Наталья Елизарова

Прекрасная дама из 5 "Б"


 

Я бегу изо всех сил, стараясь не опоздать на урок. Перескакиваю через ступеньки, спотыкаюсь, расталкиваю первоклашек. «Смирнов! — слышу за спиной гневный женский окрик. — А ну вернись сейчас же!» Чертыхаясь про себя, «жму по газам» и в ту же секунду меня хватает за шиворот Зубастая, наша завучиха.

У неё есть нормальные имя и фамилия — Алла Викторовна Ищенко, но никто от старшеклассника до первоклашки их не помнит. Все зовут её «Зубастая», хотя с зубами у неё тоже всё в порядке. Своё прозвище она получила за свой хищный и скандальный нрав, придававший ей сходство с акулой. Зубастую побаивались даже отъявленные хулиганы: за малейшую провинность она поднимала «бучу» с грандиозными разбирательствами на линейке в присутствии всей школы, вызовами родителей, привлечением инспектора по делам несовершеннолетних. Связываться с ней было себе дороже, поэтому я, как и все остальные старался обходить её десятой дорогой. Но сегодня мне не повезло.

— Куда разогнался?! — встряхнула она меня за ворот куртки. — Не видишь, дети стоят!

«Дети», сбившись в кучку в своих белых накрахмаленных фартучках и новеньких ранцах, испуганными глазами смотрели на неё. В них не чувствовалось благодарности к Зубастой за её заступничество, напротив, они боялись как бы и им тоже за что-нибудь не перепало.

Я пробурчал слова извинения, а сам подумал: «Всё, теперь уж точно опоздаю». В эту минуту в подтверждение моим мыслям прозвенел звонок, на минуту заглушивший вопли Зубастой. Неожиданно она выпустила меня из рук. Опешив, я невольно посмотрел в ту сторону, куда метнулись её глаза. Из туалета, воровато озираясь, выходили два десятиклассника. Как по команде, оба стремительно забросили в рот по жевательной резинке и заработали челюстями. Губы Зубастой растянулись в хищной улыбке: «Курили, голубчики!» Я, воспользовавшись моментом, дал стрекоча. «Куртку в гардероб сдай, остолоп!» — неслось мне вслед.

В класс я вбежал в тот момент, когда математичка уже писала на доске новую тему урока.

— Быстрее, Смирнов, — недовольно бросила она.

Я ожидал худшего. Обычно после опоздания она в класс уже не впускала.

Плюхнувшись на своё место, я перевёл дыхание. Математичка скребла мелом по доске, выписывая скучные формулы. Сидевшие на первых партах отличники жадно ловили каждое её слово. Интересно, они ещё о чём-то думают, кроме своих вожделенных медалей?

Мой сосед Генка, высунув кончик языка, сосредоточенно рисовал «бумер». Он до умопомрачения любил современные тачки и на каждое занятие приходил не с учебниками и тетрадками, а с автомобильными журналами, которые прятал на коленях под партой. Своё восхищение какой-либо машиной или, напротив, неодобрение он выражал двумя неизменными фразами: «Во, кайф!» и «Говно!» Время от времени до слуха учителей доносилась какая-нибудь из этих фраз, и тогда Генку выгоняли за дверь. Под эти два восклицания у меня до недавнего времени проходили все школьные занятия. Но однажды к нам пришёл новый учитель русского языка и литературы, и всё изменилось.

Валерий Константинович появился в тот самый момент, когда от скуки на уроках начали засыпать даже отличники. Высокий, красивый, спортивный он сразу же, как только вошёл в класс, приковал к себе внимание всех без исключения девчонок. В его присутствии они вдруг почему-то сделались непривычно стеснительными, смущённо улыбаясь, полезли в карманы и сумки за зеркальцами. Пацаны недоверчиво хмыкали и оценивающе разглядывали его фирменный джинсовый костюм, стильный кожаный ремень. Даже Генка оторвался от своего журнала и во все глаза смотрел на нового учителя. Его наслюнявленный палец, приготовившийся перевернуть страницу, невольно застыл в воздухе. Спустя какое-то время интерес к тому, что говорил учитель, пересилил в Генке интерес к автомобилям и журнал был убран в стол.

Контакт нового преподавателя с классом был установлен сразу. У Валерия Константиновича была удивительная манера — он не навязывал своего мнения, как другие учителя, внимательно выслушивал каждого из нас. Занятия проводил ярко, занимательно, нестандартно. За короткое время Валерий Константинович завоевал такой авторитет в нашем 5 «Б», что уроки, предшествующие его занятиям, казались нам пыткой.

Меня изумляла и приводила в восхищение его эрудиция. После его занятий я вприпрыжку бежал в библиотеку. Мне хотелось знать хотя бы тысячную часть того, что знает он.

Однажды произошло то, чего я не ожидал от себя даже в самом страшном сне. Я показал ему тетрадку со стихами, которую украдкой вёл много лет, таясь от родителей и даже от своего друга Генки. Валерий Константинович не дал им никакой оценки, сказал, что мне нужно работать над рифмой, дал книжку по стихосложению. «Может мне не стоит писать?» — уныло спросил я, несколько разочарованный холодностью его реакции на мой порыв показать сокровенное постороннему человеку. «Не тот писатель, кто умеет писать, а тот, кто не может не писать», — ответил мне учитель. Эта фраза так потрясла меня, что я записал её в блокнот, как афоризм.

Не писать я не мог. А писал, конечно, о любви. Я, правда, и сам не знаю, кому могли быть посвящены эти стихи. У меня не было девчонки. Я ни с кем ещё не дружил. Валерий Константинович условно назвал мою героиню «прекрасной дамой». Совсем как у Блока. Я осторожно и придирчиво подбирал кандидатуру, достойную этого высокого звания.

В классе у нас было восемь девчонок. Самая красивая из них Катька Воронова. Мы её звали Кэтрин. Она щеголяла в умопомрачительных коротких юбках и ходила в школу намазанная. Зубастая, время от времени наведывавшаяся в 5 «Б», брала её за руку и уводила в туалет умываться. Кэтрин дружила с десятиклассником, поэтому едва ли можно было рассчитывать, что она согласится на роль «прекрасной дамы». Две зубрилы Бочкина и Кочкина не устраивали меня по эстетическим соображениям: одна прыщавенькая, у другой на зубах «скобки». Смазливая и юморная Маришка Петрова больше всех остальных была мне по вкусу, но на неё тоже нельзя рассчитывать. Маришка — ярая активистка: то в КВНе участвует, то стенгазету рисует, то в хоре поёт. Ничего, кроме общественной деятельности, её не интересует. Две подруги волейболистки Маша Парусникова и Даша Гейко — «краса и гордость нашей школы», как неоднократно после выигранных ими соревнований говорил про них директор, — почти на две головы переросли всех пацанов, так что как возможный вариант их рассматривал разве что сумасшедший. Рыхлая, болезненная Света Панасюк, большей частью находившаяся на домашнем обучении, отпадала сама собой. Была ещё в нашем классе одна тихоня, носившая смешное имя Дуня. Но из «серой мышки» вряд ли получилась бы дама моего сердца. Да и кто захочет дружить с девочкой с таким нелепым именем? Вот, собственно, и все представительницы прекрасной половины нашего класса…

— Что ты всё время озираешься, Смирнов? — сделала мне замечание математичка. — Девочками надо интересоваться не во время занятий, а после. А лучше всего после сдачи экзаменов.

В классе засмеялись.

«Овца!» — со злостью подумал я, внезапно почувствовав, что лицо и уши стали горячими. Было досадно, что она догадалась, о чём я думаю. Мне стоило большого труда дождаться окончания урока.

Зато на литературе моя измученная душа сбросила цепи и обрела крылья. Валерий Константинович по памяти читал Бродского, которого не было в школьной программе. Четыре потрясающие строчки притормозили моё лихорадочное желание поскорее в кого-нибудь влюбиться:

Как хорошо, что некого винить,

Как хорошо, что ты никем не связан,

Как хорошо, что до смерти любить,

Тебя никто на свете не обязан.

Я окончательно решил, что с выбором прекрасной дамы можно подождать.

…После последнего урока по химии я постарался отделаться от Генки, соврав ему, что останусь переписывать лабораторную. Когда Генка ушёл домой, я бросился к учительской и принялся поджидать Валерия Константиновича. Мне не терпелось поделиться с ним впечатлениями по поводу сборника стихов Франсуа Вийона, которого он дал мне почитать. Озорной, хулиганский поэт мне страшно понравился. Сидя на подоконнике и болтая ногами, я весело повторял заученные наизусть строчки:

Я — Франсуа, чему не рад.

Увы, ждёт смерть злодея,

И сколько весит этот зад,

Узнает скоро шея.

Увидев Валерия Константиновича в сопровождении Зубастой, я поспешно спрыгнул с подоконника, но она всё равно увидела, что я на нём сидел и принялась меня распекать: «Ты бы ещё на потолок залез! Что за дети такие дебильные?» Взглядом она искала поддержки у своего коллеги, но он лишь равнодушно смотрел мимо неё. Когда она ушла, мы оба облегчённо вздохнули. Не сделав ни одного комментария по поводу Зубастой, мы оба, казалось, разделяем одно и то же мнение на её счёт, которое с лёгкостью укладывалось в одно нехитрое математическое действие: склочница плюс истеричка помноженное на десять.

…Мы вышли из школы. Я с жаром обрушил на учителя восторги по поводу Вийона.

— Жаль, что ты обратил внимание только на эти его стихи, — выслушав меня, заметил Валерий Константинович. — Прочти его «Балладу истин наизнанку» и ты увидишь, что Вийон не только хулиган, но и философ.

Он заговорил о литературе и, заговорив, стал великим, как те, кого он цитировал. Я жадно вбирал в себя каждое его слово. Мы уже дошли до арки, за которой за частоколом тополей скрывался дом Валерия Константиновича, и я с тоскою ждал, что сейчас он со мной попрощается и уйдёт. Против обыкновения он предложил заглянуть к нему в гости. Я обомлел от неожиданности: это было пределом мечтаний!

…Переступив порог дома Валерия Константиновича, я остолбенел: никогда в жизни я не видел столько книг! Они не стояли как в школьной библиотеке запертыми в шкафах, подобно горделивым затворникам, и не являлись частью интерьера, как в доме моих родителей. Было видно, что книги здесь полноправные члены семьи, к которым прибегают за утешением в минуты грусти, с которыми советуются и спорят.

— Если захочешь что-нибудь почитать, пожалуйста, — великодушно разрешил учитель. — А теперь, извини, брат, что я о земных материях… Будешь яичницу?

Я начал было отказываться и говорить, что не голоден, но Валерий Константинович решительно меня прервал.

— После четырёх-то уроков? Да брось ты!

...Придвинув ко мне тарелку с глазуньей, Валерий Константинович посоветовал не стесняться и налетать на еду, а сам открыл маслёнку и принялся делать бутерброд. Я будто бы ненароком заикнулся о своих стихах.

— Ты понимаешь, Слава, дело ведь даже не в содержании… Вот ты пишешь о любви — чудесно, пиши! Только писать о любви — не значит талдычить: «Я тебя люблю, я тебя обожаю, ты лучше всех на свете»… О чувствах мало просто говорить, их надо показывать… Помнишь, как у Ахматовой…

Так беспомощно грудь холодела,

Но шаги мои были легки.

Я на правую руку надела

Перчатку с левой руки.

— Видишь, она ни слова не говорит про то, что героиня испытывает смятение или волнение, но мы их и так видим…

— Потому что «на правую руку надела перчатку с левой руки»… — заворожено проговорил я, чувствуя себя в этот момент как посвящённый в тайное Братство.

— Теперь понял? — улыбнулся Валерий Константинович, отрезая ломтик колбасы. — А теперь ешь давай, поэт!

Я принялся уплетать ветчину за обе щёки. Мой взгляд упал на подоконник, на котором яркой обложкой пестрела книга со странным названием «Цветы зла». Я неуверенно взял её в руки.

— Читал Бодлера? — встрепенулся учитель. — О, брат, ты многое потерял! Обязательно прочти, тебе понравится.

Из книги выпал сложенный вдвое тетрадный листочек. Мы с Валерием Константиновичем одновременно нагнулись, чтобы его поднять. Мои глаза, бегло скользнувшие по бумаге, выхватили написанную неровным размашистым почерком фразу «я люблю Вас с первой минуты Вашего появления в нашей школе…» Ни фига себе!

— Это вам написали? — нерешительно поинтересовался я.

— Забудь… — не глядя на меня, сказал учитель.

— Письмо анонимное? — продолжал допытываться я.

— Давай сменим тему! — в голосе Валерия Константиновича послышалось раздражение; он взглянул на часы и как будто бы что-то вспомнил. — О чёрт, совсем забыл! Мне нужно срочно ехать на вокзал, встречать из санатория тётку.

Через минуту без особых церемоний меня выставили за дверь с Бодлером подмышкой. Я в раздумьях отправился домой… Кто бы это мог ему писать? Я ни минуты не сомневался, что это девчонка из нашего класса: Валерий Константинович вёл занятия только в 5 «Б», а у параллельных «ашников» и «вэшников» — пожилая Ирина Львовна.

Я мысленно перебирал всех наших девчонок и не находил из них никого, кто мог отважиться на такой поступок. Признаться в любви учителю, да ещё не изменив почерк в письме — это было равносильно прыжку на амбразуру. На такое могла решиться разве что разбитная Кэтрин Воронова, да и то после джина с тоником.

Злополучное письмо не давало мне покоя всю ночь. Я ворочался с боку на бок, прикидывая, смог бы я, если бы влюбился в какую-нибудь училку, послать ей любовное письмо. Скорее всего нет… Ну разве что предварительно отшлёпав его на «компе», чтобы, не дай бог, не узнали почерк.

…На следующий день я, так и не поборов искушение узнать имя таинственной незнакомки, решил пойти на хитрость. Когда одноклассники вышли на перемену в коридор, я полез шариться по столам и заглядывать в тетради, чтобы сличить почерк. Я чувствовал себя как разведчик на опасном задании и чертовски боялся, что вот-вот вернётся дежурный, который пошёл к умывальнику мочить тряпку и, увидев меня возле чужих парт, подумает, что я что-то собираюсь стащить.

…Наконец мне на глаза попались знакомые размашистые строчки… У меня аж дух перехватило. Я быстро перевернул тетрадь и взглянул на обложку: «Тетрадь по геометрии Скворцовой Евдокии». Ничего себе «серая мышка»!

…Все последующие занятия я сверлил глазами Дунин светло-русый «хвостик», ниспадающий из-под блестящей зелёной заколки. Она, видимо, чувствуя, что я на неё пялюсь, несколько раз обернулась и удивлённо посмотрела на меня большими серыми глазами.

…Я шпионил за ней целых три дня, забросив до лучших времён Бодлера. Мне удалось узнать, что по гороскопу она Рыба (об этом я догадался по маленькому кулончику с изображением рыбки, который она носила на тоненькой серебряной цепочке), что живёт она в кирпичной девятиэтажке по улице Крылова и что у неё есть собака по кличке Марго. Вот на этих скудных сведениях, собственно, и замкнулись все мои розыски о ней. Больше я, как ни пытался, ничего не мог разузнать.

Зато мои стихотворные мытарства наконец-то увенчались успехом. В новом стихотворении, которое я мысленно посвятил Дуне, с рифмой не было никаких проблем, строчки просто сами собой легли. Кроме того, мне удалось «показать» любовь. Я решил немедленно продемонстрировать новоиспечённый шедевр Валерию Константиновичу.

…Перед началом занятий я побежал в учительскую. Уже в коридоре до меня донёсся зычный голос Зубастой. Что она говорила, нельзя было разобрать, но её интонации напоминали с рёвом несущуюся с горных вершин и сметающую всё на своём пути снежную лавину. Изредка в «рык яростной стихии» вторгались восклицания математички. Да, кому-то очень не повезло… Наверное Валерия Константиновича там нет. На всякий случай я заглянул в кабинет через замочную скважину. Учитель сидел за своим столом. Зубастая потрясала перед его лицом сложенным вдвое тетрадным листочком.

— Пятиклассница пишет преподавателю! У меня в голове не укладывается, как такое могло произойти?

— Когда я случайно взяла этот учебник у неё со стола, я была просто в шоке! — делая большие глаза, ужасалась математичка.

— Я не понимаю, в чём вы пытаетесь меня обвинить? — заговорил Валерий Константинович, заглушив Зубастую и математичку. — Если вы думаете, что я всерьёз отношусь к фантазиям двенадцатилетнего ребёнка, то уверяю вас, вы ошибаетесь. Мне себя упрекнуть не в чём. Я честно исполнял свой долг. В моём поведении не было ничего такого, что могло бы спровоцировать эту девочку на подобный шаг.

— Вас никто ни в чём «таком» не обвиняет, Валерий Константинович! — перебила Зубастая. — Проблема находится совсем в другой плоскости. Я неоднократно предупреждала вас, чтобы вы не отклонялись от школьной программы. Ну не доросли они ещё до всех этих ваших новомодных литературных штучек…

— Позвольте… — оскорблённо проговорил учитель.

Зубастая стукнула кулаком по столу.

— Не позволю! Есть школьная программа, есть, в конце концов, стандарт о среднем образовании, вот и будьте любезны придерживаться. А то мы сначала им всякую похабщину читать разрешаем, а потом за руку по женским консультациям в двенадцать лет водим, и удивляемся, откуда дети такие пошли? — она несколько раз ударила ладонью лежавшую на столе Валерия Константиновича книгу Довлатова. — А вот отсюда! Вот они — Содом и Гоморра!

Валерий Константинович выхватил из-под её руки книгу. Я с нетерпением ждал, что сейчас он поставит эту мымру на место. Он ведь такой умный, для него это плёвое дело. Но учитель был явно растерян.

— Ну, знаете ли… — он, прижав к груди Довлатова, заслонился им как щитом. Неужели он испугался?

— Я вас последний раз предупреждаю. Никакой самодеятельности! Темы внеклассного чтения согласовывать со мной лично. Вы меня поняли, Валерий Константинович? Лично!.. А со Скворцовой я сама поговорю.

— А вот это уже ни к чему, Алла Викторовна.

— Может, правда, не стоит… — неуверенно поддержала его математичка. — Неудобно как-то…

— А любовные письма преподавателю писать удобно? Тоже мне Татьяна Ларина выискалась…

— Я категорически против!

— Вы, Валерий Константинович, здесь, слава богу, ничего не решаете.

В этот момент раздался звонок, и я бросился прочь от учительской. Прибежав на урок черчения, я глазами поискал Дуню. Она неторопливо раскладывала на столе карандаши и циркуль. У меня мелькнула мысль, что, наверное, её надо предупредить и я хотел было уже написать записку, но в последний момент заколебался… Может лучше сначала посоветоваться с Валерием Константиновичем?

В это мгновение двери кабинета отворились, и вошла Зубастая в сопровождении математички. Она извинилась перед училкой черчения за то, что «вынуждена отнять немного времени от урока» и обвела взглядом класс; её улыбка не предвещала ничего хорошего. 5 «Б» замер в напряжённой тишине.

— Садитесь, — Зубастая сделала повелительный жест рукой, в которой был зажат свёрнутый вдвое тетрадный листочек; узнав его, я похолодел. В следующую минуту на наш класс обрушился торнадо. — Конец учебного года, 5 «Б», на носу контрольные, экзамены. Самое время «подтянуть хвосты», взяться за учебники, но нет, нам не до этого… — на её лице появилось слащавое выражение, — у нас дела сердечные на уме…

— О чём вы говорите, Алла Викторовна? — искренне пожимая плечами, проговорила Маришка Петрова.

— Успокойся, Петрова, я не про тебя. Я знаю, что ты человек серьёзный, ответственный и ерундой заниматься не будешь. У нас другая героиня есть.

Одноклассники обменялись недоумёнными взглядами.

— Есть тут одна барышня, любительница изящной словесности, мастер эпистолярного жанра, так сказать… — многозначительно произнесла Зубастая.

Я бросил взгляд на Дуню. Опустив голову, она теребила колпачок от ручки.

— Я, конечно, не против дружбы мальчика и девочки, если она положительным образом влияет на успеваемость, но писать любовные записки взрослому мужчине…

5 «Б» ахнул. Я видел, как шея, щёки и уши Дуни Скворцовой начинают покрываться малиновой краской. Математичка тронула Зубастую за локоть и что-то прошептала ей на ухо. Та недовольно мотнула головой.

— Продолжайте, Алла Викторовна… — с интересом проговорила училка по черчению.

— Ну, это была, так сказать, преамбула, теперь по факту… — обрадовалась Зубастая, ободрённая поддержкой коллеги. — Одна из учениц 5 «Б» класса… Я не буду называть её фамилию, она сейчас прекрасно меня слышит и я надеюсь, что ей очень стыдно… Так вот, эта юная особа пишет любовные письма нашему молодому преподавателю по русскому языку и литературе Валерию Константиновичу Савицкому.

В классе захихикали.

— Не смешно, 5 «Б», не смешно. Как говорится, смех смехом, но могут быть и дети.

— А что, уже и дети есть? — театрально ужаснулся кто-то с последней парты.

Класс пришёл в неописуемый восторг.

Зубастая стукнула кулаком по столу.

— Прекратить кривляние!

— А кто писал эти письма? Скажите, кто их писал? — загудел класс.

— Не имеет значения, кто их писал. Важно другое, а именно то, что для некоторых романтических особ не существует никаких морально-этических правил. Объясняться в любви учителю. Да я бы со стыда сгорела! Даже в голову бы такое не пришло!.. И ещё одно немаловажное обстоятельство, на которое я вас порошу обратить внимание, 5 «Б». Прежде чем кому-то что-то писать, потрудитесь как следует изучить орфографию, а то ошибка на ошибке и ошибкой погоняет. Позорище!

— И всё-таки, Алла Викторовна, кто эта таинственная поклонница Валерия Константиновича? — спросила Кэтрин.

— Тебя это, Воронова, не касается.

— Да я знаю кто! — гаркнул двоечник Зуев, сидевший за одной партой с Дуней. — Это Дунька Скворцова, она на каждом уроке что-то пишет.

Я с ужасом посмотрел на Дуню. Под артобстрелом любопытных и издевательских глаз всего класса, она сжалась в комок и побелевшими пальцами вцепилась в парту.

Из-за стола поднялся Генка.

— Эти письма писал я.

У 5 «Б» во второй раз вырвался единый изумлённый возглас.

— Что ты врёшь! — взвизгнула Зубастая. — Письмо обнаружили в учебнике у Скворцовой.

— Это был мой учебник, — невозмутимо продолжал Генка.

— Зачем ты это сделал? — спросила училка по черчению.

— Ради прикола.

Зубастая побагровела.

— Вон из класса! И чтобы без родителей в школе не появлялся!  

Генка неторопливо собрал свои вещи и вышел за дверь. Его провожали глаза Дуни Скворцовой; в них стояли слёзы.

…После занятий я не стал дожидаться Валерия Константиновича. Отправился в одиночестве слоняться по улицам.

Снег уже почти весь сошёл, лишь кое-где в низинах чернели грязноватые леденистые островки. Деревья понемногу начинали буреть. Я снял шапку и подставил голову ветру. Спустя несколько минут начали мёрзнуть уши, а потом болью схватилось горло. Я купил мороженное и стал есть его большими кусками. Горло внутри сдавило жаром, как обручем. В сущности, мне хотелось лишь одного — простудиться и умереть.

…Поздно вечером мне позвонил Генка.

— Представляешь, мы с Дуняшкой Скворцовой ходили в кино, — затараторил он в моё сонное ухо, убаюканное действием жаропонижающей таблетки. — Она сама подошла и предложила. И завтра пойдём.

— Поздравляю, — прохрипел я.

— Ты что, заболел что ли?

— Угу.

— В школу-то завтра придёшь?

— Нет. Мать врача вызывала, мне бюллетень дали.

— Везёт же тебе! Контрольную по физике писать не будешь.

— Угу.

— Ну ты давай, выздоравливай. Я на днях забегу, навещу. Счастливо!

— Генка, подожди!

— Ну чего?

— Тебе Скворцова нравится? — после длительной паузы проговорил я.

— Если бы не нравилась, стал бы я за неё встревать? Ну ладно, я кладу трубку. А то батяня пьяный пришёл, бузит… Давай, Славян, пока!

— Пока.

Я положил трубку. Спать уже не хотелось. Некоторое время я лежал, тупо уставясь в потолок. За стеной у соседей надрывалась Уитни Хьюстон. Почему все только и делают, что поют и пишут про любовь, а любить не умеют? Писать и петь, наверное, проще… Зевнув, я взялся за Бодлера.

 

 


Это интересно!

Александр Балтин

Пропавшие дети, рассказ

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Виктория Сенькина

На дальней улице гроза, стихи


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования