгляды меняются. Если у тебя и были заблуждения, то они были искренними.

- Значит, у нас нет своей воли, - ехидно заметил Сергей Петрович.

А ты, не обращая внимания на его слова, продолжал:

- С нашей  помощью Создатель хотел оберечь землю, мы оказались слишком нерадивыми учениками, мы не используем солнечную энергию, мы не используем энергию ветра, силу приливов, мы забыли об азоте и гелии, простое, как все гениальное – получение тепла из воздуха …

Тут я толкнул тебя ногой под столом, и ты вовремя осекся. Но все же не мог остановиться, правда, теперь говорил о вещах общепринятых.  Я вышел в коридор покурить, а когда вернулся ты продолжал  выступать, ты претендовал на роль спасителя мира, не знаю уж, что ты наговорил в мое отсутствие.. Я думаю, ты не успел раскрыть суть своей спасительной миссии. В твоих словах была истина, но люди не всегда готовы выслушать истину, и не всегда приходит время для этой истины. Еще в позапрошлом веке  Менделлев, когда узнал, что нефть стали употреблять, как топливо,  написал статью «Можно топить и ассигнациями». И что же, разве прислушались к нему? Двигатели были изобретены, им нужно было топливо, никто не хотел задумываться о будущем…

 Ты говорил так, словно тебя слушали не несколько человек из твоей лаборатории, а сотни сенаторов и депутатов, от которых, как ты думал, могло зависеть будущее и которых ты хотел убедить, что сжигание нефти граничит с преступлением.

Ты все более и более заводил сам себя. Никто здесь тебе не противоречил. Даже Сергей Петрович сидел молча. Я знал, что ты готовишь статью, которую назвал «Защита нефти», тебе надо было высказаться.

 - Нефть – это кровь земли, - продолжал ты, - в ней сотни, тысячи полезных веществ, она как и вода имеет память, она несет нам информацию из глубины веков. Мы безжалостно качаем нефть. Почти четыре миллиарда в год! И пополнения природа не обещает…  Еще несколько сотен лет и земля наша не выдержит. Мы проткнули всю ее нефтяными скважинами. Пустоты скажутся…

- Максим Савельевич, - прервала тебя Милочка, - молодая лаборантка из соседнего отдела, - вам не надоело нас пугать, мы и так с детства напуганы: это нельзя, это запрещено, секс грозит СПИДом, жиры разрушают организм… Беречься всюду и везде, беречь себя, теперь вы предлагаете беречь будущие поколения!

- Чтобы их беречь, надо их иметь! – вздохнул  Сергей Петрович, мы давно поняли, что ему ненавистно все новое, но смирились с его взглядами, ведь он был наш главный снабженец и защитник. И он, как и все бывшие партаппаратчики привык почитать начальство. Почему-то главным здесь он считал меня. Он подмигнул мне и уже полушёпотом добавил, да пусть говорит, послушать его люблю.

 Бывший обкомовец, он был вхож везде, и хотя давно уже началась перестройка, его однопартийцы остались на высоких постах, просто сменив название партии.  И только благодаря ему наша лаборатория не была сокращена. Мне раньше казалось, что его совсем не заботило, чем мы занимаемся, он пробивал наш бюджет. Вне работы он вообще не хотел говорить о серьезных вещах. Наши девочки обрадовались его словам и захихикали. Ты обиделся и сказал:

- Вы все похожи на стрекоз!

-Да, на стрекоз, - подхватила Милочка, - лето красное пропели, а теперь – она легко вскочила на стол, приподняла и без того короткую юбку и застучала каблуками, ловко маневрируя среди бутылок и стаканов. Ноги у нее были – просто загляденье, а трусики - если только можно назвать их трусиками, лишь подчеркивали упругость ее ягодиц.

Не мудрено, что ты не устоял, да и она была всегда безотказна, но ты забыл, что Сергей Петрович все время крутится около нее. Видимо, ты ночью все-таки ей все разболтал. Во всяком случае, через несколько дней Сергей Петрович попросил меня предостеречь тебя от внедрения пустых затей и забыть про свою бредовую идею с  какими-то термами.

Это тогда насторожило меня. Я все сделал для того, чтобы твоя статья и твое интервью не появились в печати, но в наше время трудно за всем уследить, ты проигнорировал мои намеки и закинул интервью в Интернет. Интервью даже опередило статью. Ты разворошил осиное гнездо. Тебе так хотелось всемирной славы, вот ты и получил ее. Расплата не заставила долго ждать. Но если бы только тебя одного. Рушилось дело всей нашей жизни.

Как-то ты обронил такую фразу: «Леша, ты завидуешь мне, отсюда все твои комплексы». Я тогда стал отнекиваться, какая зависть, да разве есть чему завидовать, вот ты  инженер научного сектора, временно заведуешь лабораторией, у меня уже докторская готова, чему я могу завидовать?

Но здесь я лукавил, конечно, я завидовал тебе, но не твоему научному взлету, а совсем другому, ведь ты запросто обладал теми женщинами, к которым я даже подойти стеснялся, они верили в твою гениальность, женщинам нужна мечта, ты будил эту мечту. Ты был свободен, твоя жена не следила за твоим временем, так, как следила моя жена, я должен был отчитываться за каждый прожитый без нее час, ты же мог на неделю уйти из дома – и никто тебя за это не пилил, конечно, я завидовал тебе. А ты в свою очередь говорил, что хотел бы очутиться на моем месте, чтобы тебя ждали, чтобы тебя, как ты выразился, пасли. Каждый выбирает женщину своей судьбы, ты выбрал яркую, слишком яркую, и претендующую на первенство в семье подругу, но ты и сам всегда и везде хотел быть первым. Я оставался в тени. Теперь давай взвесим, кто из нас прав. Я не стремился выступать на конференциях и на конгрессах, я понимал, как опасно раскрывать суть нашего проекта. Мы живем в непредсказуемой стране,  с правителями, зависящими от олигархов. Они заказывают музыку. Ты никогда и ничего не принимал в расчет. Теперь ты вынужден скрываться на взморье, и я уверен – жена не ищет тебя, она думает, что у тебя роман  с очередной твоей пассией. И возможно, даже рада твоему отсутствию, потому что у нее самой очередной адюльтер, о котором говорит весь город, у нее роман с генералом из комитета, который сто раз менял своё название, но ни разу не менял своей сути. Что у нее – очередное увлечение или просто месть тебе, я не знаю.

Я видел этого надутого хлыща, возомнившего, что все в этом городе подчинены ему. Еще бы – ведь он теперь крышевал многие фирмы. Еще, когда мы начинали свои первые опыты, кто-то донес ему, что готовится  нечто, связанное с термальной энергией. Их сбило с толку название нашего проекта. Да, мы добивались получения тепла, но суть была в получении заменителя нефти. Тогда всех нас таскали в «бурый дом». Так называли старинное кирпичное здание, где издавна размещался комитет. А теперь появилась и еще одна контора, которая напрямую подчинялась Москве и нефтяному магнату Айрапетову. Там был спецотдел по выявлению экономического шпионажа.  Только в этом отделе у нас выведать ничего не смогли, потому что я не знал, что затеваешь ты, Максим. Хотя потом я понял, что ты просто используешь мою идею о синтезе азота и гелия. Наше незнание спасло нас. Шустрый генерал, любитель дам, никогда бы не додумался, к чему все это может привести, если бы ты, Максим, держал язык за зубами. Лабораторию можно было спасти.

Потом поняли, что решается нечто большее, чем судьба лаборатории, что не только олигархи разорятся, может опасно измениться положение нашей страны. Закончится поток нефтедолларов. Когда меня вызвали во второй раз, я понял, что им уже многое известно, многое, но далеко не все. Они даже не догадывались, как близко мы подошли к главному решению. Пожилой человек в штатском с орденскими планками на пиджаке  вел со мной беседу, так они называли эти встречи, не допросы, а беседы. Он говорил со мной дружеским тоном, искал сочувствия, представлялся истинным патриотом. Вдумчиво объяснял, что мир изменился, что есть страны, у которых есть нефть, а есть страны, лишенные нефти. Идет незримая война за территории. В этой войне против нас используются все средства. Наши враги готовы финансировать любые проекты, подрывающие нашу мощь, они дорого заплатили бы за того, кто даст им альтернативную энергию. Чувствовалось, что генерал хорошо был подготовлен. Он разбирался и в биотопливе, и даже знал о том, что японцы хотят использовать водоросли. Говорил долго, а потом стал задавать наводящие вопросы и я понял, что толком они ничего о наших термах не знают. Я как мог поддерживал беседу и делал вид, что ни о каких термах даже не слышал. Термы, сказал я, довольно популярное понятие в физике, терм – в переводе означает горячий, жаркий, в термах измеряются предельные состояния атомов. Он криво улыбнулся, сказал – это я знаю и хотел бы от вас большей откровенности…Я чуть было не поддался на его уговоры, стал объяснять, что нефть, если ее сохраним в будущем станет незаменимым источником жизни. Это в будущем, возразил он, а мы живем в настоящем, мы живем в окружении враждебных стран. Улыбка исчезла с его лица, он видел во мне врага…  

 Времена, когда им было позволено безнаказанно избивать людей на допросах и расстреливать без суда и следствия  давно прошли, так давно, что сегодня многие считают выдумками годы больших репрессий. Я так не думаю, те годы поглотили в своем чреве всех моих предков, посеяли страх в моих генах. Тебе повезло, ты вырос в благополучной семье, отец профессор, математик, мать – учительница, дед простой крестьянин, никого из твоей семьи не коснулся топор репрессий. Я помню, как ты кричал: мы живем в свободной стране, нам нечего таиться. Ты кричал это в ресторане, где было полно хлыщей в штатском. Но вокруг тебя были те, кто видел в тебе вожака. И это возбуждало.

Хорошо быть храбрым в компании единомышленников, но когда человек остается один, его одолевают страхи и сомнения. Там, скрытый снегопадом, уверен, ты боишься сейчас каждого шороха. Ведь ты из той породы людей, которые могут быть смелыми только на виду. Тебе нужны аплодисменты и победы;  обреченный на поражение, боишься даже включить свет вечером, ведь твое окно будет единственно светящимся среди пустых глазниц покинутых домов. Ты открываешь форточку, морозный воздух врывается в комнату, прикрываясь шторой, ты всматриваешься в темноту, красные огоньки подсветки садовых скульптур  кажутся  тебе фонариками в руках преследователей. Я предупреждал тебя, что скрыться от комитетчиков будет невозможно, я знаю, как они всесильны. Ты не внял моим предостережениям, и сейчас я молю Всевышнего, чтобы он спас тебя. Поверь, эта молитва искренняя, она идет из глубины моей души,  я очистил ее слова от обид. Я даже рад, что ты развил мою идею, да и мог ли я реализовать ее сам, без твоего решения   с катализатором все провисало в неизвестности, нужны были опыты и более мощное оборудование, не такое, каким располагала наша лаборатория. Были дни, когда мы просто опускали руки. Элементарно не хватало мощности электрических сетей. Тогда мы приходили на работу по ночам, выдерживая дневные упреки жен. Ночью, когда все другие лаборатории института не работали и не включали свои приборы, еще можно было что-то сделать. Мы сидели в полутьме. Не включали свет. В темноте только светились  приборы, дрожащие стрелки показателей, разогретые до красного накала спирали. Мы оставались только вдвоем с тобой. В зеленом халате и в нелепой вязаной  шапочке  лыжника ты был похож на алхимика.  Мы с тобой, и правда, были совсем как те древневековые маги, возомнившие, что найдя философский камень, они смогут все превращать в золото. Наше золото нефть, и мы   ищем ей замену, ну чем не алхимики. У них, конечно, не было столько возможностей, таких приборов, таких разрядников. Все стены у нас окутаны проводами. Они вьются как змеи у наших ног. Но и по ночам нам не хватало мощностей. Наш директор, в прошлом  большой ученый, превращенный временем в  верноподданного, подозрительно посматривал на нас. Алхимики всегда расплачивались за свои опыты костром или петлей. Что ждет нас неизвестно. Если бы не поднятый тобой шум, мы могли бы уже через месяц  получить первые результаты.  Ты слишком рано захотел славы.

В спецотдел меня вызвали еще раз через неделю после твоего исчезновения. Я пришел сразу, как только они мне позвонили, можно было, конечно, потянуть время и не ходить, пока не придет повторно письменная повестка, но я должен быть знать, что они замышляют, чтобы выручить тебя, я хотел доподлинно знать, что они пронюхали. Меня провели в большой кабинет, на окнах решетки – дань прежних времен, чтобы узник не бросился в окно, на столе ничего лишнего, чтобы подозреваемый не употребил в качестве орудия, к примеру,  пепельницу. За окном, не переставая, шел снег. Я не мог наблюдать комитетчика, в глаза мне светила яркая настольная лампа. Лишь один раз, когда он встал, я разглядел большую звезду на его погонах. Такая вот честь мне оказана! Голос у него был монотонный, меня тянуло в сон, и, возможно, он гипнотизировал меня, чтобы я расслабился и раскрылся. Но я продолжал бубнить свое: «Я ничего не знаю».

Пытался нажать на мое самолюбие, пытался объяснить, что ты, Макс, ненадежный человек, что у тебя была связь с моей женой. Как будто я этого не знал… Да и у какой женщины из нашего круга не было с тобой любовной интрижки. Я всегда уступал тебе, в тебе женщины видели не только обаятельного любовника, но и человека с перспективой, будущего великого ученого.

 Теперь я отрекался от тебя, я говорил, что ученый ты никудышный, и ничего толкового не мог изобрести, что у тебя даже нет ни одного патента, а твои замыслы никогда не шли дальше пустых разговоров. Говорил я об этом не без удовольствия, мне давно надоело твоя яканье.

За моей спиной возникали все новые и новые люди, входили без стука в кабинет, всматривались в мое лицо, освещенное яркой лампой, сами оставаясь с тени. Им было важно запомнить меня. Очевидно, понял я, они будут следить за мной, чтобы выйти на твой след.

- Вы утверждаете точно, что ваш коллега не имел патентов? – глухой монотонный голос, наводящий сон. Что он ко мне привязался? Они, что здесь, не знают, что у нас в стране легче пролезть через угольное ушко, чем получить патент на оригинальное изобретение. Чтобы увести разговор от наших термов, я стал рассказывать о том, как много потеряла страна от засилия бюрократов в патентных бюро. Он соглашался. Порой чиновники наносят вред больший, чем зарубежная разведка. Да, конечно, мы займемся этими людьми. Я вдобавок стал рассказывать об изобретателе центробежных насосов для добычи нефти Арутюнове, как тот, не получив здесь патента, эмигрировал в Штаты, и там основал фирму, которая снабжала весь мир. Или, продолжил я, всем известная байка. Это о японце, который выписывал наш журнал «Наука и жизнь», читал там раздел – полезные советы, патентовал  эти советы и стал миллионером. У нас мелочи не патентуют, сказал я, а тем более такие наши незначительные исследования, не доведенные до ума. Он вздохнул, сказал, хорошо, я верю вам, вы убедили меня, вам еще нечего было патентовать. Конечно, я не сказал, что ты, Макс, хотел запатентовать идею, хотя я был против, идея еще была сырой. Но здесь я был не прав, патентовать всегда надо. Ведь подобная идея может родиться и у другого, и даже в другой стране. Ты хотел запатентовать на себя. Говорил, что так удобнее, меньше возни, говорил с пафосом, что, в первую очередь, надо обеспечить теплом свою страну…Но когда отказали, не прочь был получить патент в штатах, там проще. А может быть, и продал бы туда. Лишь бы признали во всем мире. Не гарантирую ничего. Впрочем, почему, Макс, я должен ручаться за тебя. Ни за кого нельзя поручиться полностью, на сто процентов, даже за себя.

Помнишь, я добился денежного заказа для лаборатории, началась перестройка, мы сидели без зарплаты, одной нефтяной компании потребовалось сделать анализы, определить консистенцию добываемых фракций, надо было выпустить отчеты и графики отдельной книгой, сделать красочный альбом для Москвы. Я проделал большую часть работы. Ты сказал, что мы выпустим альбом в соавторстве – два составителя – ты и я. Закончив все расчеты, и даже сделав компьютерный набор, я спокойно уехал в отпуск к родителям.

Вернулся  как раз к выходу в свет нашей работы. На обложке красовалась только твоя фамилия. «Ах, извини, Леша, мне так нужна публикация, у тебя уже вышло пять монографий, а у меня это вторая, - пытался оправдаться ты. – Да вот и гонорар, я часть даю тебе, Леша, тебе даже больше, чем себе, я как-нибудь перебьюсь, а у тебя двое – студенты, мой-то  уже не требует таких расходов, у него своя фирма».

Теперь в буром доме меня пытаются стравить с тобой. Как бьет свет в лицо, такая у них привычка – вывести из себя человека.

- Вы будете отвечать, Алексей Игнатьевич? Ваш коллега не стал бы так упрямо прикрывать вас, он ведь не очень считался с вами, - снова и снова монотонный и глуховатый голос пытается сломить меня, убедить в необходимости открыть твое убежище. Они многое знают, не мудрено, штаты у них сохранились еще с бериевских времен.

- Поймите, продолжает он, мы не враги ему, мы, напротив, хотим оградить вас от неприятностей, мы боремся с агентами вражеских разведок и занимаемся расследованием экономических преступлений, помогите нам… Если ваше изобретение выкрадут, вы понимаете чем это грозит нашей стране. Надеюсь, вы патриот, очень надеюсь…Вы не позволите свершиться преступлению… И потом, сказал он после длительного молчания. Они, в этом комитете, умеют держать паузу. Вы о себе подумайте, сказал он, за вами начнется настоящая охота. Мы ничего не сможем гарантировать.

Я прикрыл глаза от яркого света, ерунда какая, подумал я, кому нужны наши жизни, у них у всех осталась из прошлого – шпиономания. Да и выгодно им преувеличивать опасность, а как же, больше шпионов, больше будет штат, больше будет зарплата. Ну не шпионов, так преступников. Их же надо искать, надо ловить. Но при чем здесь мы, какие преступления мы хотим совершить? Ведь мы дадим миру  экономическую свободу, не мнимую, а реальную. И для нашей страны тоже будет избран нормальный путь, мы научимся производить технику и продукты, а не покупать их за нефтедоллары. Мы будем поставлять термы для всего мира – это даст стране не меньше денег, чем продажа нефти. Ведь нефть отдали на откуп таким, как Айрапетов, они не успокоятся, пока не высосут из земли все ее соки. Они как клопы жиреют и завоевывают все новые и новые пространства. Добыча будет идти не только на земле, но и в океане. Они считают себя патриотами. Как любит эти жирные коты и оберегающие их комитетчики прикрываться своим показным патриотизмом. Да и понятия о патриотизме у нас разные. Можно любить государственную машину, в которой тебе дан хороший кусок, а можно любить народ и землю, на которой живешь.

Я, конечно, ничего не стал объяснять, а на очередной вопрос о твоем местопребывании, сказал, недоуменно пожав плечами, что мало ли куда мог уехать человек, почему он вам срочно понадобился, что за спешность…

     - Хорошо, на сегодня довольно, - наконец сдался он, - если что-нибудь выясните, позвоните, - он протягивает мне визитку, - и прошу о нашей встрече никому ни слова, особенно жене Максима Савельевича, она сейчас очень нервничает и может наломать дров. Вот ваш пропуск.

 У двери здоровенный амбал – охранник окинул меня изучающим взглядом, внимательно посмотрел на мой пропуск, ему бы очень подошла винтовка со штыком, мог наколоть пропуск на штык, но он безоружен. Возможно, держит пистолет подмышкой по старой чекистской привычке.

Поверь, Макс, меньше всего я хотел встретиться с Лизой, но в тот же день, когда я  возвращался домой, она встала на моем пути. Щеки ее покраснели от мороза, глаза горели гневом, ей это шло – она словно помолодела на десяток лет, стала той самой Лизой, по которой вздыхала большая часть нашего курса, и которую за красоту и таинственную улыбку прозвали Моной.

- Здравствуй, Лиза, - сказал я, - ты прекрасно выглядишь.

- Мне не до комплементов, Леша, - сказала она, - зайдем ко мне, нам необходимо поговорить.

Она взяла меня под руку, деться мне было некуда, я чувствовал, что предстоит не простой разговор, и в тоже время я должен был предупредить ее о слежке и  о том, чтобы она была поосторожнее со своим генералом…

Она как будто знала, что я зайду. В гостиной на столе стоял коньяк и лежали дольки лимона, она, очевидно, очень замерзла, ожидая меня,  и потому, не спрашивая еще ни о чем, наполнила рюмки, и мы молча выпили. Мне тоже надо было успокоиться, отойти от враждебности, царящей в комнатах с зарешеченными окнами.

- Я ведь знала, что тебя вызвали туда, я поняла, что ни я одна ищу Максима…

Я не стал отрицать, Мона всегда лучше других была обо всем осведомлена, она была не только красива, но и умна, и потому каждое любовное увлечение твое, Максим, было ей известно.  И она лишь делала вид, что дает тебе полную свободу. Лучше бы она была попроще. Но ведь ты сам добивался ее во что бы то ни стало. Первая красавица курса должна была принадлежать только тебе. Ты уже тогда считал, что тебя ждет карьера ученого и великие открытия. Мы вместе записались в отделение научного общества, и уже тогда искали катализатор тепловых реакций. Я  был влюблен в Мону. Я робко бродил за ней как тень, и лишь однажды у нее дома мы целый вечер целовались, я мог бы пойти дальше, но я не решился. Я всегда не умел сделать решающего шага, для меня она была именно Моной, не Лизой,  я обожествлял ее. Ты помнишь, Макс, как я познакомил тебя с ней – это было на  институтском вечере, ты загорелся сразу, то, что мы с Моной  встречались уже целый год, не было препятствием, а  напротив, лишь подогревало тебя. Потом ты каялся, просил у меня прощение, стоял на коленях, но Мона уже была твоей и ни о ком другом слышать не хотела. Много позже, ты глубоко сожалел, теперь уже искренне, что Мона избрала тебя. Для нее ты стал той любимой вещью, той игрушкой, которая, как ей казалось, должна была принадлежать только ей…Сама же она переняла твой образ жизни, и ей это легко было сделать, поклонников не надо было долго искать.

В доме у нее, как всегда, царил беспорядок, было такое впечатление, словно сидишь в актерской гримерке. В последнее время она увлеклась живописью, и рисовала исключительно цветы, поэтому везде стояли вазы с цветами и валялись тюбики с краской. На стене висела большая фотография, где мы были сняты втроем – я, Максим и Мона. На фото у нее были широко распахнуты глаза и очаровательная улыбка. Сейчас же передо мной сидела женщина с заплаканными,  красными глазами и лицом, покрытым сетью морщин. Но даже и такая она по-прежнему сохраняла свой шарм, и сейчас, когда мы были совсем близко, и я ощутил жар, идущий от нее, и снова и снова наполнялся завистью к тебе, Максим.

Вот она сейчас суетится вокруг меня, не вздумай ревновать, не подумай, что вернулось прошлое, когда мы выбирали, кто из нас сделает ее жизнь достойней. Она тогда совершила правильный выбор, она увидела мою нерешительность, женщины любят сильных и любят ушами, ты умел красиво говорить, и твоим прибауткам не было конца, но одно она не разобрала сразу, что ты слишком любишь себя и тебе всего мало, ты устремлен к славе, и каждая новая женщина – это тоже путь к подтверждению твоей избранности, тебе все доступно. Догадался ли ты, задумав скрыться, взять с собой твой тайный альбом, где были запечатлены все твои возлюбленные. Если Мона его найдет, то тебе уже не будет возврата в твой дом, хотя она о многом догадывается. Она ведь очень ревнива, хотя старается скрыть это, она ведь и сейчас уверена, что ты скрылся с очередной пассией.

Вот аккуратно ставит передо мной чашку кофе. Когда она наклоняется к столу, в глубоком разрезе розовой кофты видны ее полные груди, она замечает мой пристальный взгляд, и наклоняется еще ниже, ей важно сейчас расположить меня к себе, ей надо найти тебя. А возможно ее вздыхатель генерал дал ей такое задание. Ни за кого в наше время нельзя поручиться…

Комитетчики, наверное, уже давно установили прослушку в твоем доме, сейчас сидят где-то на соседней улице в машине и настороженно ловят каждое наше слово, сейчас можно использовать это, ввести их в заблуждение, сказать, что ты уехал на Канары с новой своей возлюбленной, но тогда на меня обрушится гнев Моны, весь заряд злобы, уготованной тебе, будет направлен на меня.

Поэтому, когда она спрашивает – где ты? – я отвечаю, что не знаю. Они там, на соседней улице, в машине, не верят моим словам, злятся, что напрасно тратят время. Мона тоже не верит, она нервно передергивает плечиком, закусывает губы, потом, глотнув кофе, идет в наступление:

- Вы всегда покрываете друг друга, пресловутая мужская дружба… Грош цена вашей дружбе, если ты даже не знаешь, куда уехал Макс, он, что, перестал делиться с тобой своими планами, перестал делиться девками, ведь когда очередная надоедает ему, он сплавляет ее тебе, и ты не без удовольствия, принимаешь подарок, как шубу с барского плеча!

- Что ты говоришь, Лиза, опомнись, да у нас была одна женщина на двоих, одна любовь на двоих, и ты знаешь, кто эта женщина. Ты связала нас на всю жизнь. Мы ведь как три товарища у Ремарка, нас ничем нельзя разлучить…

- Знаю я эти песни, - прервала Лиза поток моих заверений, - ты становишься с годами все более похожим на Макса, иногда мне кажется, ты и он, одно существо. Ведь ловко у вас получается с Милой, оба побывали и не раз у нее в постели и долго дурачили и меня и твою Вику…

Здесь, пожалуй, не оправдаться, ай да Мона-Лиза, давно раскусила нас, а может быть и Вике все рассказала. Меня бросило в жар, не хватало еще и семейного скандала, тем более сейчас, да и что Мила, так очередное глупое увлечение. Я сам не пойму, как очутился третьим в этой истории. Подспудная, извечная, ревность к тебе, Макс, если ты можешь, так почему я не могу… Молодая, доступная, длинноногая…

И действительно, все было очень просто, Мила свободно приходила  к нам в дом в гости вместе с тобой, Макс, и Вика была уверена, что это новое твое увлечение. А я приходил с Милой к тебе в дом, и Лиза думала, что это я влюбился, даже как–то сказала мне: «наконец-то, а то совсем заржавел с этой твоей квочкой». Вику она не жаловала. Мона ведь тоже, как и ты, Макс, хотела, чтобы все любили только ее. Мона знала о твоем тщеславии, но она понимала – твое возвышение – это и ее взлет. Она постоянно подогревала твои амбиции. Она умела прятать свою ревность и прощала тебе твои мелкие измены, почти обо всех твоих женщинах она знала, значит, и Мила не была исключением…

Можно было все вытерпеть накануне больших перемен, наверняка она знала и о нашем открытии, конечно,  как об открытии только твоем, ну да бог с ним, лишь бы не успел рассказать ей об ускорителях для распада азотных соединений и конденсаторе, у нее ведь так легко будет все выведать, пообещать только, назвать женщину, с которой, якобы, ты уехал.

Кстати, как же ты там обходишься без женщин. Возможно, страх погасил твою любвеобильность. Страх ломал не таких, как ты. Целые народы становились рабами, поддавшись страху, а что может один человек, сметут, и не оставят следа, особенно, если ты еще пока неизвестный. Возможно, ты все это понимал и потому очень жаждал, поскорее получить звание и награды, чтоб быть на виду, чтобы защититься этими бронзулетками и бумажками. Ты стал заслуженным и еще каким-то почетными, и хотел чтобы весь мир знал об этом. А разве эти звания спасают. И не таких заслуженных и героев ломали, закаленные в войнах ползали на коленях, а мы с тобой разве так закалены, как они, нас с тобой они сумеют быстро сломать.

Мона не может сидеть на месте, ее красное платье мелькает как факел. У нее новые опасения. Она решает, что тебя похитили.

Мона ищет выхода, она хочет сейчас же отправиться вместе со мной на поиски, уступить ей – значит погубить тебя. Я еще не уверен, кто из вас мне дороже. Да, я любил и, возможно, еще люблю Мону, но она предала меня, а ты? – ты тоже не единожды предавал меня, но за все эти годы мы почти срослись друг с другом, вроде сиамских близнецов, не телами, как те, а душами. Тела можно разъединить, хирургия сейчас на высоте, а как разделить души?

- Исключено, - твердо заявляю я, - если бы они его похитили, зачем было вызывать меня?

- А если не они, а какая-нибудь разведка, какой-нибудь Масад?

- Ну, ты и придумаешь? Это что, твой генерал наговорил?  – смеюсь я.

- И ты с этим генералом, ну как ты мог подумать даже такое! Один раз прошлась с ним – и все дела. Он мне в отцы годится!

Я стал извиняться, действительно, как я мог поверить слухам, вот ведь она сейчас искренне волнуется, она боится потерять Макс, тебя.

Я говорю ей, что иногда человеку нужно уединение, он в этом уединении может родить великую идею, такую, которая изменит весь мир.

Она немного успокаивается, усаживается совсем близко, я чувствую ее учащенное дыхание.

- Возможно, он уехал по желанию Академии, - Мона делает очередную попытку объяснить твое исчезновение. Я легко соглашаюсь. Конечно, подтверждаю я, были такие планы, он должен был даже получить орден там. Ты же знаешь, в Питере утвердили специальный орден и менделеевскую медаль… И я действительно вспоминаю, что ты и в самом деле говорил об этом, говорил, что готовы наградить, но нужны три тысячи долларов за изготовление ордена. Самодельная академия, самодельные ордена… Это называется общественным признанием и соответственно, награды общественные… И я понимаю, глядя на Лизу, что она готова заплатить за твои награды, деньги у нее есть, она сумела их скопить. При всей ее безалаберности и показной ветрености.

- Алеша, - говорит она, - растягивая Ё, я тебя очень прошу, поезжай за ним, поезжай в Питер, найди его.

- Хорошо, - говорю я отчетливо, почти кричу, чтобы услышали те, в машине на соседней улице. - Сегодня же я вылечу, если есть еще рейс, то сегодня же!

Они, конечно, услышали, пусть знают, что я покидаю город, и шлют за мной топтунов  в аэропорт.

В награду за обещание быстрого вылета, Мона обнимает меня и крепко целует в губы, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ответить на поцелуй.

Дома я, обрадованный тем, что Вика еще не пришла, не спеша собираю все необходимое в свой охотничий рюкзак. Есть бутылка армянского коньяка, есть шмат сала,  кривой, похожий на ятаган, нож, и, самое главное, все расчеты по ускорителю. Я прячу их на дне рюкзака. Если нам удастся уйти, то теперь мы уже не будем такими идиотами, как раньше. Вика мне не помощница, она может только помешать, несмотря на ту давнюю интрижку с тобой, она тебя презирает, а возможно только так говорит, чтобы успокоить меня. Вот, если бы рядом были сыновья. Старшего я бы мог взять с собой. В отличие от меня он рано понял, что надо развивать не только мозг, но и руки, у него черный пояс по каратэ. Но мои сыновья учатся в Питере. И я счастлив, что они там. Самое уязвимое место это дети, всякая угроза их жизни, заставляет даже самых стойких идти на компромиссы.

Чтобы окончательно запутать следы, я на такси поехал в аэропорт, пусть убедятся, что я сижу здесь и жду вылета, я даже пристроился к очереди тех, кто регистрировал билет на питерский самолет. А потом скользнул мимо окошка и минут десять курил в туалете. К стоянке машин я вышел через черный ход. Никакой слежки за мной не было. Как добраться к тебе, Макс, я еще не придумал.  Вспомнил, что есть автобус на взморье, он конечно не заходит в этот некогда секретный, а теперь заброшенный городок, но останавливается в паре километров от него. Меня не пугали расстояния. Мне казалось, я смогу спасти тебя. Смогу помочь вылететь из нашего города, ты сможешь сделать это по моему паспорту, мы почти схожи с тобой не только судьбами, но и лицами. Сбреешь усы и никакого грима не надо.

В полупустом автобусе я доехал до Взморья. Надо было спешить, зимний день подходил к концу. Никогда еще в наших краях не было такого обильного снега, он обычно таял, не долетая до земли, мы привыкли к мягкому морскому климату. Ах, если  бы мы жили где-нибудь в Якутске, наше изобретение сразу бы подхватили, не испугались бы нефтяных и газовых магнатов. Человек может перетерпеть отсутствие пищи, продержаться без еды неделю, но он не может жить при минусовой температуре. Увязая в глубоком снегу, я почти бегу, или мне просто кажется, что я бегу. С такой скоростью я не доберусь к тебе и до утра. У людей Айрапетова  есть вертолеты, есть радары и спутники, все у них, а я не могу дозвониться даже Вике. Темно, я плохо различаю адреса в своем мобильнике, наконец разбираюсь, длинные гудки, как обычно, она не слышит звонков, потом будут слезы, ревность, подозрения… Но не это меня сейчас волнует. Переживу. Еще неизвестно, каким будет следующий день, мне надо  обязательно сделать все, чтобы сохранить твою жизнь, уедешь, отсидишься в глуши, сегодня везде почти есть инернет, можешь продолжить расчеты. А Вика – пусть думает, что хочет. В последние годы наши отношения опустились почти до полного нуля. Она и прежде не была особо страстной, а с годами, мне кажется, ей совсем не нужна близость. Вот и получается, если женщина верна, то она не совсем и женщина, а если не верна, порочна, то погружает мужчину в водоворот страстей. Была бы Мона повнимательней, поосторожней, сумела бы сама остеречь тебя, могла выведать все у своего генерала, и мне не пришлось бы сейчас, чертыхаясь, увязать в сугробах. Мне кажется, я сбился с пути, и под снегом нет дороги, там просто поле, рытвины, ухабы. Но нет же, я ориентируюсь по цепочке столбов. Вот они поднимаются в гору, уходят в темноту неба. Конечно, здесь должен быть подъем, город этот или то, что осталось от бывшего секретного городка стоит  на горе. К морю от него ведет крутой спуск. Высокие дюны вокруг. Раньше, не смотря на строгую пропускную систему, мы любили приезжать на местные пляжи. Режим режимом, но его всегда можно было обойти. Мы ведь тоже выполняли их заказы. И военные, в принципе, были неплохие парни, всегда у них был спирт, который они почему-то называли шило. И был там совсем молодой командир. Его даже подчиненные звали не капитан-лейтенант, а Гаврюша.  Был он общительный парень, на вид, ну вылитый Есенин, и стихи любил читать. Конечно, дисциплиной здесь и не пахло. Не воинская часть, а пионерский лагерь. Гаврюшу держали за то, что он прекрасно разбирался в технике. Он даже нам подсказал несколько толковых идей. Здесь, в этом городке, стояли глушилки, так мы называли сложные установки, которые создавали помехи и глушили вражьи голоса. И хотя эти помехи мешали слушать, но они делали еще притягательнее передачи, которые нам слушать не полагалось. А откуда же было в те годы узнать о том, что творится в нашей стране. Теперь и глушить никого не надо. Наши дикторы и телеведущие такое наговорят, ни одному вражьему голосу не снилось. С таким задором сообщают о каждом происшествии. С одной стороны ужасно, будто зомбируют, убийства, насилия вокруг. А с другой стороны гласность.  Не будут молчать, если, не дай господь, с тобой расправятся. Но что все эти разговоры, разве они могут возвратить жизнь.

Помнишь, мы приезжали  прошлым летом в гости к Гаврюше. Как он обрадовался, стихами нас зачитал, потом  рассказывал про подземные ходы, хотел даже нам показать, но быстро одумался – это, сказал, военная тайна. Такая тайна, что все солдаты знали. Но нам не до подземных ходов было. Это теперь я о них вспомнил и пожалел, что тогда мы не полазали по ним.  Приехали мы тогда по делу, надо было раздобыть разрядники, пока от наших снабженцев дождешься, сто лет пройдет, а тут такие были на радарах. У военных всегда все  было.

Всюду ты искал острых ощущений. Ты вообще человек риска. И всегда вовлекаешь в рискованные ситуации других. Вот и я должен рисковать. Ведь меня могут убрать вместе с тобой, они ведь знают, как мы дружны, что долго работаем вместе, а значит, я тоже смогу реализовать нашу общую идею и без тебя.

Хотя нет, без тебя, вряд ли… Постоянный труд, усидчивость, смекалка могут тоже привести к результату. Но это долгий путь. Ты же читал в английских журналах, британцы  близки к нашему решению. Я давал тебе этот журнал. Ты сказал: им не хватит озарения. Ты прав, нужно озарение. Нужен гений. Природа наделила тебя колоссальной энергией, такой запал, ты от всего получал драйв, адреналин постоянно играл в твоей крови. Каждый маломальский удачный опыт приводил тебя в неописуемый восторг. Да, да! – кричал ты, - мы это сделали! Ай да Макс! – это он уже о себе, вроде как Пушкин при удачной рифме.- Ай да Макс, ай да сукин сын! И кружился ты по лаборатории, исполняя какой-то хасидский танец. Опыт, еще опыт, терм получался!

Но мы не заметили, как пришло иное время, в нем не стали нужны такие личности, как ты. Пришло время олигархов, время дикого капитализма. Нужны такие люди, как Айрапетов, он считает что доллар всевластен, он не перед чем не остановится. А тут еще ты на его пути. Вернее, мы с тобой. И кто-то все время предает нас. Я не верю, что Мона. Она ведь тоже грезит славой, и не она ли посеяла в тебе этот вирус, она и раньше, в институте всегда старалась быть лучше всех. Конечно, не она. Хотя женщины из ревности способны на любую подлость, но только не она. Значит, в лаборатории завелась крыса. Возможно, Сергей Петрович. Я тебе говорил, всегда надо опасаться бывших обкомовцев, еще неизвестно, кому он продолжает  служить. А еще вернее, это ты сам враг самому себе. Если удастся тебя спасти, я возьму с тебя слово, я заставлю тебя принять обет молчания до полного окончания нашей работы. Не опасайся, нас никто не обгонит. Там, на западе, тоже власть ни в руках ученых мужей, власть и там принадлежит олигархам. И нефтедоллары всегда возвращаются к ним. Нас не поймут и там. А здесь мы уже близки к полному поражению. Только бы застать тебя. Только бы успеть.

Я знаю самый короткий путь через озеро. Лед сейчас толстый. Озеро это уже совсем близко. Сквозь тучи прорвалась луна, и теперь стали видны следы, тоже ведущие к озеру. Шли двое, рифленые подошвы сапог большого размера.  Неужели меня опередили…

Впрочем, они не ходят пешком, у них полно техники. Наверняка это кто-нибудь из близлежащего поселка. Я знаю, в заброшенных военных городках люди разбирают дома на кирпичи, разбирают и уносят сантехнику, все, что плохо лежит и все, что можно унести.

Да, конечно, я был прав, слева за деревьями послышался скрип саней. Это, наверняка, они возвращались, теперь уже с добычей, вот и смастерили себе сани. Мне нельзя было ни с кем встречаться, я затаился за деревьями и переждал, пока они проедут.

Они прошли слишком близко, волоча за собой груженые каким-то кулем сани. Я слышал, как они чертыхаются и как один из них сказал: успеем до рассвета…

 Мне тоже надо было успеть до рассвета, ночью они не начнут, убеждал я себя. Ноги проваливались в снег, я все еще не мог нащупать дорогу. Наконец  я ступил на белое плато, покрывшее озеро, здесь идти стало легче. И вот  я стал различать вдали светящиеся точки, это были фонарики подсветки скульптур возле пансиона. И я, наконец, увидел свет в одном из окон. В заброшенном городке это могли быть только окно твоего убежища. Но почему ты не выключил свет, почему так уверен, что они сюда не доберутся. Ты всегда был слишком самонадеян. Баловень судьбы. Все тебе давалось легко. Потомственный ученый, имя отца было твоим щитом. Но старика давно уже нет. Сегодня он уже не сможет защитить тебя. Я еще помню его. Совсем не типичный профессор. Толстяк, этакий подвижный, как ртуть, шар. Что ж, он сумел передать тебе заряд энергии.

От берега озера путь мой пошел в гору, этот пансионат, раньше служивший казармой, о котором знали немногие,  стоял на самой вершине. Летом здесь было так чудесно. Но военные не хотели отдавать даже брошенный городок. Гражданские власти постоянно судились с ними. А нам это было на руку, мы могли здесь, как теперь говорят молодые наши доценты, оторваться. Тебя сейчас, наверное, греют воспоминания, в тепле и уюте ты даже не представляешь, какая затевается охота. Как тебя обложили, как обнесли флажками, и сколько загонщиков уже приготовились начать погоню.

Ну вот, я уже почти рядом, свет из окон падает на снег, на крошечные фигурки гномиков, освещенные тусклой подсветкой, в темноте их можно принять за застывших в ожидании людей. Я даже не удержался и свистнул, чтобы проверить это скульптуры или живые люди. На свист никто не отозвался. Снег возле дома был истоптан, знаю – тебе не сидится на месте, ты всегда говорил мне, что день начинаешь с пробежки, что с утра надо проветрить мозги. Я зацепился за колючую проволоку, не увидел ее, засыпанную снегом, и вот с маху упал, правда, успел выставить руки. Здесь, в заброшенном городке, повсюду следы пребывания военных, а возможно, эта проволока сохранилась с тех лет, когда здесь был фильтрационный лагерь. Многое, мне кажется, здесь и убирать не хотят, полагают, что время может измениться, что опять понадобятся лагеря.

Я отряхнул снег, нашел свою упавшую кожаную кепку, и теперь уже пошел не спеша. Дом был рядом, в окнах был свет, и этот свет давал мне надежду на встречу. Крыльцо было очищено от снега. Я нашел возле дверей кнопку звонка. Его трели разорвали тишину. Я нажимал несколько раз, но никто не отозвался. Я понял, что опоздал. Ударил в дверь ногой, она легко поддалась. По деревянной лестнице я поднялся в гостиную. Здесь никого не было. Я стал звать, кричал все громче. Никакого ответа. И  в твоем кабинете я окончательно убедился, что все кончено. Пол, засыпанный бумагами, валяющиеся по углам книги, раскрытые ящики стола, опрокинутый горшок с цветком. Значит здесь уже побывали. Что они сделали с тобой, оставалось только догадываться. Могли убить, ликвидировать, так они называют. Возможно, те двое, встреченные мною, в санях везли твое бездыханное тело. Но это была бы грубая работа, ведь прежде, чем тебя убрать, следовало бы все выпытать. Они умеют это делать. На столе стоял компьютер, его не взяли. Я включил, экран засветился, но ни одна из программ не открылась. Значит, они унесли жесткий диск. Все твои расчеты будут стерты или отправлены на хранение с самым строгим грифом секретности. Но почему они оставили свет, и тут догадка пронзила меня, они ведь точно рассчитали, что я приду, они поймали меня как мотылька, и никуда мне не деться. Они где-то рядом. Надо было срочно что-то предпринимать. Я сел на кровать и попытался успокоиться. У меня есть одна хорошая черта – в сложной, опасной ситуации я перестаю нервничать, и чем тяжелее эта ситуация, тем более я собираю все свои силы в отличие от Макса. Я представляю, что они взяли его почти без сопротивления, он сразу запаниковал. Никаких следов борьбы здесь я не заметил. Под столом были рассыпаны диски, видимо,  выбросили за ненадобностью, зачем им они, если у них главный жесткий диск со всей его памятью. Я сложил их в стопку, стал перебирать, на желтом конверте одного из дисков было написано твоим почерком: «Для Игнатиуса». Так звали меня в институте, я положил диск в карман и стал обдумывать варианты ухода, наверняка они оставили засаду, так что уходить тем же путем, каким я пришел, не имеет смысла. Я выключил свет и стал всматриваться в темноту. Фигурки гномиков, подсвеченные фонарями, полузасыпанными снегом, все больше казались мне застывшими людьми. Вот сейчас прозвучит команда, и они молча начнут окружать дом, их действия будут слаженны и неотвратимы. Они все прошли огни Афгана и Кавказа. Всякое сопротивление бесполезно. Да и что я, кабинетный человек, могу сделать с парнями, головой разбивающими кирпичи. Надо затаиться, спрятаться в подвале. Рассказывали, что есть  подземные ходы, связывающие все дома военного городка. Их отрыли, томясь бездельем, бойцы секретного отряда. Вход в подвал я отыскал на кухне. Похоже, и здесь они побывали. Битая посуда, перевернутые кастрюли и открытый люк, словно зёв гиппопотама, почему он открыт, что там, в темноте – путь к спасению или ловушка. Но выбирать мне не приходилось.  Я отыскал в ящике кухонного стола фонарик, включил, он работал, только свет давал очень тусклый, но искать другой уже не было времени. Я буквально нырнул в черный зев, словно в воду с трамплина, ноги мои встретили земляной пол и запах затхлости и пороха ударил в нос. Следовательно, здесь стреляли, возможно, искали тебя, на всякий случай прошили темноту автоматными очередями или пистолетными выстрелами. А возможно, у них была цель – и сейчас я наткнусь на труп. В тусклом свете фонаря я разглядел кадки, пропахшие огуречным рассолом. Гаврюша, после сокращения своей части оставленный для обслуживания пансиона, любезно принимавший нас здесь в былые годы, любил запивать шило, так он называл неразбавленный спирт, рассолом и по утрам  всегда считал, что день надо начинать с рассола. Стены подвала были влажными, в дальнем углу даже скопилась небольшая лужица. Ход, ведущий из подвала, я заметил не сразу, это был очень узкий лаз, в который я буквально протиснул, ввинтил свое тело. Значит и ты мог это сделать. Возможно, тебе это удалось сделать легко. Ты всегда растрачивал так много энергии, что жир не успевал накапливаться в тебе. Я вспомнил топтунов, разглядывавших меня в кабинете у генерала, ни один из них здесь не смог бы пролезть. Я сделал всего несколько шагов и вздохнул с облегчением – проход все время расширялся, в одном месте он  раздваивался, и вот тут надо было решить, куда двинуться, какой проход будет спасительным, а какой вернет меня в городок к другому дому. Я посветил фонариком на стены подкопа, паутина свисала над тем проходом, что был справа. Значит, по нему давно уже никто не ходил, слева  проход был уже, но все же понял я, идти надо по нему. Я брел в полутьме больше часа, иногда мне казалось, что я так и не дождусь света в конце этого слишком длинного лаза, что я буду здесь заживо замурован. В одном месте мне пришлось идти по колено в воде, и теперь вода хлюпала в моих ботинках. Я уже совсем отчаялся, когда почувствовал, что дышать становится легче, наконец, я уперся в металлическую лестницу и по ней добрался до канализационного люка, крышка люка легко поддалась, и я буквально вытолкнул себя на поверхность. Морозный воздух был изумителен. Как я согласен с Гаврюшей, написавшем в одном своем стихе: не надышаться, воздух сладок. Снежинки оседали на моем лице и тотчас таяли. Я сидел прямо на чугунной крышке люка и постепенно приходил в себя. Все страхи были позади. У меня диск и я полагал, что вскоре узнаю, где ты и что с тобой. Я огляделся. Город спал. Была глубокая ночь. Почти во всех окнах был погашен свет. Я понял по очертаниям домов, что нахожусь на окраине, где-то в районе улицы Ломоносова, район этот был мне хорошо знаком, здесь жила наша Милочка. Если ты выбрался тем же путем, подумал я, то не исключено, что пошел к ней. Ведь даже если тебе накинут петлю на шею, ты все равно будешь думать о женщинах, разыскивать взглядом в толпе  симпатичную головку, чтобы запечатлеть ее образ в последние мгновения жизни. У Милочки самое безопасное место. У наших домов  может быть засада,  под окнами твоего и моего дома наверняка уже стоят их машины. При мне диск, который они не взяли, можно сказать, прохлопали, я был уверен, что в нем очень важная информация. Идти с диском домой было нельзя, нельзя рисковать. Да и если нет засады, то есть Вика, пристанет с расспросами, а  расскажи ей правду, она ни за что не поверит.  Я быстро разыскал знакомый дом, он выделялся своей высотой, здесь было двенадцать этажей, а вокруг его лепились к его бокам еще неснесенные хрущевки. На шестом этаже едва светилось окно, значит, она не спала, читала, включив ночник, а может быть, это мерцал экран телевизора, который она забыла выключить. Еще я подумал о ней и о тебе, вдруг застану вас обоих в постели. Ревности у меня не было. Это был бы для меня самый счастливый вариант. Я осторожно прикоснулся к кнопке звонка, готовый к любому исходу. Она открыла сразу, словно стояла у двери и ждала, когда позвоню. Ждала она, конечно, твоего звонка. Это я сразу понял. Хотя мы и обнялись, хотя меня и обдало жаром ее тела. Первые слова были о тебе. Лёша, сказала она, что с Максом, его нашли. Значит, она знала, что тебя ищут. Я отстранил ее. Короткий халат открывал стройные ноги. Ни у кого не было таких красивых ног. Даже у Моны. Я подумал, что становлюсь похожим на тебя и постарался откинуть всякие телесные побуждения. Ведь речь шла о твоей жизни. Но почему она знала, что тебя ищут. Вы не могли общаться, ведь ты обещал отключить мобильник. Никто не должен был знать, где ты затаился. Тем более женщины. Мила могла таить обиду на тебя, наверняка ты обещал ей, что бросишь Мону, а потом пошел на  попятный. Но видимо, ничего не могла сделать с собой, чувства ее были сильнее обиды. И все-таки от обманутой женщины можно всего ожидать. Она могла и выдать тебя. В тот момент и такая дикая мысль мелькнула у меня. Впрочем, уже после следующих ее слов, я мысленно пристыдил себя – нельзя же всех подозревать.  Она искренне со слезами на глазах умоляла меня найти путь к твоему спасению. Если с ним что случилось, - сказала она, - я не хочу жить. Я попытался успокоить ее, ничего страшного, ты ведь знаешь нашего Макса, он непредсказуем.

Она смерила меня испытующим взглядом с головы до ног, отшатнулась и неожиданно громко стала упрекать меня. Как тебе не стыдно, и тебя не мучает совесть, человека уже нет почти неделю, он нигде не показывается. Ходят самые страшные слухи. Говорят, что вашу лабораторию ликвидируют, а он сам может сгинуть где-нибудь в Сибири.

Что ты, Мила, время лагерей давно прошло. Мы стали свободными людьми. Мы можем высказывать любые мысли. У нас исчезла шпиономания, успокаивал я ёё, сам не особо веря своим словам.

Ты читал, с тревогой в голосе возражала  Мила, все повторяется, профессора на Дальнем Востоке арестовали и судили за шпионаж, это так страшно, ты же знаешь наши суды!

Конечно, я понимал, что во многом она права, во многом мы защищены законами только на бумаге, посадить могут каждого, кто не угоден.

Послушай, сказал я Миле, осторожно дотронувшись пальцами до ее щеки, я очень извиняюсь, что разбудил тебя, если честно признаться – я думал Макс у тебя, удрал от своей Моны, устроил очередной загул.

- Человек исчез, а у тебя одно на уме! – вскрикнула Мила. – Что ты все вынюхиваешь!

Я мог бы оскорбиться и уйти, но мне надо было срочно посмотреть диск, я был уверен на нем вся разгадка.

А она продолжала упрекать меня, и я почувствовал, что она меня  подозревает в причастности к твоему исчезновению.

Конечно, утверждалась она, в совершенно нелепых своих  домыслах, конечно, ты всегда был вторым, а захотелось быть первым, вот ты и сдал его, и все эти ваши термы раскрыл комитетчикам. Я знаю, они давно крутятся возле вашей лаборатории. Уходи! Немедленно уходи! Или я сейчас позвоню Вике!

-  Откуда ты знаешь о комитетчиках, не от Сергея ли Петровича? – задал я давно мучивший меня вопрос.

- Ты что, к нему, к старику, приревновал, - удивилась она, - да я вообще его видеть не могу. Он пытался меня шантажировать, но я быстро его отшила. Он как раз и мог наговорить всякой ерунды на Макса. Это из-за него Макс может пропасть! Спаси Макса! – она всхлипнула и вытерла глаза платком.

Я взял ее за руки, молча смотрел, не мигая, в ее глаза. Так научил меня когда-то ты. В момент напряженного спора, надо сделать передышку, надо суметь загипнотизировать того, кто враждебно настроен против тебя. Я не специалист по части гипноза. Говорят, надо иметь черные глаза, тогда что-нибудь может получиться. А у меня и у Милы светлые, у нее почти что голубые. И все же помогло. Она стихла. И я сказал ей – поверь, я делаю все для его спасения, но дело зашло слишком далеко. Но, кажется, мы сейчас с тобой все узнаем, сказал я.

И попросил ее включить компьютер и дать мне возможность просмотреть диск, в котором заключены очень важные сведения. Я не стал ей рассказывать, как попал ко мне диск, но она как-то сразу поверила мне. Я сел за компьютерный столик и вставил диск. Я чувствовал, как учащенно дышит она за моей спиной. Я, конечно, желал бы остаться наедине с компьютером, но она была хозяйка дома, да и, пожалуй хозяйка положения.

Файл я открыл не сразу, пришлось повозиться с паролем. Я перепробовал с десяток вариантов и все бесполезно. Мила крутила в руках конверт, в котором лежал диск, и я увидел в уголке конверта странное слово: суитанги, и почти сразу догадался, что это мое студенческое прозвище, только написанное  наоборот, если читать с конца – получается  Игнатиус, это была твоя подсказка. Файл открылся, и на экране замелькали знакомые мне формулы. Это была зафиксирована реакция сжиженного азота, потом гелия, их соединения, и в конце нечто новое, неожиданное для меня, был выведен коэффициент пси, и составлена таблица условий получения топлива. Выводы были, как и все гениальное, очень просты. Ты делился со мной своим открытием. Это было так не похоже на тебя. Мила терпеливо всматривалась в формулы, потом ей это надоело. Она пошла сварить кофе, и это было очень кстати, потому что дальше пошел текст, и я не очень хотел, чтобы она прочла его.

Ты писал:

Не ищи меня, не делай попыток, я чудом ушел от преследователей, и думаю, здесь мне работать никогда не дадут, а может быть и жить не дадут. Мы шли по ложному пути, надеюсь, ты это понял по моим расчетам. Мы слишком увлеклись идеями гуманистов и экологов, протестующих против добычи нефти. Ее хватит не только на наш век, но и до скончания веков, потому что открываются все новые и новые запасы. Всю нашу аппаратуру не разбирай, на ней можно делать исследования по антикоррозионным покрытиям, они очень нужны флоту, теперь будут строить много кораблей.  Скажи Моне, чтобы тоже не искала меня.  И еще – мы напрасно подозревали Сергея Петровича.

Текст сбивал меня с толку. Это явно были не твои слова. Мила охнула за моей спиной и сказала;

- Не знаю мне радоваться или оплакивать его.

- Конечно, радуйся, ведь он жив, а это главное, - сказал я, стараясь говорить как можно более спокойно.

Но на душе у меня скребли кошки. Я должен был остаться один. Мила, кажется, поняла это. Когда я вышел на балкон, она принесла мне теплую куртку и сигареты.

Почему она догадалась, что я захочу закурить, не знаю, ведь я давно бросил эту дурь.  Но именно сейчас мне казалось, что если я не глотну дыма, все внутри меня разорвется. Я затянулся всего несколько раз, закашлялся и выбросил сигарету.

На горизонте светлела полоска утреннего неба. Яркая Венера вздрагивала прямо над балконом. Звезды уже меркли. В домах засветились окна. Если бы можно было начать новый день с чистого листа. Как прекрасен мир, понимаешь тогда, когда остро чувствуешь, что у тебя его могут отнять. Почему ты прислал такое письмо. Тебя заставили это писать, ты писал под диктовку. Что значит исчезнуть в этом мире. Никто не исчезает бесследно. Повсюду, даже в самом глухом захолустье сегодня есть компьютеры и мобильники. Я верю, ты выйдешь на связь, и все станет ясным. Но сколько времени ждать.

Почему ты так ратуешь за продолжение добычи нефти, ведь ты всегда утверждал, что мы, выкачивая недры, разрушаем будущее. Возможно, тебя запугали. Приклеили тебе ярлык врага народа. Но разве мы были врагами. В первую очередь мы обеспечили бы топливом свою страну. Остальным пришлось бы платить за патент нашей стране. Это даже без всяких вопросов. Ты ведь всегда говорил об этом. И вот теперь предлагал все бросить.

Но почему ты сообщил новые коэффициенты, почему открыл мне путь к совершенствованию нашего терма?  Я, кажется, начинал догадываться. Ведь главное было дать мне эти коэффициенты. Текст не для меня, отличный ход!

Молчаливое утро нарушил вой сирены. Я вздрогнул – не за мной ли началась охота. Но нет, это были сигналы автоугонщика. Чью-то стоящую во дворе машину задел случайный прохожий. Вот и хозяин машины выскочил во двор. И сразу прекратил вой. И опять настала почти ощутимая звонкая тишина. Этот перепад звуков словно толкнул меня изнутри. Все в мире построено на противоположностях. Это не мы шли по ложному следу. Это ты направил наших гонителей по нему. Ты понимал, что начнут искать, сначала в компьютере, потом в бумагах, потом в дисках и на флешках. Ты сообщил мне главное. Ты успел! Наверное, ты заметил, как окружают дом, тебе надо было спешить, поэтому ты был краток, надо было сообщить главное и в то же время спасти терм.

И хорошо, что ты всегда и всюду кричал о своей гениальности, что говорил, что ты сделал великое открытие, что никто не смог бы додуматься до этого. Термы были нашим общим делом, и теперь я не злился на тебя. Пусть уверуют, что без тебя этот проект будет прекращен. Они сотрут все с твоего жесткого диска, а возможно, не сотрут, не такие они глупцы, просто спрячут в своих секретных сейфах. А я пережду месяц, другой – и тогда развернусь. И надо срочно избавляться от Сергея Петровича, ведь ты не зря сообщал о нем. Надо все читать наоборот. Мне не нужен соглядатай. То, что я буду делать, не будет знать никто.

Но как сообщить тебе о моем решении, ты растворился в пространстве и во времени. Я мог бы послать тебе это письмо, в котором, пусть сумбурно, я рассказал бы о всех моих метаниях и сомнениях этой тревожной недели. Но наверняка они просматривают твой сайт и твою электронную почту. Я буду ждать твоего сигнала. Человек не может исчезнуть бесследно.

- Ты не замерз там? - спросила Мила.

Я не заметил, как она вошла, и встала рядом со мной.

- Мы не должны отчаиваться, - сказала она. 

 


Это интересно!

Николай Довгай

Там, за горою, фантастическая повесть

Владимир Кучеренко

Рождество Пресвятой Богородицы, статья

Наталия Уралова

Басни


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования