Павел Тимченко

Шарф из красных листьев

 

Шарф из красных листьев


 

До чего же он любил сидеть рядом с их общим деревом. Просто так, на земле, устланной лишь листьями. Красными, желтыми, совсем немного зелеными.

Ветер, который шумит листвой дерева, словно играет на необыкновенном музыкальном инструменте, треплет его волосы, заставляет иногда поеживаться от холода. Иногда, потому что дерево почти сразу согревает его. Воспоминаниями согревает.

Он – это Петр Аркадьевич Савельев, писатель.

Этот человек, в широких кругах уже успевший прославиться благодаря своим романам, здесь, возле дерева, чувствовал себя простым смертным. Не испорченным большими гонорарами, не обласканным вниманием критиков и публики. Простым, словом, как вы или я, рассказчик.

Дайте припомнить, когда же я познакомился с Петром Аркадьевичем? Кажется, это произошло около пятнадцати лет назад, когда я, в то время еще начинающий писатель, оказался на одной из встреч именитых мастеров. Петра Аркадьевича я выделил для себя, как человека наиболее приближенного к простым людям, человека, который чувствовал читателя, как на моей памяти, ни один из писателей до этого не чувствовал.

По его теплому взгляду всегда можно было понять, что он относится к читательским вопросам хоть и насмешливо в какой-то мере, но все же со вниманием, непростым вниманием. Во время ответа на вопрос кого-нибудь из зала, Петра Аркадьевича захватывала в плен некая сила, для которой, вероятно, описания не придумано.

Но я, не сочтите за наглость, все-таки рискну описать эту «силу».

В его глазах появлялось какое-то сияние, блеск, который гипнотически действовал на всех. Слушатели подавались вперед, забыв о скуке, дурных мыслях. Все уходило куда-то далеко, а все их существо было заполнено голосом Петра Аркадьевича.

Он активно жестикулировал, пытаясь описать неописуемое, объять необъятное.

И так продолжалось до тех пор, пока эта сила не утекала до конца к слушателям, тогда он откидывался в кресло, тяжело дыша и улыбаясь. А потом следовал следующий вопрос, и все начиналось сначала. Я всегда поражался его выдержке. Сам бы так точно не смог.

Несмотря на преклонный возраст, сердце Савельева было полно энергии. Половину он выплескивал при написании книг, а другую половину дарил читателям в виде бесед на творческие темы.

Может быть, и на другие дела оставалась какая-то толика энергии, а может, он отдавал все другим, а себе не оставлял.

На одной из таких встреч я и узнал Савельева. Между нами назрела дискуссия, которой мы с удовольствием отдались, забыв об окружающих. Даже домой мы шли в тот вечер вместе, воодушевленно беседуя.

Я избегал любых направлений разговора, которые бы привели к вопросу о моей деятельности. Но, в конце-концов, Савельев задал такой вопрос, и пришлось сказать правду. Да, я начинающий писатель и пришел на эту встречу, чтобы что-то для себя почерпнуть.

- По проторенной дорожке, конечно, можно идти, но пройдете ли вы тогда именно свой путь? – сказал тогда он мне.

- Не понимаю…

- Все эти советы, тренинги и так далее, они, конечно, полезны, но это все чей-то опыт, не ваш. А, пользуясь чужим опытом, соберете ли вы собственный опыт?

Не помню, что тогда ответил ему. Да это уже не важно. Сейчас я бы много чего сказал Савельеву, даже ответы ловкие и хитрые найдены, но поздно.

Петр Аркадьевич умер осенью. Умер от сердечного приступа в семьдесят шесть лет. На вид он был стар, но все кто знал его, видели, что в нем плескались и бурлили потоки жизни. Так всегда бывает. Уходят дорогие, талантливые люди, а всякая погань остается, окружает тебя со всех сторон.

Я был одним из многих, кто пришел на похороны Петра Аркадьевича, но один из немногих, кто смог лично выразить соболезнования его жене.

Евгения Сергеевна пыталась крепиться, но, в конце концов, все же не смогла сдержать слез. Капли катились по ее морщинистым щекам, оставляя мокрые дорожки, а глаза покраснели.

Я не смог долго это выносить и вскоре ушел. Мне было намного легче пережить кончину своего друга наедине, чем в компании рыдающей безутешной вдовы и толпы поклонников.

Там, на похоронах, среди незнакомых лиц, я все же узнал нескольких людей. Один из них - критик в уважаемом литературном журнале, другой являлся владельцем крупного издательства, которое чаще других печатало романы Савельева.

Сомневаюсь, что они знали Петра Аркадьевича лично, говорили с ним, впитывали хоть раз его энергетику. Скорее всего, их приход на кладбище был обусловлен простой вежливостью.

Помню, что после похорон много раз собирались творческие встречи, как дань памяти Петру Аркадьевичу.

Я, признаться, даже сходил пару раз. И был жестоко разочарован тем, что там происходило. Словно стервятники, слетающиеся на туши мертвых зверей, со всех газетенок и журнальчиков сбегались докучливые корреспонденты, стремящиеся получить материал поскандальней, как это сейчас модно.

Пошлые вопросы и не менее пошлые ответы тех, кого я раньше считал друзьями Савельева, вывели меня из себя. Я в гневе убрался подальше от проклятых лицемеров и больше никогда не появился ни на одной творческой тусовке.

 

***

Я хочу рассказать вам одну историю, которая имела начало в поздние годы жизни Петра Аркадьевича, а закончилась совсем недавно, буквально пару лет назад.

Пожалуй, именно эта история заставила меня пуститься в воспоминания, которым я предался выше.

Но ничего не поделаешь! Чтобы поделиться ей, воспоминания необходимы!

 

***

Помнится, я как то пришел к Савельеву в гости. Это была осень 2006 года. Сентябрь выдался холодным, а о бабьем лете можно было и не мечтать. Я шел по улице, кутался в тонкое пальто и клял себя за то, что не одел под пальто свитер, который мне пыталась всучить жена.

Но все-таки шел по мокрой мостовой, а с неба начала сыпаться мелкая и противная хмарь. Зонтик, слава Богу, я взять догадался, так что удалось избежать ненужных водных процедур.

Наконец, я добрался до жилища Савельева. Старый дом на Мясницкой встретил меня, не смотря на плохую погоду, приветливым взглядом глаз-окон.

Входную дверь мне открыла жена Савельева, сам хозяин, вероятно, был чем-то занят. Хозяйка усадила меня в просторной комнате, которая служила гостиной. Больше всего места в ней занимал книжный шкаф. Томики в разноцветных обложках выстроились на полках в ряды, словно роты солдат на параде.

Помимо шкафа и дивана, на котором я сидел, в комнате так же находился комод из красного дерева, которому исполнилось, по меньшей мере, лет сто, небольшой журнальный столик и, недалеко от него, тумбочка, на которой стоял небольшой телевизор.

Савельев терпеть не мог суперсовременные телевизоры, да и вообще подобную технику, так что в его доме все технологии были годов девяностых.

Он рассказал мне, что большую часть своего заработка тратит на путешествия с женой. Вот уж действительно интересная старость!

- Простите, молодой человек, вас ведь Кириллом зовут? – голос хозяйки, Евгении Сергеевны, прервал мои размышления.

- Да, все верно.

- А фамилия?

- Смирницкий,- ответил я удивленно.

- Значит это все-таки вы! – улыбаясь и вытирая руки полотенцем, она села подле меня,- я по лицу узнала! У нас так много ваших книг дома есть.…

Учитывая, что я написал всего три романа и одну повесть, словосочетание «много ваших книг» оставило меня в замешательстве. Однако я попытался скрыть его.

- Очень приятно, что в доме у такого известного писателя, как Петр Аркадьевич, имеются книги столь молодого автора.

- Ну не преувеличивайте! – сказала она, а закончить не успела. В комнату зашел Савельев.

Я так и не успел понять, о моем возрасте она, или о мастерстве, так как Савельев подошел ко мне, широко улыбаясь и протягивая широкую сухую ладонь.

 - Здравствуйте, здравствуйте, Кирилл! – он всегда обращался ко мне так, просто по имени.

Жена Петра Аркадьевича улыбнулась нам и скрылась на кухне.

Савельев пригласил меня к себе в кабинет, где я побывал уже пару раз, а потом стал с упоением рассказывать о чем-то.

Этот его рассказ (об амурском полозе, я вспомнил) перерос в очень интересную дискуссию, которая завершилась довольно необычной фразой:

- А не хотите ли вы, Кирилл, взглянуть на предмет моего постоянного вдохновения?

Очень удивившись, я ответил «да» и мы, выйдя из дому, отправились в Царицыно.

Через час или около того, мы уже брели по мощеной дорожке вдоль водоема, любуясь утками, то спускающимися с неба и садящимися на воду, то ныряющими в воду.

Погода нормализовалась, а от огромной тучи, которая застилала небо, не осталось и следа. Солнце пригрело совсем по-летнему, и я осмелился расстегнуть пальто.

Мы довольно долго бродили по заповеднику, а Савельев, казалось, совсем уже забыл о цели нашего приезда.

Но вдруг он остановился и сказал, с шумом втягивая в себя воздух:

- Кирилл, только посмотрите, какая красота!

Я обвел взглядом круглую поляну, окруженную дорожками, архитектурное великолепие дворца, затем вновь поляну, а в конце дерево, которое росло посреди нее.

- Ну что, видите?

Я взглянул на Петра Аркадьевича. Тот глядел на меня с широкой улыбкой.

Мне было тяжело ответить «нет», поэтому я кивнул.

Савельев свернул с дорожки и направился прямо по мокрой траве к дереву.

Я последовал за ним, не понимая, что он задумал. Наконец, мы оба стояли рядом с деревом, а Петр Аркадьевич положил ладонь на мокрую кору.

- Вот он – предмет моего вдохновения!

Я обвел взглядом дерево и ничего не ответил, лишь вежливо улыбнулся. Подумал, что Савельев уже все-таки стар и ему могут быть свойственны некоторые чудачества.

- Именно здесь, возле этого дерева, мне пришли в голову идеи моих самых лучших произведений. Я очень благодарен ему. Если бы не оно, то не было бы Петра Савельева писателя, а был бы просто Петр Савельев – сантехник или библиотекарь.

Это он, конечно, хватил через край. Форменный бред, при всем моем уважении к Савельеву.

- А как же помощь жены, друзей, знакомых? – спросил я.

- Это лишь малая толика тех приспособлений, которые помогли мне стать писателем.

Не знаю почему, но меня обидело и рассердило его отношение к близким людям, которые многим пожертвовали ради него, от многого отказались.

Разумеется, я не стал ему высказывать этого вслух. Чудак, он и есть чудак. Пускай думает, как ему нравится.

А Савельев продолжал восхищенно гладить дерево, что-то шептать ему, словно общался с человеком.

- Что есть наша с вами способность сочинять разнообразные истории? Не более чем случайность! А те, кто с нами рядом в этот период нашей одержимости идеями, не более чем удобные и находящиеся всегда под рукой приспособления, инструменты, облачающие… нет! - он сделал паузу, вздохнул,- помогающие нам с вами облачить идею в произведение.

Я был согласен далеко не со всем из произнесенной фразы, но вынужден признать, что некоторые вещи меня «зацепили».

Наконец, бросив последний любовный взгляд на дерево, Савельев повернулся ко мне и произнес тихим, печальным голосом:

- Как жаль, что вы не до конца понимаете меня, - он помолчал, а потом повторил,- жаль, что понимают другие, но не вы.

- А кто…?

- Мои близкие друзья-писатели поддерживают меня, они понимают, что я не выжил из ума. Более того! – он поднял вверх указательный палец,- Многие из них тоже обрели вдохновение в этом простом, на первый взгляд, дереве.

Я опустил взгляд в землю. Сказать, что мне было с интересом, но в то же время с недоумением слушать эти абсурдные мысли от уважаемого человека, литератора, мэтра – это ничего не сказать! Но узнать, что другие талантливые люди «обвиняют» в своем успехе это дерево… Быть этого не может!

 - Я не убедил вас, - казалось, Савельев читает мысли, - Но я надеюсь, что со временем вы все поймете. Пойдемте еще погуляем?

Я радостью согласился на его предложение.

Мы еще очень долго бродили по дорожкам парка, разговаривая на разные темы, а погода тем временем испортилась. Однако даже она не смогла помешать нашим беседам.

Хоть мы и разговаривали о смешном, а Савельев часто заливался лающим хриплым смехом, распугивая птиц и белок, мне казалось, что в его взгляде иногда проскакивает печаль.

Расстались мы в метро. Я жил на Домодедовской, ему же надо было в центр.

Петр Аркадьевич пожал мне руку, тепло улыбнулся, подмигнул и шагнул в открывшиеся двери вагона.

Я видел, как ему кто-то уступил место и он сел. Проводив поезд взглядом, я отправился домой.

В вагоне было прохладно. Иногда меня обдавало волнами холодного воздуха, я ежился, а потом снова согревался.

«Странная получилась встреча,- думал я,- даже для Савельева странная!»

Мысли рекой текли в голове в похожем направлении, до самого дома.

 

***

В самый последний раз, когда я общался с Савельевым, он принял меня у себя в кабинете.

Выглядел он, как всегда бодро, встретил меня улыбкой. Внешний вид его говорил том, что он давно уже не был на улице. Лицо бледноватое, глаза красные. В последнее время он интенсивно работал над чем-то. На остальное времени почти не оставалось. Можете себе представить мое удивление, когда я получил приглашение навестить его.

Мы, было, разговорились, но вдруг из прихожей донесся звонок.

- Да что же это я?! – спохватился Савельев, - Ведь сегодня будут еще гости!

Не сказать, чтобы меня это обидело или обрадовало, просто удивило – это ближе всего.

Савельев вышел из кабинета, оставив меня наедине с легендарной атмосферой творчества, которая тут царила, с мыслями, чувствами и ощущениями, которыми был пропитан воздух.

Петр Аркадьевич вернулся в кабинет, а позади него стояли двое мужчин. Одного я с трепетом признал сразу – это был Конецкий, автор множества романов о приключениях археологов. Не смотря на затертость жанра, читались романы влет, а идеи в каждой книге удивляли.

Второй мужчина известен мне был лишь отчасти. Поэт, кажется. Признаться, я не помнил его имени, так как стихи не очень люблю и читаю их редко.

Савельев тем временем подвел гостей ко мне, я поднялся из удобного кресла.

 - Кирилл Павлович Смирницкий, - представил меня Савельев гостям.

Конецкий пожал мне руку с теплой улыбкой, а вот поэт, которого, оказывается, звали Сергеем Игнатьевичем Михайловым, лишь холодно кивнул в знак приветствия.

Мы расселись в креслах и взглянули на Савельева, который сидел за своим огромным столом, как директор школы, а мы были словно трое нерадивых учеников, посланных к нему для получения взбучки.

Петр Аркадьевич по очереди посмотрел на каждого из гостей.

- Я вас сюда пригласил с особой целью. Завещание,- он особо выделил это слово.

Мы переглянулись, но смолчали.

- Каждому из вас я завещаю самые дорогие для меня вещи,- он вновь обвел нас взглядом.

- Конецкий, - произнес Савельев,- вам я завещаю свою перьевую ручку.

Конецкий заерзал в кресле, а когда Петр Аркадьевич протянул ему коробочку с ручкой, то порывисто вскочил, пожал Савельеву руку, а потом упал обратно на мягкую обивку.

- Михайлов, вам я завещаю свой ежедневник с черновиками.

Тот встал и с непроницаемым лицом принял толстую тетрадь в кожаной обложке. В знак благодарности же просто кивнул.

Я гадал, что Савельев может преподнести мне, когда он вдруг поднялся из-за стола и обратился к Михайлову с Конецким:

- Друзья, не оставите ли нас с Кириллом Павловичем?

Прозаик и поэт кивнули, первый порывисто и горячо, а второй сдержанно и холодно, затем скрылись за дверью кабинета.

- Думаю, что вы сейчас в недоумении относительно того, какую вещицу я завещаю вам, не так ли?

Я кивнул.

- Так вот,- продолжил он,- вы получите самое дорогое, что у меня есть.

Что-то шевельнулось у меня в груди, словно предвкушая подвох.

- Дерево,- сказал он, улыбаясь,- мое дерево! Оно теперь ваше!

Я в первую секунду опешил, а потом попытался образумить старика:

- Но оно не ваше! Дерево растет на территории заповедника и принадлежит всем!

- Вы так и не поняли ничего,- покачал Савельев головой в печали,- я оставляю вас дерево как источник вдохновения!

Что-то подобное я со страхом ожидал, но надеялся, а вдруг мои надежды не оправдаются?

- Петр Аркадьевич,- мой голос дрогнул,- я не могу принять от вас такой подарок…

- Но вынуждены,- голос Савельева приобрел железные нотки,- Я хочу, чтобы именно вы владели деревом.

- Вы не понимаете,- прокричал, не выдержав,- Я не могу принять подарок, который мне не нужен, которого я не понимаю!

Сперва я подумал, что небо сейчас обрушится на голову и погребет меня под обломками.

Избегая смотреть на Савельева, я ждал, что будет дальше.

- Уходите, Кирилл Павлович,- Савельев оказался вновь за столом,- Уходите!

Я встал, кивнул ему и почти бегом кинулся к выходу.

Уже на улице, хорошенько отдышавшись, я смог собрать мысли воедино. Вспомнил, как пробегал мимо хозяйки квартиры, мимо Конецкого и Михайлова, как едва не свалился с лестницы.

Домой я шел в расстроенных чувствах, одновременно стыдясь чего-то.

Но копаться в собственных мозгах, ворошить осиное гнездо ощущений, не хотелось.

Это оказалось непросто, но я преуспел.

 

***

Та встреча, собственно, была последней, на которой я видел Савельева в живых. В следующий раз мы встретились с ним на похоронах. Он был молчалив, спокоен, во всем его облике появилась даже какая-то аристократичность, которой я не замечал раньше.

После похорон произошел один инцидент, который, несомненно, заслуживает упоминания.

Юрист оглашала завещание, собрав нас всех, близких друзей и родных. Я идти не хотел, но Конецкий уговорил меня.

- Поддержите хотя бы меня,- сказал он просительно,- мне не по себе, когда рядом этот Михайлов. Никогда бы не подумал, что поэты могут быть сделаны изо льда.

Пришлось согласиться. Михайлов, по всей видимости, не нравился никому.

В небольшой, бедно меблированной комнате юридической компании, собралось десять человек.

Одиннадцатой была юрист, молодая женщина, лет тридцати, с довольно длинными черными волосами. Я невольно задумался о том, как, наверное, ей тяжело их мыть и сушить. Из задумчивого состояния меня вывел ее голос, зычный и громкий, как у футбольного комментатора.

- Уважаемые родные и друзья Петра Аркадьевича Савельева. Мы собрались сегодня здесь, чтобы огласить его завещание. Приступим.

Она открыла запечатанный конверт, достала из него лист бумаги и начала зачитывать фамилии собравшихся, а потом то, что им полагалось получить.

В общем, ничего необычного не происходило, до тех пор, пока в самом конце не прозвучала моя фамилия.

Сперва я подумал, что ослышался.

Но когда юрист снова повторила мою фамилию, все вокруг, включая меня, поняли, что ошибки быть не может.

- Кирилл Павлович, вам достается этот конверт,- он показала мне и всем остальным конверт из простой белой бумаги, без всяких претенциозностей,- Этот конверт и все что в нем находится.

- А что в нем находится? - подозрительно протянул какой-то молодой человек, по-видимому, родственник.

- Я не знаю,- ответила юрист.

- Хорошенькое дело! - снова воскликнул молодой человек,- Может там чек на крупненькую сумму, а завещал он ее какому-то незнакомцу.

Хотелось нагрубить, до боли в висках хотелось, но я решил не портить никому больше настроения.

- Я требую открыть конверт, на правах родственника!

- Можем ли мы быть свободны? – неожиданно произнес Конецкий.

- Да, пожалуйста, все формальности соблюдены.

Конецкий поднялся с дивана, крепко ухватив меня за руку. Когда мы покидали комнатку, я услышал, что неприятный юноша о чем-то спорит с юристом. Но мне уже не было до этого дела.

Мы вышли на улицу и нас тут же чуть не опрокинули порывы холодного ветра. Осень все-таки выдалась непривычно холодной.

Конецкий что-то говорил, но я  почти не слушал его. В моем кармане лежал конверт, завещанный Савельевым. Почему-то меня совсем не интересовало, что в нем.

И поступил я до крайности нелепо, как думаю сейчас. Пришел домой, положил конверт в жестяную коробку, где у нас с женой хранилась всякая всячина, да и думать о нем забыл.

 

***

На дворе стояла осень 2011 года. С момента оглашения завещания прошло уже почти пять лет. С некоторым содроганием я ожидал предстоящей встречи близких и друзей Савельева. Уже целых пять лет, его с нами нет.

Поразительно, до чего погода многогранна и непостижима! Осень этого года выдалась на удивление теплой, а деревья сбросили летние зеленые платья и облачились в желто-красные накидки, шарфы и пальто.

Как-то раз я шел по улице, довольствуясь теплой погодой, когда с неба неожиданно упала капля и прямо мне на щеку.

Эта самая капля напомнила мне отчего-то, что сейчас осень, что близятся холода и мне придется вместо легкой куртки надеть пальто, потом пуховик. Обувь тоже придется сменить, кеды промокнут насквозь.

А потом, неуловимо быстро, мысль перескочила на Савельева, на предстоящую годовщину его смерти, а также на тот момент, когда юрист передала мне конверт.

Я остановился посреди дорожки, понимая, что письмо лежит у меня запечатанным дома вот уже пятый год!

Прибавил шагу. Нахлынули воспоминания, захлестнули с головой, а в мозгу пульсировало слово «конверт».

Я буквально взлетел на свой шестой этаж, дрожащими руками, открыл дверь и оказался в квартире.

Стянул кеды, куртку бросил на кресло. Открыл ящик стола и еле нашел среди хлама жестяную коробку.

Слава Богу, что конверт оказался там, куда я его положил, а не пропал, как это обычно случается с остальными моими вещами.

Я долго разглядывал белую бумагу, искал складочки, которые могли оставить старые руки Петра Аркадьевича, когда он запечатывал его. Не нашел.

В конце концов пришло время открыть его, узнать, что он мне оставил.

Лист бумаги был тоже обыкновенным, но не пустой, как конверт. В листе было написано одно слово.

«Дерево».

Вот и все. Пять лет это одно слово лежало в моей коробке со всякой всячиной, а там было всего лишь дерево.

Все что угодной там могло оказаться. Письмо с описанием нелегкой жизни Савельева, гневная тирада по поводу нашего давнего разговора…

Нет, там было только «дерево».

Я стоял и держал конверт в каком-то странном оцепенении. Это слово было выведено Савельевым уже после нашей ссоры, после моего отказа от подарка. А он не передумал. Нет, этот упрямый старик все равно решил отдать это дерево мне.

«Отлично,- подумал я,- в таком случае стоит поехать и еще раз взглянуть на него».

Так я и поступил. Вновь оделся, положил лист бумаги в карман, а затем вышел из квартиры.

 

***

Какой же я был ничтожный глупец. Непроходимый, дремучий, непуганый. Как я мог сомневаться в таком человеке, как Савельев?! Как смел называть его про себя сумасшедшим, чудаком, упрямцем?!

Хотя упрямцем он все же был. Суть не в этом.

Дерево явилось мне воплощением красоты. Ничего более великолепного я в своей жизни раньше не встречал. Ровный, блестящий черный ствол, роскошная крона желтых листьев, словно золотая пыль, упавшая с неба и осыпавшая дерево… Но даже не это было самым прекрасным!

Красные листья, невесть как появившиеся в золотой кроне, образовали собой подобие шарфа, не слишком длинного, но и не слишком короткого, который закручивался вокруг верхушки дерева. Неописуемо красиво.

Это древо сейчас напоминало мне даму из высшего общества, элегантную, нарядную, выставившую на показ лучший из своих нарядов.

И в эту же секунду я понял все, что мне пытался тогда объяснить Савельев. От этого осознания своей собственной непроходимой глупости и одновременно того, что я узрел истину и приблизился к пониманию чего-то ранее недоступного, мне захотелось застыть, молчать и просто смиренно признать свою неправоту.

А затем посыпались идеи, как из рога изобилия. Я не успевал оглядеть одну, потрогать ее, почувствовать, как налетали новые, облепляли меня, словно мошкара в лесу, не давали проходу. Очень жалея, что у меня нет с собой блокнота и ручки, сел на траву возле дерева.

И сидеть бы мне так до самого вечера, но в созданный было мир иллюзий и идеальной рабочей атмосферы, бесцеремонно вторгся звонок мобильного телефона.

Это оказалась жена. Я соврал, что гуляю в городе. В противном случае, пришлось бы объяснять ей все про письмо, завещание Савельева и мою роль в нем, а в конце концов показать дерево. Последнее, почему-то, очень не хотелось делать.

Я поглядел на дерево в последний, на сегодня, раз, а потом отправился домой.

Идя вперед, все время норовил оглянуться, но удерживался до последнего. Лишь в самом конце дорожки не смог преодолеть искушение и оглянулся.

«Великолепно».

 

***

Чувствовал я себя, прямо скажем, неважно. А все это мероприятие. Хоть Конецкий пришел бы, все же не так невыносимо будет. Мало того, что этот ненавистный родственник тоже тут был и вместе с хозяйкой, презрительно оглядев меня, коротко усмехнулся, так еще и бесконечное уныние в этой квартире абсолютно не сочеталось с той атмосферой, которую я когда-то наблюдал здесь.

Я сидел на диване, без всякой радости кивал на рассказы вдовы о Петре Аркадьевиче,  бесчисленное количество раз уже взглянул на часы. Вроде бы мне полагалось скорбеть, вспоминать, переживать ощущения, которые испытывал, общаясь с Савельевым.

Но этого ничего не было. Мне лишь хотелось поскорее закончить здесь и вернуться к дереву.

- А что, интересно, вы тут забыли? - этот голос, не смотря на пятилетний перерыв, я распознал сразу же.

Тот самый противный парень, который «выступал» на оглашении завещания. Родственник Савельева.

- Василий, имей совесть и уважение. Это встреча друзей и близких твоего деда!

Молодой человек сморщился, как от кислого. Похоже, что ему нечего было сказать. А ничего и не надо. Сказал я:

- Простите, Евгения Сергеевна, но мне, пожалуй, пора. Очень рад был вас видеть, приятно, что меня пригласили сюда…

- Я вас не приглашал,- произнес молодой человек, глядя мне в глаза.

- Знаете,- не выдержал я,- Мне очень-очень жаль, что у таких талантливых людей, как Петр Аркадьевич, имеются такие родные, близкие, которые, в принципе, со стороны ничем не отличаются от чужих людей.

Василий вскочил с дивана, как ошпаренный. Миг и комната наполнилась его отвратительным криком:

- Вон! И не смейте больше никогда тут появляться!

- Васенька… стой…Кирилл…простите,- никак не могла сосредоточиться на ком-то одном из нас хозяйка.

Мне было все равно. Я кивнул Евгении Сергеевне и вышел в прихожую.

Василий вышел туда же и продолжил:

- Убирайтесь! Забирайте свои шмотки и проваливайте!

Тут он схватил с вешалки мою куртку и швырнул мне ее под ноги.

Эта куртка, пускай и не самая дорогая, куплена была в Вене, куда моя жена летала совсем недавно по работе. Моя жена, будучи человеком очень чутким, с особым вниманием относится к преподнесению подарков своим близким и друзьям.. Мне она дарила эту куртку с таким взглядом, такой теплотой, что просто невозможно было не обнять ее,  не поцеловать,  не поблагодарить… Словом, все без исключения подарки жены значили для меня очень и очень многое.

Я в мгновении ока подскочил к мерзавцу и от всей души ударил его по паршивой физиономии. Тот, не удержавшись на ногах, упал на пол прихожей и так и остался лежать.

На шум прибежали гости, Евгения Сергеевна. Одни стали охать, неуважительно поглядывать на меня, покачивая головой, а другие напротив ехидно улыбались, глядя, как «паршивая овца» пытается подняться с пола.

Я коротко извинился, поднял куртку и был таков.

И, по правде говоря, настроение мое улучшилось.

 

***

Спустя где-то неделю, после описанных выше событий, мне позвонил Конецкий.

Я сидел за столом в кабинете, заканчивал свой новый рассказ. Звонок несколько сбил меня с мысли, но я быстренько пометил себе на листочке то, что хотел написать и взял трубку.

- Кирилл Павлович? Это я, Конецкий. Не могли бы вы со мной встретиться, скажем, сегодня, на станции Пушкинская?

Я, недолго подумав, согласился. Мы условились о времени и на том конце провода раздались короткие гудки.

 Странно, но почему-то мне самому очень хотелось встретиться с Конецким. Может, от недостатка общения на творческие темы, а может еще от чего-то.

Я закончил рассказ, взглянул на часы. До встречи оставался час с небольшим.

Не спеша собравшись, предупредил жену о том, куда собрался, потом вышел из квартиры и вскоре оказался на улице. Солнце с переменным успехом пробивалось сквозь стальные пластины облаков, ветра почти не было, и я обрадовался тому, что плохая погода не помешает беседе с Конецким.

На Пушкинской оказался раньше времени, но все равно ждал не долго. Конецкий – человек пунктуальный.

Мы пожали друг другу руки, а затем вышли со станции и пошли по улице. Беседовали обо всем на свете. Очень глупо с моей стороны было не предугадать вопрос Конецкого:

- Вот что, Кирилл Павлович. Расскажите-ка мне о том, что вам передал в том конверте Савельев.

Я сперва замешкался, а потом произнес:

- Я боюсь, что это вас не касается.

Конецкий на эти слова громко рассмеялся.

- Вы не подумайте, Кирилл, что я это выведываю для кого-то! От Евгении Сергеевны узнал, что произошло между вами и внуком Савельева, вот и интересно стало…

- Понимаю,- бесцеремонно перебил его я,- ничего особенного в конверте не было. Ничего такого, что могло бы заинтересовать человека, подобного Василию.

Конецкий потупил взгляд, а затем тихо проговорил:

- Савельев ведь завещал вам дерево, верно?

Я остановился, взглянул на Конецкого.

- Если вы все знаете, то зачем спрашиваете?

- Я до последнего надеялся, что он оставил эту затею, но Петр Аркадьевич никогда не отступался от своих идей. Всегда доводил до конца…

- Он говорил мне, что его друзья-писатели разделяли его, скажем так, увлеченность этим деревом. Вы были среди этих друзей?

Конецкий глубоко вздохнул:

- Знаете, Кирилл Павлович, я и еще несколько человек, имеющих честь зваться друзьями Петра Аркадьевича, решили не огорчать старика. Мы условились о том, что будем поддерживать его идеи, разделять его мнения, взгляды. С одной стороны, мы, таким образом, приближались к человеку огромного дара, безмерного таланта, а с другой, как это не печально, обманывали его. Ведь в этом дереве нет ничего особенного…

- Вы ошибаетесь,- перебил его я.

- Как это понимать?

- Вы ведь не видели это дерево, верно?

Конецкий, помявшись, кивнул.

И вместо того, чтобы бросить этого человека на растерзание его совести за обман Савельева, я предложил:

- Не хотите сейчас взглянуть? Больше никого обманывать не нужно.

Конецкий замедленно кивнул, и мы отправились в Царицыно.

Сам не знаю, что именно толкнуло меня привезти Конецкого к дереву, но факт оставался фактом: очень скоро мы вместе стояли напротив изумительно красивого творения природы.

Долго ли мы смотрели на дерево или нет, но когда я нашел в себе силы перевести взгляд на Конецкого, он был, как громом поражен.

«Неужели все мы такие слепцы, и только оказавшись наедине, по сути, с самими собой, что-то понимаем?» - думал я.

А потом Конецкий глубоко вздохнул. На лице сияла улыбка, а по щекам стекали слезы, скрываясь где-то в бороде.

Я даже не могу описать свое состояние в этот момент. Была даже некая гордость за этого человека.

Ведь все мы стараемся подавлять свои чувства, прятать их под носорожью шкуру от остальных людей. Стоит лишь на миг раскрыться, дать своему сердцу управлять тобой, как тут же появятся люди, высмеивающее твое поведение. Они ставят чувства в самый низ своего человеческого естества, выставляя вперед инстинкты и низменные потребности. Как не противно и не странно, но вся эта манера становится популярнее и популярнее, а человечность, какое-то детское умиление безжалостно кромсается на куски.

И представьте себе, как было приятно видеть, что Конецкий живой человек! Такой же, как я. Как Савельев.

- Вы были правы, - произнес Конецкий,- оно действительно потрясающе.

Я лишь кивнул. Мне не хотелось характеризовать дерево обыкновенными эпитетами, которые все равно ни черта не передают его сущность.

Так мы и стояли, любуясь деревом, впитывая его, наполняли свои опустевшие чаши чувственности новым напитком.

 

***

Наши с Конецким походы за вдохновением не ограничивались лишь осенними визитами к дереву. В любой момент мы могли сорваться с места и ринуться туда, в Царицыно, где под сенью дерева находили не только идеи для рассказов и романов. Там мы находили друга, советчика, самих себя. Там мы надевали шарф из красных листьев, садились рядом с деревом, как когда-то делал Савельев, и пускались в очередное приключение.

 

 

 


Это интересно!

Николай Довгай

В созвездии Медузы, роман-сказка

Виктор Кузнецов

Горькое счастье русского писателя, эссе

Игорь Круглов

Поэма о значке и билете, стихи


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования