Михаил Соболев

Недотроганный

 

Недоторканный


 

В начале восьмидесятых довелось мне поработать несколько лет грузчиком-экспедитором в агентстве по доставке мебели населению. Устроиться на работу в «Лентрансагентство» было нелегко, ибо в те годы только там да ещё, пожалуй, в таксопарке можно было за свой труд получать приличные деньги без риска оказаться за решёткой.

Возглавлял агентство бывший боксёр С. Личность в Ленинграде известная, он начинал свою спортивную карьеру в секции ленинградского «Динамо» в одно время с легендарным Валерием Попенченко.

Генеральный при приёме на работу отдавал предпочтение бывшим спортсменам. «Бывшие», в свое время досыта хлебнув славы, а потом, «выйдя в тираж», спивались. Идти подсобником или учеником токаря на завод им не хотелось - гонор, как же! Да и платили там гроши. В агентстве же, работа, хотя и на износ, по двенадцать часов с одним выходным в неделю, но в то же время не у станка. И деньги – неплохие и сразу. Так что мужики на «доставке» подобрались все, как один, крепкие, тренированные. Поблажки новенькому не давали, и, несмотря на борцовское прошлое, втягиваться мне было нелегко. В новостройках, где лифт ещё не работал, было особенно тяжело. Лифт «коммунальщики» отключали специально, чтобы с новосёлов за его запуск поборы брать. Вот и приходилось нам попотеть. Занести на четырнадцатый этаж вдвоём три мебельных гарнитура: «гостиную», «спальню» и «кухню» – удовольствие, скажу я вам, то ещё! За смену надо было делать три-четыре таких рейса. Это, если не считать мелочёвку. Но, правда, и зарабатывали неплохо. При удачном раскладе за один день можно было заложить между страниц «Капитала» месячную зарплату квалифицированного ленинградского рабочего.

А после работы, в автопарке, в кабине «мебелевоза», как водится, выпивали. Закуска - на расстеленной газетке, бутылка зажата между ног, чтобы не упала, гранёный стакан - один на всех… Напряжение снимали. В тот вечер – а дело было в субботу, в канун выходного – сидели мы в кабинке «Газ–52» и расслаблялись. Водителем с нами работал Кирилл Васильевич, мужик уже пожилой, – до пенсии дорабатывал. Мебель не таскал, но город знал назубок: въезды, выезды, проходные дворы, типы домов, подъезды к ним… Клад, а не водитель.

Но и потрепаться Василич любил, хлебом его не корми! И в этот раз, пропустив по первой и закурив, стал травить очередную байку.

- Вот мы, ребята, сегодня «бабки» заработали. Радуетесь, как дети малые, - водитель закашлялся. - А почём фунт лиха, и не знаете. Деньги - что? Мусор… На них радость не купишь… Поведаю я вам историю, так и быть… - Василич любил рассказывать обстоятельно, не торопясь. Книжечки он почитывал. Выражения порой в речь его вкрадывались умные, а словесные обороты – книжные.

Тайком вздохнув и посмотрев на часы, мы с напарником приготовились слушать.

- Да!.. Я сам - детдомовский, рассказывал уже… Зимой сорок первого мне в аккурат шестнадцать исполнилось. Пошёл в военкомат. Немец уже Питер окружил… Возьмите, говорю, на фронт, а то сбегу… Годок себе прибавил, конечно. Однорукий дежурный майор обматерил меня и прогнал. Подрасти, мол, сначала, вояка, – Василич помолчал.

- Но, видать, на заметку меня взяли… Через год, когда уже в городе кошек жрать стали, вызывают. В этот раз особист беседовал... «Хочешь, - спрашивает, - послужить Родине»? «Хочу!» – говорю, - а у самого сердце прыгает. - Полтора года натаскивали. Только - немецкий и рация. День и ночь - морзянка, засыпал на ключе... Почерк вырабатывали. Чтобы знать, кто на связь выйдет. Ну, ещё с парашютом три раза прыгнул.

Осенью сорок четвёртого погрузили ночью в транспортный самолёт. А под утро сбросили. Шесть человек нас было: все «волкодавы» - НКВДшники и я, пацанёнок, с ними… Куда? Зачем? Ничего я не знал...

Кирилл Васильевич размял беломорину и помолчал, задумавшись. Кожа на острых скулах натянулась, морщинистое лицо закостенело. Перед нами сидел старик - одинокий, больной и уставший от жизни.

- Не томи, Василич, - попросил я старика.

- Наливай, Михаил, по второй, - велел водитель. – Эх, как её только беспартийные пьют! - крякнул он, поморщившись.

- Да!.. Приземлились мы в лесочке, под Берлином. Немцы-антифашисты встретили. Разобрали по одному, попрятали. Я в свинарнике хоронился, с Борькой-боровом, или как там у них, немцев, кабанов называют?.. А на следующую ночь так же, по одному, провели в город. И через люки спустили в канализационный коллектор. А там уже ждали ребята-разведчики - те, кого мы сменить прибыли.

Кирилл Васильевич закурил, попыхал папироской.

- Соскользнул я по осклизлой ржавой лесенке в колодец и словно на тот свет попал. Будто рубикон перешёл. Старики говорят: это было до войны. А я про себя так считаю: это было до коллектора, а то - после…

В первый момент ничего не видел: тьма, сырость и дух канализационный. Переступил ногами – вода… Хлюпнуло громко, как в пустой бочке. Постоял, прислушиваясь: могильная тишина, будто заживо меня погребли.

Да... Постоял я так несколько минут, боясь двинуться и держась за лесенку. И чувствую: дыхание сзади в затылок, и сразу кто-то большой и сильный обхватил меня одной рукой за шею, а другой закрыл рот вонючей перчаткой. И правильно сделал: я чуть было не заорал во весь голос с перепуга. «Подкидыш»? – спросил мужской простуженный голос. - А у нас у всех клички были оперативные. Имён и фамилий друг друга мы не знали даже в спецшколе. Я головой кивнул, рот-то зажат. «Ну, здорово, Подкидыш, с опущением тебя», – не обидно, по-доброму хохотнул незнакомец. «Пошли», - мужик отпустил наконец мою голову, дав возможность дышать, и потянул за рукав. Так и волок меня, как послушного телка на убой ведут, молча, в полной темноте, по какой-то жиже, которая то чавкала, то хлюпала. Шли долго… Проводник молчал. Лишь изредка вполголоса предупреждал: «Наклони голову, ступеньки, камень…» Иногда останавливались и слушали. Я давно потерял счёт времени, выполнял команды, шёл, шёл и шёл... Потом глаза немного привыкли к темноте, и я стал различать стены туннеля, свод, более тёмные пятна ответвлений. Когда проходили вблизи выходящих на поверхность колодцев, чуть светлело… Наконец дошли и встали. Я услышал тихий разговор моего провожатого с другим разведчиком, а потом скорее почувствовал, чем увидел, мужскую фигуру в плащ-палатке… Продвинулись ещё вперёд… Мой проводник зашуршал брезентом, и в глаза неожиданно ударил ослепительный свет прожектора.

« Все! Засада!!!» - мелькнуло в голове. Я, было, дёрнулся, но тут уж меня схватили крепко и силой втащили куда-то за занавеску. Жёсткий брезент царапнул по щеке. То, что я принял за прожектор, оказалось электрической лампочкой, питающейся от аккумуляторной батареи... - У нас осталось? – водитель приподнял бровь.

Я разлил остатки водки на двоих: сначала Василичу, тот глотнул без закуски, утерев блеснувший железными зубами рот ладонью, затем случайному моему напарнику, Сергею. Сам пить не стал – водки и так осталось мало. Василич – мне, как батька, а «волк» Серёга был на водку жаден… Наших неофициальных помощников мы звали «волками». В агентстве они не числились, зарплату, естественно, не получали, и таскали мебель с нами за выпивку да за долю от того, что удавалось заработать нелегально. - Так и началась моя подземная одиссея, - продолжил Василич. - Под Берлином с самого начала войны, а, кто знает, может быть, и раньше, базировалась разведгруппа. Разведчики передавали зашифрованные радиограммы на Большую землю. В определённое время в заранее условленном месте коллектора забирали шифровку. Ночью высовывали из люка антенну, и в эфир неслись точки и тире… Отстучав радиограмму, срочно уходили по коллектору. Боясь пеленга, путали следы. На поверхности работало много разведчиков, внедрённых ещё до войны. Что бы там ни говорили после про Лаврентия Павловича, а бериевская разведка своё дело знала. И войны, может, не началась бы, кто знает, если на верху… А!.. - махнул рукой водитель.

- Наша «подземная» группа была лишь одним из винтиков берлинской резинтуры. Снабжали нас хорошо: поставлялись продукты, кипяток в термосах, аккумуляторы и обмундирование. Раз в полгода людей сменяли. Так и мы с неделю натаскивались «старенькими», которые постепенно, по одному, выводились на поверхность. На темноту, сырость и смрад я скоро, попривыкнув, перестал обращать внимание. Донимали крысы… Коллектор буквально ими кишел. Огромные, как кошки. Мутировали они, что ли? Говорят, фашисты в подземных лабораториях ставили на животных медицинские опыты. Целые полчища крыс появлялись вдруг ниоткуда и так же внезапно исчезали. Оказывается, - я потом почитал про крыс - они ходят по кругу, как волки. Наши тоже где-то шастали, не видать их было… А потом, раз в три дня, у нас появлялись, как по часам. Расписание у них такое, видать... Когда я первый раз увидел это копошащееся и пищащее воинство, то почувствовал такое омерзение, что схватился за обломок кирпича. Старший разведгруппы, из «стареньких», блокировал мою руку: «Рехнулся?! Тебе же с ними жить тут полгода! Никогда больше так не делай!» И хорошо, что остановил. Наживать себе врагов-соседей было, конечно, неразумно… Ну, ладно, ребятушки: время уже позднее. Пора, как говорится, до дому до хаты. Как-нибудь я вам расскажу, чем дело-то кончилось.

Прибрав в кабине и закрыв мебелевоз, мы дождались, пока Василич сдаст путевой лист в диспетчерскую. К сшитому из дерматина футляру для документов полагалось пристегнуть рублевую купюру. В агентстве за всё про всё приходилось платить: механику на въезде – двугривенный, смазка и мойка – рубль, врачихе на утреннем медосмотре – целковый. У всех водителей на «корочках» была прикреплена огромная канцелярская сцепка. Специально для этих целей. Документы в окошечко подавались рублём вниз, будто и нет его. Ну, а возвращались назад, водителю, уже без рубля. Это сейчас коммунисты в Думе сказки рассказывают, как честно при Советах жили. Всё то же самое было, только не говорили о том открыто… Выйдя за проходную, мы попрощались с жившим неподалёку «волком» и направились пешочком в сторону Кондратьевского проспекта ловить такси. Июнь месяц, белые ночи, завтра выходной – благодать! - Василич, - предложил я. – А не заглянуть ли нам с тобой к бабке?.. Посидим за столом, как белые люди. Историю свою мне расскажешь до конца?! Замечательный ты рассказчик, старина, - польстил я водителю. - Ну, к бабке, так к бабке, - махнул рукой Кирилл Васильевич. – Неохота домой, никто меня там не ждёт…

На углу Кондратьевского проспекта и улицы Ватутина, как раз напротив отделения милиции, в старом, подготавливаемом к сносу доме, жила пожилая женщина. Настоящее её имя мы не знали. Бабка и всё! А она и не обижалась… Основной статьёй дохода женщины, кроме нищенской пенсии, разумеется, была продажа крепких спиртных напитков в неурочное время по спекулятивной цене. Милиция её не трогала…

- Василич, а ты что же, неженатый? – поинтересовался я.

- Разведён, - буркнул водитель.

- Прости. - Да я уже в четвёртый раз, привык…

Постучав в угловое окошечко – бабка жила на первом этаже, – мы поднялись на один пролёт тёмной грязной лестницы и прошли за отворившей нам дверь бабусей на кухню. Она знала всех агентских в лицо и не боялась.

- Бабуля, организуй нам бутылочку водки и что-нибудь закусить, холодненького, - попросил я. Выпили, закурили, я уселся поудобней.

- На чём я остановился-то, Михаил? - выдохнул дым водитель.

- Про крыс ты рассказывал, Василич.

Я уже в то время коллекционировал интересные истории.

- Ага, про крыс… Так вот, в трубе жизнь, как ты сам понимаешь, - не сахар. Старшие всё время куда-то ходили: изучали схему тоннелей, пути отходов, запасные выходы… А моё дело – рация, батареи аккумуляторные. Поднимут среди ночи, всегда неожиданно, - идём на точку. Отстучу ключом шифровку и - ходу! Опять четыре-пять дней - без дела. А я - молодой мальчишка, мне двигаться хочется. Запел раз – по морде схлопотал. Все на нервах, злющие! Нельзя шуметь! Нельзя свет жечь! Нельзя! Нельзя! Нельзя!.. И стал я с крысами разговаривать. Насыплю яичного порошка на фанерку, поедят они и садятся столбиками передо мной полукругом. Лапки на груди сложат, глазки-огоньки в темноте на меня смотрят, не отрываясь, – слушают, что я рассказываю. Особенно один выделялся – крупнее других, вожак, повиновались они ему беспрекословно. Я его Кирой звал, как мама меня в детстве. Маму помнил смутно, дома она бывала редко. Всё время на работе, партийная. Арестовали её ещё в тридцать пятом. А батьку не знал совсем. Лётчиком, говорили, служил, погиб… А как на самом деле оно было, мне неведомо… Тридцатые годы, лишнего не спросишь, сам понимаешь.

Да, крысы… Привык я к ним – поверишь? - когда возвращались, радовался, как ребёнок. У Киры голос – не как у других. Все попискивали, а он как бы рычал приглушённо, что ли. Всегда рыкал, когда возвращался, - здоровался, значит. А потом и подходить стал, гладить разрешал. Усами щекочет ладошку, шёрстка мягкая, сам тёплый… Я, знаешь, Михаил, последнее время от нечего делать к чтению пристрастился. Даже в библиотеку районную записался на старости лет. Дома сидишь один, как сыч. Откроешь книгу и не так, вроде, тоскливо. Как бы уже и в компании… Так вот, попалась мне тут брошюрка психолога одного, женщины… Как звать - забыл, а пишет она интересно и понятно. Утверждает, что есть такое понятие: «недотроганные дети». Мол, ребёнка надо трогать. Не только говорить с ним, но и обязательно гладить, щекотать, за ушком чесать, волосики перебирать. А то вырастет недотроганным и потом сам приласкать никого уже не сможет. Вот и я недотроганный вырос. Матери некогда было, она светлое будущее строила для всех на земле, значит… Няньке – пофиг, батю я не знал… Увижу, как мужик ребёнка вверх подбрасывает, а тому страшно и радостно – веришь, ком в горле… Вот и крыс, будто родной стал мне. Глажу его, бывало, а сам слезу сдержать не могу. Всё ему рассказал, всю жизнь свою: как маму увели, как в детдоме били, как девочка, которую любил, насмехалась надо мной. Кира понимал меня, даже говорить со мной пытался, по-своему, по-крысиному…

Ну, давай ещё, по пятнадцать капель… А ты чего, Михаил?

- Не, Василич! Я вообще-то не по этому делу. Так, за компанию когда… Ты пей, старина, на меня не смотри. Закуси: огурчики вот, капустка квашеная…

- О чём это я?.. – стал вспоминать Кирилл Васильевич, опрокинув в себя очередные сто граммов и похрустев огурцом. – Да… Вспомнил… Берлин всё чаще бомбили. Тошно сидеть в темноте, когда земля содрогается от взрывов и за шиворот сыпется. Самое страшное, что сделать ничего нельзя. На передовой я никогда не был, но мне казалось, там легче: видишь врага, стреляешь-воюешь. А тут сидишь и ждёшь, когда тебя завалит или затопит, если где труба лопнет… Тут ещё и «невезуха» пошла... Сначала бабу - немку пьяную и голую ночью в колодец сбросили. Ногу она поломала при падении. Как она кричала - волосы дыбом вставали… Мы связного ждали неподалёку. Басмач, командир, чтобы не навела на нас, придавил немку. Вытащили наверх, бросили в переулке…

Жалко, а что сделаешь…

Потом двое наших случайно наткнулись на троих немцев, рабочих-ремонтников. В освещённый тоннель из-за поворота вышли, а те отдохнуть присели. Этих тоже «почикали». Они и пикнуть не успели… Трупы в тупик затащили, комбинезоны, сам понимаешь, сняли. Один немчик щупленький был, на меня как раз одёжка пришлась.

А связи всё не было. Нам, вроде как, и сменяться пора уже – шесть месяцев отбыли, как один денёчек! Послал Басмач бойца на запасную явку, в «цивильном», без оружия. Три дня прождали – нет!.. Сцапали парня, видать. Сменили базу на всякий пожарный.

Что делать? Выходить без связи – равносильно смерти. Как-то раз пошли ночью на точку, где шифровки брали, и нарвались на засаду. Жандармы с собаками нас, судя по всему, ждали. Одессита зацепило, пришлось пристрелить. Еле оторвались: по горло в дерьме уходили, следы специальным составом побрызгали. Я «остыл», вода под землёй - ледяная: горел весь, сил не было, спотыкался на каждом шагу. Оставили меня в боковом ответвлении, накрыли, чем можно. Выпросил у Басмача «Вальтер» и гранату. Ребята ушли на разведку утром. Кроме меня, в живых ещё трое оставались. А часа через полтора, слышу, бой завязался. Далеко. Минут через сорок всё стихло. Забился я в самый тёмный угол. Лежал, стуча зубами, а в мокром от пота кулаке граната дрожала, как живая… Ночью бредить стал: тепло вроде бы мне, одеялом мамка ватным укрыла, печка жаром пышет. И войны как будто нет ещё. Согрелся и забылся…

Пришёл в себя, действительно, я укрыт одеялом, тёплым. Только шевелится моё «одеяло» и пищит. А Кира, родной мой крыс, в ладонь мордой тычется и порыкивает. За собой вроде зовёт…

И так я этому крысёнку поганому обрадовался, до слёз аж. Прижимаю его к лицу и рыдаю, как девчонка сопливая. Ничему в жизни так не радовался! Так и выбрался я следом за Кирой из коллектора. Когда терял сознание, он покусывал меня за руку и заставлял двигаться. А, может, и мерещилось мне это? Не в себе я был тогда... - водитель помолчал.

Когда в комбинезон немецкий одетый на поверхность выполз, в бреду был... Недолго я валялся в кустах, как падаль. Взяли меня жандармы, в тюрьму бросили. Хорошо, что я переоделся и по-немецки лопотал хоть что-то, да и наши уже город брали. Не до меня жандармам было, а так бы - конец…

Вот и вся история, Михаил, – Кирилл Васильевич вздохнул и потянулся за папиросами. Долго молчал старик, задумчиво дымя «Беломором»… Я не смел прервать его воспоминания. Наконец водитель затушил в пепельнице папиросу и промолвил: - А знаешь, Михаил, жизнь я прожил непростую, всяко бывало. И плохое, и хорошее. С бабами мне вот не везло, а, может быть, я и сам такой - недотроганный… Детей Бог не дал. И никого, если разобраться, я не любил так, как крыса своего. Да и ко мне никто не привязывался так, как Кира…

- Василич, а дальше-то как?

- А дальше уже и неинтересно: Берлин взяли, меня освободили из одного застенка, и сразу же - в другой, наш. Хорошо, что не шлёпнули, победе радовались… А потом… Потом - лагерь на Урале. Освободился в пятьдесят третьем доходягой чахоточным. Года четыре жил там же, под Пермью, воздухом таёжным, молоком козьим, травами лечился. В пятьдесят седьмом в Ленинград вернулся, комнату дали в коммуналке, как реабилитированному. Скоро на пенсию выйду… Обменяю комнату на домик в деревне, буду крыс разводить.

 


Это интересно!

Николай Довгай

Друзья до гроба, повесть

Николай Толстиков

Свое место, рассказ

Игорь Круглов

Война не окончена, стихи


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования