Иван Соснин

Спешу к истокам

 

Корни


 

19 января 1995

Я девять дней, как жив;

пружинящие швы

распались на груди

на точки огневые;

по новой бьёт свинцом

близ сердца, под соском,

в бинты через проём,

в блокады болевые.

 

Я девять дней, как цел;

молитвы перепел

за всех, кто не успел

в периметре метели;

за всех, кто шквалом вмят

в окалину наград,

за каждого, кто ад

вбивал обратно в щели.

 

Я девять дней в бреду;

к оставшимся бреду

с предательством во рту,

в хрипящий гарью зуммер;

с заката на рассвет,

над слякотью газет,

исправлен и воспет

я девять дней, как умер.

 

***

Есть камуфляж и пара крепких рук;

огонь в глазах расцвечен трассерами,

а волосы не выжжены боями,

хоть было их — сочти, поди-ка, друг!

 

Есть дом и в стену ловко вбитый гвоздь;

есть хриплый голос с полного стакана,

когда под звон гитары грозно-рваный

в крест виновато прячется Христос.

 

Есть горький дым и острые виски.

Есть сны и море, женщины и море,

но всё, что было — мёртвое, живое —

хоронит ночь в зыбучие пески.

 

Есть молодость, друзей случайных круг,

и орден Мужества — за мужество! Достоин!

Нет только ног — по самое мужское.

Асфальтом скачет жизнь под парой рук.

 

***

Нам показали — кончен список,

мол, держим мир в который раз;

но всё тесней от обелисков,

растущих в нас.

Сыграли туш — война убита!

Не роет в душах матерей

могил... убита и зарыта

сама среди своих смертей.

Не режет мягкие ладони

о камни в пляшущих горах,

где отражённый небом, тонет

и плач, и страх.

Как дикий зверь, как зло убита;

над нею речи и оркестр,

но нет в автобусах закрытых

свободных мест,

и от скорбящих ломит спину,

а память тычется в слова —

нет! если разум власть покинул —

война жива;

и всё, что живо — всё калечит,

будь то Балканы, будь Кавказ.

Поочерёдно время лечит

то их, то нас.

 

Возвращение в детство

Где небо дрожит на нагретых камнях,

и в полдень, разлитый до края,

тревожно и звонко о прожитых днях

цикады тоскуют, рыдая;

 

где гибкую вечность лещина свила

на дне оборвавшихся криков,

и ящериц синих прилипли тела

меж солнечно-облачных бликов;

 

где время уснуло, сползя на песок,

исчезло, пронзённое зноем;

там желтый кружится, летит мотылёк

над мерно звенящим покоем;

 

скользит его тень по октавам камней,

висит на откосах прелюдий; 

и нет её легче, и нет тяжелей

на вкрапленном в солнце этюде.

 

Русские цветы

Стоим, в асфальт глядясь до темноты;

не от росы тяжёлые — от пыли,

рассыпав листьев рваные кресты,

свои цвета и запахи забыли;

 

до немоты продавлены жарой,

ласкаем землю серыми губами,

встречая общей сгорбленной спиной

из-под колёс отброшенные камни;

 

но слышим сны сквозь рокот автострад,

и временами в скомканные пальцы

ложится ветер свежестью утрат,

далёким эхом кружащего вальса;

 

мы ждём грозы: омыться и вдохнуть

гудящей грудью воздуха живого,

чтоб, захлебнувшись, ближних обмануть,

мол, мы хотим призвания иного,

 

что лучше б нам подальше от дорог,

к другим цветам, разбросанным привольно,

где в тишине — ни зноя, ни тревог,

и ни душе, ни памяти не больно.

 

Стоим, в асфальт глядясь до темноты;

мы с ним «на ты», пьяным пьяны от пыли;

пусть любят больше чистые цветы, —

мы рождены, мы дышим, просто были.

 

***

Он догорел, последний майский мост.

Нет между нами больше переправы;

твой берег шторами зелёными зарос,

а на моём — ухабы да канавы.

Звенит стеклом бутылочным трава,

уйти бы в тень, но спилены деревья:

мостам дарил я мысли и слова,

и ветер с пеплом возвращает нервы.

 

В троллейбусе

Она стара, и жизнь устало

глядит из выплаканных глаз,

но забываясь, в сотый раз,

о чём-то плачет запоздало

и дышит в мёрзлое окно,

ногтями наледь соскребая,

по-детски словно возвращая

невозвратимое давно;

но чистоту стекла туманит

упрямо инея налёт,

и что-то вновь за ним живёт,

и вновь, обманывая, манит.

 

Так едем мы из века в век,

всё неизбежней засыпая,

лишь юность, в чувствах проступая,

не принимает скорби снег.

 

***

Стирает время лики кладбищ.

Во тьме остывших деревень,

вдали от мира и от капищ,

качает кольями плетень;

то напряженно, то устало,

то увязая в лебеде:

в нём наше прошлое застряло

бессрочно, верное себе;

и не живя, не умирая,

рефреном брошенным скрипит,

забытый край оберегая

от обступающих обид.

 

***

Нет деревни; на гулких ветвях

стынет птица —

осень в перьях, зима на когтях,

лето снится:

пляшет солнце на неба дуге,

весел вечер,

встрепенётся — в продрогшей трубе

бредит ветер

хриплый, брошен; скелеты домов

горбит время,

лижет осень воронье крыло,

хохлит темя;

небо крепом, дороги пусты,

заблудились;

в избах-склепах окошек кресты

надломились:

в землю смотрят, подняться невмочь —

давят крыши

с лесом, горбясь, срастается ночь,

вечность ближе,

ниже птица застыла в ветвях,

в память встыла:

лето снится, зима на когтях —

помнишь, было.

 

***

Однажды кончится стена,

и в отражённый сердцем мир

войдёт несмело тишина,

собою высветлив эфир;

и недоверчиво глядясь

в самих себя, в друзей, врагов,

мы обретём былую связь

всепонимания без слов,

и, постигая красоту

с перерождением в покой,

так просто чистому листу

оставим право быть собой.

 


Это интересно!

Николай Довгай

Колобок, старая сказка на новый лад

Владимир Кучеренко

Из Гёте, стихи

Сергей Дресвянников

Сказки пьяного леса, повесть


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования