Владимир Ткачук

Половодье

 

Половодье



Молись,
Быть может, слова твои будут
Услышаны,   
И Хранительница Рода оживит тех,
Кто умер или погиб.

Мелкий холодный дождь, зарядил с понедельника и шумел, всю неделю, не утихая. В пятницу, все так же давило на голову   серое небо, а водяная пыль, кажется, насквозь пропитала дома и улицы и, даже машины изнутри блестели мокрым. Чувствовалось, что ненастье надолго.

Пусть и непогода, а поохотиться и порыбачить мы таки выбрались.

Как-то устали все от долгой темной зимы, душной тесноты квартир, и знакомых лиц.
Всю неделю дождик упрямо  слизывал с обочин дорог снег, в городе его почти не осталось, и только в лесу, в низинах и распадках, еще медленно тают, отдавая холодом, островки прошедшей зимы.

Но придет время, весеннее солнце упрется в землю теплом, закудрявятся молодым листом деревья, проклюнется трава, и засветятся золотой россыпью одуванчики. Кажется, скоро.
А пока мы мерзнем в лодке, и только мотор, как застоявшийся конь, рвет из-под себя и гонит вперед.

Холодно и мокро.

Располневшая река затопила тайгу, сосны и кедры, грустно стоят в сырости, не видно зверя, не слышно птицы.

Кругом тишина, лишь иногда, шурша старой травой, продирается сквозь тальник припоздавшая льдина, сломанная ветка, а то и целое, смытое половодьем, дерево.
За поворотом открылся Пегарев урей.

Уже чистый ото льда, с темной и, кажется, неживой водой, встретил нас приглушенным тетеревиным бормотанием.

Тихонечко урча мотором, прошли урей в самый его конец и уткнулись в берег.

Дальше, за распадком,  тетеревиное токовище.

Крадучись перешли ложбинку, под старым кедром, что стоял на опушке, постелили брезентовый полог, улеглись и стали наблюдать.

 

***

О токовище на Пегаре мы знали давно.

Может, лет десять тому, так же по весне, шарились по затопленной тайге и наткнулись на токующих тетеревов.

С тех пор, как выйдет случай, стараемся проведать это место, и вовсе не для того, чтобы пострелять.

Из года в год дичи все меньше, не дай Бог, может случиться так, когда сыновьям и показать будет нечего.

Разве только в кино или на картинке увидят.

К тому, кажется, идет.

Глухари и тетерева токуют по-разному.
Много раз я охотился на глухаря, приходилось и ток его наблюдать, но, не видел, ни разу, чтобы «…глухари на токовище, бились грудью до крови».

Может, и бывает такое, перечить не буду, но мне всегда другая картина случалась

Перед самым рассветом, когда только-только пробуют тускнеть звезды, начинает токовать глухарь.

Усядется на ветке, голову запрокинет, глаза закроет и, точит, точит…

Далеко в ночи слышно его токование.

Вскорости, где-нибудь поблизости, заводится другой. Цок, цок, цок – сильнее и громче заводит песню конкурент.

Старается, всю свою страсть выводит, иной раз аж ветку под ногами трусит.

Так и соревнуются, а на земле, промеж кустарника, прохаживаются копылухи.

Невзрачные, серые с коричневым, прислушиваются, и чья песня интереснее - выбирают.

Если не спугнуть, то совсем коротко идет точение.

Успеваешь разве три шага сделать – и замираешь до очередного колена.

Стоишь мертво, даже голову нельзя поднять.

Увидит глухарь отражение звезд в глазах человека – ударит крыльями, и пропадет в ночи.

Такое подсмотреть за счастье. Не всякому  даже опытному охотнику в жизни приведется.

Тетерева – другое дело. Тетерева бьются по-настоящему, как петухи во дворе, до изнеможения, до крови.

Иной раз так выдохнутся, что после побоища можно ходить и просто их собирать – нет никаких сил, подняться на крыло.

Вот и сейчас.

Сразу за кедрачом редкий, раскрасневшийся молодой порослью березняк расступался широким прогалом.

На большой поляне правильными кругами расположились петухи.

Распушив перья и развернув лирой хвост, подскакивают, бьют друг друга ногами и шипят на противника.

Курочки облепили старую березу, сидят отдельно и, свесив головы, наблюдают за турниром.

В центре бьются самые главные петухи, бьются отчаянно: красные брови сплетаются в клубок, перья и кровь во все стороны.

Вот побежденный, волоча крыло, шатаясь, поковылял в сторону и упал в кочкарник - тяжело дышит израненная грудь, в раскрытом клюве молодым месяцем красный язычок.

Следующим кругом на поляне те, кто помоложе, а совсем молоденькие, прошлогодние – на самом краю токовища, не столько бьются, сколько учатся.

–Ишь, как разгулялись,– Сашка, достал из потрепанной телогрейки «Приму», размял сигаретку и прикурил.

На его обветренном лице заиграла улыбка.

– А знаешь, мы ведь в молодости точно так же, за девок дрались! Бывало, и до крови. Тоже весна играла. Один раз мне крепко попало, даже зуб сломали,– Сашка показал желтые зубы и спереди дырку,– потом долго в деревне щербатым кликали.

При таком дефекте Сашка в разговоре смешно шепелявил и от того не воспринимался серьезно.

По настоящему Сашка – это Александр Петрович Кондаков, и лет ему за шестьдесят.

Небольшого роста, суховатый, с большой седой, по- зэковски стриженой головой.

Веселый и неугомонный, всегда на подхвате и никому под шкуру не лезет.

Не признает только, когда его по имени-отчеству величают, и даже на это сильно обижается.

Ну, раз ему так нравится, все кличут «Сашка», и привыкли уже.

Больше из уважения брали мы его с собой, вроде как, проводником, хотя, большой надобности в этом не было.

Зато вечером, возле непременного костра, рассказывал он нам разные истории, и слушать его было интересно.

На своем веку Сашке многое привелось пережить, рассказывал он всегда интересно, заново переживал сказанное, и чувствовалось, что не врет. Так, разве что, самую малость. 

Вот и теперь, я устроился поудобнее, закурил и слушал.

Дождик по-прежнему шелестел по прошлогодней хвое, под густым кедром сухо и от того уютно, а рядом, на поляне, не переставая, токуют тетерева.

–Я и думаю,– продолжал Сашка,– чего нам тогда было воевать? Ребят молодых в селе совсем мало, а девок, наоборот, много.

Кого делили?

За красоту, значит, бились.

Как интересно жизнь человеческая построена - приходит весна, и какое-то любовное томление внутри происходит.

Теперь всего этого, мне и на дух не надо, а тогда…

Тогда горели.

Женитьба, опять же.

Сильно противились Настины  родители за меня дочь отдавать!

Баламут,–  говорят,– пропадешь с ним. А мы уперлись. Ночью выкрал невесту – и в лес, на заимку.

Две недели нас искали – не нашли. После, нечего было делать, поженили.

Видно, судьба такая.

Настя, ничего, по сей день нравится, только после того, как дети пошли, больно сварливая стала.

Все хотела меня к хозяйству привязать.

Чтобы, значит, как все: на работу справно ходил, после домой, скотину обиходить, и все такое.

Опять же, праздники в селе, и соседи – надо бы вместе.

По человеческим меркам, оно, конечно, правильно, только для меня, это не жизнь. Мне лес родня, там вся душа.

Оно и, правда.

Сам из местных, Сашка всю жизнь в тайге.

Еще в молодости, после армии, устроился в коопзверосовхоз, работал там лет пять, потом рассчитался и перешел на вольные хлеба.

Зиму проводил на заимке, промышлял белку и соболя, иногда лося стрелял; весной устраивался в рыбацкую артель, там неводил до поздней осени, почти до льда.

Дома бывал редко и коротко, хотя детишки в семье появлялись с завидной регулярностью.

Сашкиных детей я помню еще маленькими – давно мы  знакомы.

Старшие – две девочки, худые, замурзанные и, от чего-то веселые, сколько помню, суетились по хозяйству.

Прошло время, и девочки повырастали.

Стройные и проворные, по-прежнему работящие, превратились в настоящих красавиц.

У меня все сыновья, потому иногда, по-хорошему, я даже завидовал Сашке – дочку нам с женой все хотелось, да вот, не получилось.

Сашкин сын, меньшенький, что называется поскребыш, – вихрастый белоголовый мальчуган, весь в мать, только глаза и подбородок отца, пытливый и сообразительный.

В свои совсем еще молодые годы на удивление многое знал и умел, уже ходил с отцом в тайгу, и не был там лишним.

Жена Сашки – Настя, грузная, спокойная женщина, на людях редко повышала голос.

Вечно в заботах, в работе и детях, а теперь уже и внуках, на частые Сашкины отлучки не реагировала никак – к такой жизни видимо привыкла:

– Надолго ли?– Как бы интересовалась.

– Дык, как пойдет,– отвечал Сашка,– как-нибудь возвернусь.  Ты, вот, сала не забудь положить.

Все это говорилось традиционно, для проформы, так как Сашка собирался всегда сам, без помощи родни, и допускал к такому действу только своего пацана.

Сашкино сало и хлеб, как и самогонка, были по-настоящему вкусные, обычно расходовались в первый же день рыбалки или охоты.

Зато после, на трофеи мы не скупились, отдавали Сашке большую часть добытого, грузили и оставшиеся после всего харчи.

А оставалось всегда много, принцип таежника:  «уходишь на день, бери, как на месяц» - по сей день в ходу.

Правда, раньше более скупо было, теперь – богаче.

Когда такое случалось, чтобы обратно харчи привозились?

А теперь – и водка, и тушенка, и колбасы, сгущенка, сладости разные.
 

Вот, и отдавали все Сашке. Он поначалу брать стеснялся, после не отказывался:

–Не растет такое в нашем магазине, да и Настя меньше ворчать будет.

 

***

Сейчас дождь усилился, рыбачившая команда вымокла и присоединилась к нам.

Льющаяся с небес вода охладила тетеревиный пыл, большая часть улетела, и токовище опустело.

Мы развели костерок, обедали и слушали Сашку.

– Судьба, судьба. Что есть судьба? Вот, отец мой, совсем  молодым пропал. Сгинул где-то в лагерях. Писал, что железную дорогу строит.

Я тогда совсем еще мальчонкой был, а до сих пор его помню.

Такой молодой, красивый… Ласковый он у нас был.

Мать, бывало, и крикнет, и ударит, а он – никогда.

Как забирали отца – помню, как письма от него мать читала и плакала – тоже помню.

Год всего письма приходили, потом перестали.

И так, по сей день.

Сначала мать все участкового спрашивала, интересовалась, за что отца забрали.

Тот, никогда по-человечески не разговаривал, сразу за наган хватался:

– Контра!– кричал,– отойди, а то убью, сука!

Так и не узнали мы ничего.

А еще через год, мать умерла.

Чахотка. Люди говорят, что от тоски, такое тоже случается.

С тех пор, сколько лет прошло, я уже старый стал, а известия, что с отцом случилось, так и не было.

Тогда мы малые остались, не до того было, да и не понимали многого.

А, когда повзрослели – спросить было уже не у кого.

Кто и знал что – померли, участкового – тоже расстреляли.

Я вот отчество отца, может, и не правильно помню. А год его рождения, и вовсе – как теперь найти?

Сашка рассказывал, рассказывал, ненадолго замолкал, жадно курил, и в его глазах была вода.

Видно, болело.

Нам всем как-то стало не по себе и, от чего-то, стыдно.

Большая часть наших родителей живы, слава Богу, хоть и нам лет немало.

Бабушки и деды наши жизнь прожили хоть трудную, но долгую, похоронены по-человечески, есть куда прийти, проведать.

Редко, правда, ходим, все суета повседневная, но все ж.…

А тут, такое – как помочь?

Дождь разошелся вовсю, лил, и лил. На лес опустились сумерки, пришлось ставить палатку и оставаться на ночь.

Хоть и тесновато, но уместились. Лежали молча, каждый думал о своем.

 

***

Под утро я проснулся от холода: край палатки, возле которого лежал, подмок.

Выглянул наружу.

Вчерашний костер горел ярко и ровно.

Возле огня, умостившись на бревнышке, сгорбленно сидел Сашка.

Перед ним, на расстеленной фуфайке, стояла недопитая бутылка, остатки снеди, и стакан с водкой, накрытый краюхой хлеба. 

А в лесу торжественно тихо, и только с поляны пробивались первые, осторожные еще, колена тетеревиного бульканья – птицы опять заводили свою песню.

Жизнь продолжалась…

 


Это интересно!

Николай Довгай

Бессмертная Манечка, рассказ

Владимир Кучеренко

Рождество Пресвятой Богородицы, статья

Владимир Корниенко

Картофельные оладьи, стихи


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования