Валерий Крылов

Первое грехопадение

 

Грехопадение

Начало


 

Нередко людям, достигнувших несомненных и вполне заслуженных успехов в жизни, задают, ставший уже сакраментальным, вопрос: «Как бы вы прожили свою жизнь, если начать её сначала?». Большинство, для приличия немного подумав, с неизменным пафосом отвечают: «Я  прожил бы её точно также!». Вот только не верится что-то. Так уж ничего не хотелось бы изменить и поправить? А народная мудрость гласит: безгрешных людей не бывает. И потому мне думается, в подобных ответах присутствует изрядная доля лукавства. Неужели, окунаясь в глубины памяти  - хранилище наших поступков, мыслей и чувств, – не найдётся чего-то такого, о чём приходится сожалеть? Уверен – найдётся.

И вот, как-то перебирая книги в шкафу, я добрался до самой верхней полки, куда не заглядывал много лет. Там хранились любимые  книги моей юности и молодости. Почти все они изрядно потёрты  и потрёпаны и на многих корешках  невозможно было прочесть название, но и без названий я их знал все наперечёт. Несколько раз у меня возникало желание  отдать их какой-нибудь библиотеке, так как знал, что вряд ли буду их перечитывать заново, но всякий раз меня что-то останавливало, и я откладывал своё решение.

Перебирая пальцами корешки, я вынул из плотного ряда одну из книг. Она, в отличие от других, красиво переплетена, и её блестящая  дерматиновая  обложка  небесного цвета девственно чиста.  Я тотчас узнал эту книгу, как знал и то, что лежит между её страницами. И я с грустью подумал: за давностью лет мы многое прощаем себе,  вот только не знаем - простили ли нас…

… Последние годы своего детства, а это середина пятидесятых годов, я провёл в небольшом посёлке лесорубов, затерянном, как нам казалось, на самом краю земли. Куда ни глянь - сплошь осиновые и берёзовые леса. И ещё болота – глухие,  местами непролазные, заросшие камышом и осокой в человеческий рост. А по краям болот - заросли тальника, сухостоя, кусты смородинника, калины, да корявые вербы, с причудливо искривленными ветвями. Мрачные места, что и говорить. Недаром старожилы называют их урманом. Что-то зловещее и дремучее слышалось в этом слове.

После звонкого и чистого соснового бора на берегах Уени, маленьком, но живописном притоке Оби, где мы жили раньше,  - этот сырой болотистый край с несметными полчищами гнуса показался нам сущим адом. И что особенно удручало (в основном, конечно, детвору) и казалось противоестественным, так это отсутствие речки. Воды в округе, как говорится,  по самые ноздри, а ближайшая речушка  - за десять километров. И поплавать охота, и порыбачить да разве набегаешься в такую даль! Но раза три-четыре за лето мы всё же добирались до неё, обязательно с ночевкой, и ловили на удочки окушков, пескарей и гальянов. Уловы были небогатые, но на общую уху нам хватало.

А в долгие зимние месяцы становилось ещё тоскливее: всё обозримое в чёрных и белых тонах - от засыпанных снегом полей и болот, до берёз, осин и кустарников. Словно видишь перед собой простенький эскиз, нарисованный скупым на краски художником простым карандашом на белом  листке бумаги.

Но люди ко всему привыкают, постепенно привыкли и мы. Находились и  в этом берёзово-осиновом краю свои неожиданные радости. Пригреет солнышко, слижет своим горячим языком сугробы, напитается влажная земля теплом, и буйная зелень попрёт тогда, как на дрожжах. Такое диво в сосновом бору не встретишь. Иной раз выйдешь из какого-нибудь колка – и ахнешь! От края и до края горит поляна ярко-оранжевым пламенем – это  огоньки цветут, боязно ногой ступить, ещё обожгут ненароком. Чуть подальше – полянка медуниц; не полянка – озерко синее, так и хочется ладонями зачерпнуть и пить, пить… Но нарвёшь пучок, нащиплешь соцветий – и в рот, а вкус у них медовый, пахнут они полем, тёплым вешним  ветром и ещё Бог знает чем! Весной и летом мы ели и жевали всё, что только вылезло из оттаявшей, проснувшейся земли и было съедобным. И никакая хворь нас не брала, хотя едва стает снег, уже вовсю носились босиком. А перевалит лето за середину, и  в подлесках  всегда отыщешь смородину или малину, на полянах – клубники красно, начинается грибная пора – грибы хоть литовкой коси. И всё под боком, сразу за огородами - собирай не хочу!

В тот день, когда, пожалуй, и началась эта история, была моя очередь встречать нашу корову Дуську из стада, а Тоне, моей сестре, поливать в огороде грядки. Завтра мы с ней поменяемся. Корову встречать и грядки поливать не самые трудные из домашних дел, но, когда одно и то же повторяется изо дня в день, надоедает. Вот мы и решили ещё с прошлого года установить для разнообразия очерёдность. Конечно, она не всегда соблюдалась (то у меня, то у Тони находились  свои  неотложные дела), но всё же  старались придерживаться. А через неделю и корову встречать, и грядки поливать придётся мне одному: Тоня уезжает в город учиться в техникуме. Да и поливать особо уже нечего: огурцы отходят, помидорам  много воды не надо, остаётся  капуста –  вот она водичку любит. 

                                         
На сестёр я богатый: кроме Тони, у меня ещё их две. Самая старшая Катя три года назад  уехала в город, там вышла замуж и теперь работает в буфете кинотеатра, продаёт зрителям мороженое. Когда я узнал об этом, то  удивлению моему не было предела: как это – смотреть кино и есть мороженое? Ладно, мы втихаря, чтобы уборщица не заметила, щёлкаем  семечки в клубе, но семечки  семечками – они  бесплатныё, а тут - мороженое! Получается, два горошка на ложку. Ничего себе! Мать на кино-то едва-едва наскребёт…  О мороженом я читал в книжках и слышал от пацанов, которые побывали в городе, но что оно собой представляет и каково на вкус, мне неведомо. Говорят, вкуснятина – пальчики оближешь! А может, и там его не все едят? Кто знает…

Средняя из сестёр Зина живёт пока с нами, но вряд ли надолго засидится в девках. Она у нас самая красивая, боевущая  и уже сейчас от женихов отбоя нет. Работает она почтальоном и, если ей некогда, а это случается  не так уж редко, мне приходится  разносить письма и газеты по всему посёлку. Ничего, и с этим справляюсь. Зато знаю в посёлке всех наперечёт, и меня все знают, как облупленного.

Вот такая наша семья: мама, три девчонки и  последний я - пацан. Отец ушёл на фронт, когда я должен был вот-вот родиться. Он так и не увидел меня -  погиб в 1942-ом году. А как он ждал сына! Я узнал об этом из его писем с фронта, которые зачитывал до дыр. В одном из них он писал: «Наконец-то у нас мальчишка. Знаешь, Лиза, если что случится со мной – не страшно, есть кому продолжить наш род. Берегите его…»

И вот иду по дороге, пылю разбитыми ботинками, которые давно «просят каши», а вокруг тихо, пустынно, только свиньи хрюкают в глубоких, не просыхающих за лето кюветах,  да у плетней копошатся куры. Вторая половина августа, конец дня, а теплынь такая, какой  и в июле не увидишь.

Этим летом мы немного припозднились с покосом  и горевали, что не успеем управиться до дождей. Но теперь успеем посуху – это точно. Сегодня мы сгребли и скопнили последнее сено, а назавтра  наметили сметать стожок.  Мама  сказала: « Нам, видно, Боженька помогает». Боженьку-то  она, пожалуй,  к слову помянула, потому, как  я ни разу не видел, чтобы она молилась или крестилась. В тридцать девятом году, рассказывала она, отец вступил в партию, снял висевшие в переднем углу иконы, завернул в расшитое петухами полотенце и засунул на самое дно сундука. После ухода отца на фронт, мама всё же вынула иконы и молила Бога, чтобы миновала Антона Степановича вражья пуля. Не миновала. Пришла похоронка, и мама сняла равнодушных к её молитвам Христа и Богородицу, в сердцах хотела выбросить, но раздумала и положила их на старое место в сундук. Пожалуй, они до сих пор там лежат.

Посёлок наш небольшой - дворов сорок, - но вытянут вдоль грейдерной дороги  километра  на три, с крутыми  поворотами и проулками. Из-за болот дорогу прокладывали там, где выше и суше, и петляет эта дорога до самых вырубок. По обеим её сторонам, повторяя  изгибы,  разбросаны дома и усадьбы. Строились, кому и где как вздумается, лишь бы от воды подальше. И не дома построили  -  избушки...  С первого взгляда видно, что сделаны  они не на века. Рублены  на скорую руку из плохо ошкуренных брёвен, у некоторых даже углы  не опилены и почти все крыты берёзовым тёсом; тёс этот быстро чернеет и проростает зелёными разводами  мха. А ради чего стараться, если жить в этом доме от силы пять-шесть лет? Вот вырубят отведённые лесхозом деляны - и посёлку конец. И придётся лесорубам с семьями, с домашним скарбом и животиною переселяться на новые места. За свои пятнадцать лет я сменил, ни много ни мало, три посёлка подобных этому. 

Из-за поворота показался лесовоз, за ним  стелился,  отяжелевший к вечеру, серый шлейф пыли. Пропуская его, я сошёл на обочину, но он притормозил возле меня, и из кабины высунулась  кудрявая голова Ромки Васильева – ухажёра  Зины. От бровей до подбородка по его скулам протекли грязные  дорожки пота: в железной кабине при такой духоте – не сахар.

- Колька! – крикнул он мне. - Передай Зине, что на вечёрку не успею. Пусть не ждёт, хорошо? Обязательно передай!

- Ладно, передам, - сказал я, и, груженный лесом ЗИС-151 с прицепом, обдав меня горячим, смешанным с бензиновой гарью, воздухом продолжил свой путь. Я даже почувствовал, как под ногами прогнулась земля.

Берёзовые хлысты на прицепе, с обрубленными сучьями и ветками, казались  неестественно  длинными; ободранная стальными тросами кора слезилась соком, а под корой, похожая на голую кость, желтела древесина; тонкие вершинки, свисающие с прицепа, раскачивались и пружинили в такт ухабам. Отгуляли берёзки своё, отшумели. Сколько таких уже вывезено из леса, а всё везут и везут…

За поворотом - контора лесоучастка. По размерам она уступает школе и клубу, но зато срублена в два этажа. Это наша достопримечательность. Говорят, нигде в округе такой нет. У конторы я увидел осёдланную лошадь начальника участка, привязанную к скобе, вбитой прямо в стену. Верхом на  лошади начальник каждый день объезжает делянки, где работают лесорубы. Сейчас он и ещё несколько мужиков сидят на лавке и, о чём-то оживлённо разговаривая, густо дымят махрой.

Неподалёку от конторы, в окружении старых развесистых берёз, расположилась танцплощадка с дощатым полом, с лавочками и перилами. Сейчас на ней носится малышня, сверкая чёрными пятками, но позднее, ближе к сумеркам, когда управятся по хозяйству, подтянется молодёжь и начнутся танцы под аккордеон или гармошку, а иногда и под патефон. Молодёжи в посёлке пока хватает: в каждой семье  редко трое, а в основном - четверо, пятеро.

Рядом с танцплощадкой -  некое подобие спортивного городка: перекладина, гимнастическое бревно из ошкуренной берёзы, на двух столбах натянута дырявая и обвисшая волейбольная сетка – вот и все спортивные сооружения. В лапту, в городки и прочие ребячьи игры мы ходим играть, где просторнее. Сразу за нашим огородом есть поляна раза в три больше этой - вот там есть, где развернуться. Частенько к нам наведываются взрослые парни  вместе с  девчатами, среди которых немало таких, что любому парню не уступят. И не успеешь оглянуться, как уже зрителем становишься – там у них свои счёты. А по выходным дням и праздникам не остаются в стороне  и матёрые, уже в годах, мужики. Приходят, вроде бы, посмотреть на молодёжь, но посидят, посидят, а руки-то чешутся, ну и за лапту. А разыграются, команда на команду, войдут в раж, и о кино, и о танцах забывают. Вот тогда-то потеха и начинается! Посмотреть на такие забавы другой раз половина поселка собирается.

Дорогой я вспомнил, что надо бы зайти к Серёжке Кузьмину, моему однокласснику – это по пути. Дом их стоит на  окраине, и отец Серёжки, дядя Зена, знаменитый на всю округу пилоправ, должно быть, наточил мою ножовку.  После его заточки, говорят лесорубы, пилы не пилят, а поют.  И он  никогда никому не отказывает. Тётка Варвара, его жена и мать Серёжки, ворчит другой раз: «Всё ширкаешь, Зиновий, ширкаешь, хоть бы какую копейку в дом». А дядя Зена, высокий сутуловатый мужик, с рыжеватой щетиной на изрезанных глубокими морщинами щеках, или промолчит, или, не выдержав, скажет: «Побойся Бога, Варвара! Я что, с них последнее рвать  буду?». Это верно: двуручные пилы, «лучки», ножовки несли затачивать в основном те, у кого мужиков в доме не было. Как у нас, например.

Он знал моего отца, до войны они вместе работали и вместе уходили на фронт. Только дядя Зена вернулся домой после тяжёлого ранения (он и сейчас прихрамывает), а отец погиб. Всякий раз, увидев меня, дядя Зена повторяет почти слово в слово: «Ну, ты погляди-ка, ну вылитый Антон! Ну как две капли!». А потом обязательно спросит: «Как там мать, девчата?» - и  взъерошит своей тяжёлой клешнястой ладонью мои вихры. В его голосе мне почему-то всегда слышались извинительные  нотки: я вот, мол, жив, здоров, а твой отец там остался.  А возможно, мне это только казалось.

С  Серёжкой мы учимся в одном классе и сидим за одной партой. Он старше меня почти на два года, но в четвёртом и пятом оставался на второй год, и я догнал его. Хотя и мне пришлось дважды посидеть во втором классе.

Скарлатина – заразная болезнь, но почему она выбрала меня, единственного из всей школы - осталось загадкой. Около месяца я провалялся в больнице в соседнем селе, потом просидел дома на карантине месяц и, как ни плакал, как ни умолял маму и учительницу, в школу меня в тот год не пустили. А потом посёлок прикрыли (закончились вырубки) и наша семья, вместе с другими семьями, в том числе и с Кузьмиными, переселилась в этот, открытый годом раньше.

Здешняя  ребятня, ни с того ни с сего, возомнила себя хозяевами всей округи, встретила нас враждебно (словно мы у них что-то отнять хотели), часто задиралась и не пускала в свои игры. Порой возникали и стычки.  Нам ничего не оставалось делать, как держаться вместе, чтобы на случай дать отпор. Верховодил нами Серёжка, он был самый старший среди нас и самый сильный.

Однако не прошло и года, распри сами собой утихли, синяки и шишки зажили, наступил мир, и игры стали общими. А с Серёжкой мы продолжали дружить; я частенько бывал у них в доме, иногда оставался  ночевать, если  допоздна заигрывались. Но с начала нынешнего лета встречаться стали  реже и реже. За последний год он здорово изменился: вымахал ростом, как на дрожжах, забасил и, посчитав себя совсем взрослым, перестал приходить на наши  игрища. А уж материться начал - просто виртуозно! И откуда только нахватался? Хотя при желании нахвататься можно: матерятся в посёлке  почти все мужики, часто не замечая, ни женщин, ни ребятишек.  Особенно после получки, по пьяной лавочке. А ему и вовсе далеко ходить не надо: тётка Варвара, характером вздорная и сварливая, держащая всю семью в ежовых рукавицах, иной раз так запустит матом, что впору уши затыкать!  И на руку очень даже скора. Если при отце Серёжка курил почти в открытую, то при матери - ни-ни. О таких женщинах, как тётка Варвара, в посёлке  говорят: гром-баба!

Ещё в позапрошлом году Иван Григорьевич, директор школы, случайно прихватил в туалете на улице Серёжку, меня и ещё четверых ребят из других классов с цигарками. Чего греха таить, и я иногда покуривал за компанию с другими. Привёл он нас в школьный зал, громко именуемый «актовым» (там проводились школьные линейки, зимой – занятия по физкультуре и прочие  мероприятия), выстроил  вдоль стены и сказал:

- Будете, курильщики мои, стоять, пока родители не придут с работы. Пусть полюбуются на вас, - и, оглядев каждого, как бы запоминая, ушёл в учительскую.

Вид у Ивана Григорьевича довольно внушительный: был он высокого роста, ходил всегда в темно-синем полувоенного образца кителе с блестящими пуговицами, в галифе и сапогах; и лицо – такое увидишь, не забудешь: глаза чуть на выкате, нос с горбинкой, лоб покатый, просторный, а курчавые чёрные волосы начинались едва ли не с макушки. На фронте он воевал офицером-танкистом, горел в танке, после чего рука его не сгибалась в локте и была всегда прижата к животу. Преподавал он  историю и географию и часто рассказывал нам о войне, а когда очень уж просили, приносил  показать нам  свои ордена и медали. Мы уважали его, как уважали каждого фронтовика в посёлке, а единственного из всех офицера  - тем более. И потому безропотно принимали от него любые наказания. Впрочем, понапрасну он  никого не наказывал.

На каждой перемене школьный зал наполнялся детворой; девчонки хихикали, показывали нам языки, а мальчишки, похоже, завидовали: мы враз стали знаменитыми на всю школу и, в глазах некоторых, выглядели не только жертвами, но и героями. Учителя, проходя мимо, укоризненно покачивали головами.

Тот факт, что мы оказались в центре внимания всей школы, какое-то время вдохновлял нас стоически переносить наказание, но время шло, ноги начали деревенеть, и стена, у которой мы стояли,  магнитом притягивала к себе. Были изучены и запомнены все трещины на забеленном сероватой известью потолке и все щели на вышарканном, с едва заметной коричневой краской, полу. Даже Серёжка, вначале дерзко поглядывающий вокруг, а иногда и выбегавший из строя, чтобы дёрнуть за косы дразнящих нас девчонок, стал заметно скисать.

Наконец, школьная уборщица тётя Маша заглянула в зал, посмотрела на тикающие над нашими головами ходики, сочувственно покачала головой и пошла по коридору, потряхивая бронзовым колокольчиком. После шумной толкотни  ребят в раздевалке, школа опустела и затихла. Последними ушли учителя, кроме, разумеется, Ивана Григорьевича. И только потом начали подходить родители. Отцов не было - пришли матери, как приходили они  всегда на родительские собрания и прочие вызовы в школу. Пришла и моя мама, посмотрела на меня с укором  и присела рядом с другими на лавку. Самой последней заявилась тётка Варвара. Вернее - ворвалась.  Она тяжело дышала и, как саблю, держала в руке полуметровый резиновый шланг.  Ни на кого не глядя, прямо с порога она  кинулась к Серёжке.

- Ах, ты, паразит проклятый! Меня позорить! Семью позорить! Я тебе покурю!

Серёжка, видя, что дело принимает крутой оборот, рванул из строя и спрятался за центральный столб, подпиравший потолок зала. Тётка Варвара - за ним. Раза три они оббежали вокруг столба, пока на шум не вышел Иван Григорьевич. Увидев происходящее, он поспешил на выручку Серёжке и здоровой рукой перехватил шланг.

- Варвара Тимофеевна! Ну не надо же так! – воззвал он к её разуму, - Дома будете наказывать. Здесь школа, нельзя.

Успокоив разбушевавшуюся мать и отправив Серёжку на место, Иван Григорьевич долго говорил с родителями о вреде куренья, о влиянии никотина на детский организм, а в конце своей речи посоветовал чаще проверять наши карманы, а ещё лучше – зашить.

Мама в этот раз меня не наказала, хотя ещё год назад  иногда жаловала ремешком для острастки. Однако взяла с меня честное слово: пока сам не начну зарабатывать, курить брошу. А Серёжке дома досталось: он несколько дней ёрзал за партой в поисках безболезненного положения и на любое сочувствие ребят шипел сквозь зубы неразборчивыми матерками.

Ещё издали я увидел за последними домами на небольшой полянке, поросшей чахлыми, уже порыжевшими кустиками травы,  несколько пацанов и девчонок, в том числе и из нашего класса. Они, как и я, пришли встречать  коров и, поджидая стадо, играли в догоняшки.

- Чур, на новенького! – крикнул мне кто-то из девчонок, но я уже приметил Серёжку Кузьмина и направился к нему.

Серёжка сидел на бревне у своей калитки и курил в открытую, не прячась, а это означало, что тётки Варвары в доме не было. Подходя к нему, я заметил барахтающегося в траве у его ног малюсенького, с варежку, щенка. Завидев меня, щенок звонко тявкнул и спрятался за бревно, посвёркивая от туда бусинками глаз. Я поздоровался с Серёжкой за руку и присел рядом. Он сильно походил на отца: такой же рыжеволосый и длиннолицый, а вот глаза от матери  - нагловатые, с хитринкой.

- Где это ты такого пса отхватил? – спросил я, кивая на щенка.

- Бате подарили, - без особой радости ответил он. – Только вряд ли  будет  как Леший.

-  Почему это?

-  Злым не будет – пасть у него не чёрная.

-  Обязательно тебе злой? Кого бояться-то?

-  Мало ли…

Да, Леший был хоть и дворняга, но здоровенный и злой, как чёрт. Никого чужого в ограду и близко не пустит. Меня он знал и не трогал, но я всё равно проходил мимо него с опаской. Только нет больше Лешего. Нынешней весной прокатилась по району эпидемия собачьего бешенства. В посёлок приехали четыре милиционера с карабинами, зашли с двух концов и перестреляли почти всех собак. Редко кому удалось спрятать. Вот уж ругани было и рёву! Хорошо ещё, все мужики на работе были, а то неизвестно, чем бы этот расстрел закончился. У некоторых добрые собаки были – охотничьи. Побузили мужики, поматюгались и напились с горя за упокой собачьих душ. У нас собаки не было. Я как-то просил маму взять щенка, а она сказала: «Собаку кормить надо, а у нас на ципушек не хватает. Будет бегать по посёлку попрошайничать». Такую собаку я не хотел. Мне бы как Джульбарс или Индус…

Серёжка откусил от папиросы кончик бумажного мундштука, и протянул мне окурок:

- Зобнешь?

- Нет, - я отрицательно помотал головой, - не хочу.

- Всё ещё слово держишь? Ну как хочешь, - он глубоко, по-мужски, затянулся. - Чего не заходишь-то? Богатый стал?

- Покос – сам знаешь. Завтра пойдём последний стог метать.

- Мы уже откосились, дрова вот колю, - он кинул взгляд в сторону двора, - Вчера братан чурки привёз, надо поколоть пока сырые, а то потом не добудешь.

Я согласно кивнул: такая работёнка и мне знакома, как знакома каждому мальчишке в посёлке, с малых лет привычных к пиле и топору.

Серёжка докурил папиросу и каблуком сапога вмял окурок в землю. Он пожевал что-то во рту, видно, табачнику и длинно сплюнул в сторону играющих ребят:

– Смотри, как разбесились! Во дают! А  девки – тёлки и тёлки!  «Бзык» напал на них, что ли? Аж  припотели бедняги.

На деревенском языке «бзык напал» - это когда молодые телята без видимой причины вскинут хвост трубой,  взлягнут задом и давай носиться кругами! Сравнение девчонок с тёлками мне не очень-то понравилось. Тоже мне, нашёл тёлок… И вообще, в последнее время Серёжка стал частенько отпускать в их адрес всякие двусмысленные шутки, изображая  из себя бывалого парня, прошедшего огонь и воду.

- Какие они тебе тёлки? – недовольно буркнул я.

- А  кто же ещё? Тёлки и есть. Только сопливые ещё.

Я не стал с ним спорить и отвернулся. А ему, видно, нравились разговоры на такие темы.

- Зелёный ты ещё, Колька! – он пихнул меня локтем в бок, - Наверное, и девчонок не щупал?

- А сам-то щупал? – огрызнулся я.

- Спрашиваешь! Ещё как!

- Ну, и как?

- Известно как – за цыцки, - и он расхохотался, глядя на меня своими круглыми наглыми глазами.

- Дурак ты и больше никто! - сказал я и поднялся с бревна, но Серёжка ухватил меня за рукав и усадил обратно.

- Не обижайся, Колька, - дело-то житейское. Подожди, скоро сам будешь щупать, - он махнул рукой в сторону ребят. - Смотри, как Надька Шкурихина на тебя зыркает. Я ещё в школе  заметил. Гля, какие мячики у неё под платьем, тебя, наверное,  дожидаются.

- Вот сам и щупай их!

- Пробовал – дерётся зараза! – и он опять раскатился громким смехом.

- Пошёл ты! – я окончательно разозлился и встал. – Городишь что попало! Больше не приду к тебе, понял!

- Подумаешь, какой благородный! Начитался книжек… Маменькин сынок ты и больше никто! Иди, иди…

Разругались мы с Серёжкой, я и о ножовке не спросил. Ладно, не к спеху. Перейдя дорогу, я не пошёл к ребятам, а остановился неподалеку и прислонился к одиноко стоящей берёзке с высоко обломанными ветками: их обламывали все, кому не лень, чтобы отмахиваться от комаров и мошки,  поджидая стадо.  Сейчас до них и не дотянешься. 

Среди играющих ребят, действительно, была Надька Шкурихина, наша одноклассница. Как ни противны мне были слова Серёжки, я, сам того не желая, сейчас по-иному взглянул на неё.

Я редко видел Надьку с начала каникул, слишком много домашних дел свалилось на меня нынешним летом, а когда видел – не обращал особого внимания. А вот сейчас обратил и увидел выгоревшие до льняного цвета волосы и загорелое, обожжённое солнцем лицо  с курносым маленьким носиком. Девчонка как девчонка – не лучше и не хуже других. Правда, она очень улыбчивая и, улыбаясь, обнажает удивительно белые зубы; они у неё мелкие и частые, и мне всегда казалось, что их не тридцать два, а гораздо больше. Платье на ней бледненькое, ситцевое, она из него уже выросла, и подол не прикрывает колени. А ноги – длинные и загорелые - все в ссадинах и царапинах. Никак, подросла за лето – теперь с меня ростом, если не выше. Быстро растут девчонки, пожалуй, быстрее пацанов - даже обидно! А Серёжка, паразит, прав: платье её очень даже заметно бугрится там, где и положено ему бугриться почти у каждой девчонки, стремительно приближающейся к девичеству. А у Надьки особенно. Фу! Даже пот прошиб!  Заметив, что Надька перехватила мой взгляд и улыбается, я почувствовал, что краснею  и  быстро отвернулся.

Серёжки на бревне не было: он, по-мужицки ухая и крякая, уже вовсю махал колуном во дворе, раскалывая чурки, и отполированное древесиной лезвие сверкало красноватыми отблесками. Здорово у него получается -  колет, как орешки щёлкает. А сам нет-нет, да и скосит глаза на поляну. Ну и Серега! Только что насмехался над  девчонками, а сам ту же форсит перед  ними.

Я посмотрел на закат: красное, точно вычерченное циркулем, солнце уже садилось, обливая багрово-фиолетовым пламенем тёмные облака, неровной полоской протянувшиеся над дальним лесом. Дождя только не хватало, подумал я, управиться бы с сеном, а там пусть себе поливает. На Надьку я больше не смотрел.

Из-за поворота донёсся перезвон коровьих ботал, и вот появились первые бурёнки. Шли они медленно и тяжело, опустив рогатые головы почти до земли. Но, завидев избы, идущая впереди корова подняла голову и протяжно замычала. За ней вразнобой замычало и всё разномастное стадо. В их мычании мне послышалось: «Вот и мы-ы-ы пришли - ваши кор-ми-и-лицы!».

Стадо вошло в деревню, над ним мельтешило густое облако комарья и мошкары; коровы лениво помахивали хвостами, то и дело, удобряя пыльную дорогу пахучими лепёшками; воздух сразу же наполнился запахами  коровьего пота и навоза. Заприметив Дуську, я подобрал валявшуюся хворостину и по обочине пошёл следом за ней.

Добрая у нас корова: красной масти, крупная и молока даёт много, но блудливая – страсть. Даже в посёлке может свернуть не в свой проулок. В первый год, когда мы переехали сюда, пастух, не знакомый с её норовом, недоглядел и потерял Дуську в лесу. Стадо пришло, а нашей коровы нет. Мать к пастуху - тот руками разводит. Оставив меня с Тоней дома, мама взяла с собой Катю и Зину и вместе с пастухом пошли её искать. А вечер был дождливый, слякотный, уже и стемнело совсем, а найти не могут. И только под утро, вымокнув насквозь, исходив все окрестности, обнаружили Дуську почти у самого посёлка в одном из колков. Мы с Тоней тоже не спали почти всю ночь, раз за разом выбегали на улицу и вглядывались в моросящую темень: не идут ли наши. Были случаи, когда от скотины находили рожки да ножки. Зверья, ещё не распуганного тракторами и машинами,  хватало. На этот раз обошлось. А потерять корову в нашем тогдашнем положении – означало обречь семью на полуголодную жизнь.

С тех пор, отправляя Дуську в стадо, мать наказывала пастуху: «Ты уж присмотри, Иван Макарыч, за нашей блудней, а по осени я с тобой рассчитаюсь». «На том свет угольками, - ворчал Иван Макарыч - наш поселковый пастух. – Что с тебя взять? Ты мне лучше чуни новые сшей - мои-то скороходы совсем развалились». Был он маленького роста, метр с кепкой, как шутили мужики, ходил в старой заплатанной телогрейке, на голове – сплющенная, потерявшая первоначальную форму, солдатская пилотка, а ноги  зимой и летом обуты в стёганые чуни с калошами. На его правом плече неизменно висел длиннющий – метра четыре - бич. Плетёный из сыромятной кожи, у рукоятки толстый, он постепенно утончался и заканчивался совсем тоненьким хлыстиком. Кнут волочился по дороге, точно змея, и мне всегда почему-то хотелось на него наступить. Некоторые пацаны попробовали, но потом долго чесали известные места. А бичом Иван Макарыч владел отменно: как ахнет! – коровы приседают. 

- Кольк! А, Кольк! – услышал я голос Надьки Шкурихиной. Надька шла по другой стороне дороги, подгоняя берёзовой веткой корову с телёнком. Жила она неподалёку и вот-вот должна была свернуть в свой проулок.

- Чего тебе? – не слишком дружелюбно отозвался я, ещё не забыв, как она недавно своим взглядом вогнала меня в краску.

- Кольк, спроси у матери: не сошьёт она мне платье?

- Какое ещё платье?

- А такое, как у Гальки Щиры.

Стоило ей произнести это имя, и меня сразу  бросило в жар. «Вот зараза! Неужели догадалась?» - мелькнуло в голове. А Надька хихикнула,  блеснула  мелкими зубами и поспешила за своей скотиной в проулок.

Галка Щира…

Я  хорошо запомнил тот день, когда её семья появилась в нашем посёлке. А случилось это ровно год назад. В конце прошлого августа на несколько дней зарядили  дожди. Мама и я были дома, когда за окном несколько раз длинно просигналила машина. Мама протёрла ладонью запотевшее стекло, посмотрела и сказала:

- Шофёр там рукой машет. Поди  узнай, что ему надо?

Я сунул ноги в сапоги, стоявшие у порога, и вышел на улицу. Моросил мелкий дождь, и  низкие серые тучи без единого просвета обложили небо до самого горизонта. Напротив дома стоял обляпанный грязью «газик» с цепями на задних скатах: без цепей на наших дорогах в такую погоду делать нечего. Шофёр, стоя одной ногой на подножке, рукой помаячил подойти поближе. Мне он не был знаком, своих я знал всех наперечёт, и машина не наша. Кузов её был заставлен какими-то вещами, прикрытыми намокшим  брезентом; из-под брезента высовывались ножки стола и стульев. Опираясь руками на передний борт, в кузове стоял  мужчина в мокром дождевике с островерхим башлыком, лица его я не разглядел.

Я вышел за ограду, сделал попытку перескочить кювет, но поскользнулся и упал на колено, погрузив обе руки в густую грязь. Из открытого окна кабины тут же раздался заливистый смех, и выглянуло девчоночье лицо; рядом с девчонкой я приметил  незнакомую  женщину. «Смешно им!» - с досадой подумал я, поднимаясь и стряхивая липкую грязь с ладоней.

- Эй, парень! –  в  голосе шофёра  мне тоже послышался смех, - Где ваша контора? Куда сворачивать?

- Езжайте прямо! – разозлившись, крикнул я. - За поворотом контора.

Девчонка из кабины с любопытством разглядывала меня и улыбалась во весь рот.

Позднее я узнал, что из Пихтовки - там находилась главная контора леспромхоза, - к нам прибыл новый механик, а механик, он же и завгар –  второе лицо в посёлке после начальника участка.

И каково же было моё изумление, когда первого сентября я увидел смеявшуюся над моим падением девчонку в нашем классе!

Её звали Галя Щира.

Интересная  девчонка, таких в нашем посёлке ещё не было – это точно. У неё были вьющиеся темно-каштановые волосы, и толстые косы с бантами доходили почти до поясницы. Особенно выделялись и притягивали взгляд большие серо-зелёные  глаза,  в которых то и дело вспыхивали яркие весёлые искорки. А на переносице и смуглых щеках неожиданно отчётливо проступали  конопушки, но они нисколько не портили  её лица, а напротив - придавали ему озорной мальчишеский вид. Быстрый говорок, с мягким, едва уловимым, украинским акцентом, был непривычен для здешних мест, казался немного забавным, но в то же время и привлекательным.

Не прошло двух недель, и она быстро со всеми подружилась. Даже девчонки, всегда ревниво относящиеся к новеньким, считая их своими соперницами (так уж устроены эти девчонки), безоговорочно приняли Галку в свой круг. Особенно после того, как она научила их новым  играм, о которых они и знать не знали. О мальчишках даже  говорить не стоит. Многим из них, и не только из нашего класса, тут же захотелось дружить с ней, быть ближе к ней, и вскоре, для большинства ребят она стала  «своим пацаном». Правда, я не заметил, чтобы эта бойкая, красивая девчонка отдавала кому-то предпочтение.

Со мной же творилось что-то непонятное. В первый день знакомства с классом она подошла ко мне и сказала: «А тебя я уже знаю. Ведь это ты  упал  передо мной на колени?». Никто ничего не понял, но все дружно рассмеялись, и это задело меня. «Тоже мне, принцесса нашлась! Не хватало ещё перед тобой на колени падать. Видел я таких принцесс!» - с вызовом ответил я и смерил её презрительным взглядом. И этой, на первый взгляд, пустяковой стычки, оказалось достаточно, чтобы между нами пробежала кошка. Теперь на любое обращение ко мне я отвечал ей либо грубостью, либо отворачивался, делая вид, что не слышу. «Бука какой-то!», - сказала она как-то девчонкам, кивая в мою сторону, и больше не делала попыток со мной заговорить.

«Букой» я себя не считал и среди ребят был не из последних. А что касалось игр в войну, а они стояли у нас на первом месте, мне и вовсе не находилось равных. Для ребят я был вроде консультанта по военным вопросам.  Я много читал, читал запоем, иногда в ущерб урокам, даже бывали случаи, когда учителя запрещали мне брать книги в школьной библиотеке. Но я особо не расстраивался – сёстры выручали. Больше всего на свете я любил читать о войне и лучше всех  разбирался в родах войск, воинских званиях и в вооружении; мог с картинки срисовать пистолет или автомат, а потом выстругать их из деревяшки. Многие пацаны, говоря военным языком, были вооружены мною. Я также знал наперечёт всех юных героев войны, моих ровесников, которые были для меня  кумирами. Я всем сердцем завидовал им и в тайне жалел, что война давно закончилась, и что я не смогу отомстить фашистам за отца.

Нет, «букой» я не был – это она зря сказала.

Генка Тимохин, один из близких моих товарищей, с которым  жили по соседству  и   вместе ходили в школу и из школы, как-то сказал мне: «Колька, что ты с ней всю дорогу цапаешься? Нормальная девчонка. Других чуть заденешь – они и в слёзы, мамке жаловаться бегут. А эта сама сдачи даст». «Пусть не задаётся», -  сказал я, хотя и понимал, что неправ.  Уж кого-кого, а её вряд ли можно было считать задавакой. Пока стояли тёплые дни, Галка играла вместе со всеми в лапту, в городки и даже в такие игры,  на которые не каждый мальчишка отважится. «Тарзанить», например. Посмотрев трофейный фильм «Тарзан», мы привязывали к макушкам берёз верёвки и, раскачиваясь как можно сильнее, перелетали с одного дерева на другое, рискуя ободраться о сучья или того хуже – грохнуться на землю. Галка и тут не отставала. Посмотришь на неё: в лёгкой курточке, в чёрных сатиновых шароварах с резинками у щиколоток, волосы под  вязаной шапочкой  -  пацан и пацан. А  в школе на уроке  могла встать и заявить: «Мария Гавриловна, я вчера пробегала и не успела ваш урок выучить. Вы меня сегодня не спрашивайте, а завтра я вам обязательно отвечу». Учителя только руками  разводили.

Генка, конечно, прав, но я уже ничего не мог с собой поделать – закусил, как говорится, удила.

И ещё одно немаловажное обстоятельство удерживало меня от неё на расстоянии. Жили мы в те годы, мягко говоря, бедновато. Девчонок мама ещё могла как-то приодеть – девчонки всё-таки! А мальчишке что надо - штаны да рубашку. Так что по сравнению с Галкой, чистенькой, ухоженной, в наглаженном платье и фартучке, с шёлковым алым галстуком на шее, я выглядел настоящим  оборванцем. Стираные  и перестиранные брюки с пузырями на коленях, рубашка, заштопанная на локтях, подшитые и растоптанные валенки, старенькие ботинки, доставшиеся от сестёр, – таким был мой повседневный наряд. И моё нежелание сойтись с ней ближе, моя грубость и дерзость, моя отчужденность – были для меня, чем-то  вроде защитной брони.

Шли дни… С Серёжкой мы сидели за последней партой, а Галка - парты на три впереди по другому ряду. И вот однажды, уже после первой четверти, я поймал себя на том, что слишком часто смотрю в её сторону. Стоило мне оторвать взгляд от книжки или тетрадки, как перед глазами оказывалась  её аккуратная головка с ровным пробором, смуглая бархатистая щёчка, маленькое аккуратное ухо, с проколотой под серёжку мочкой. Эту алую, пронизанную  солнцем мочку, мне иногда, до зуда в пальцах, хотелось потрогать. Потом я стал загадывать, какого цвета ленточку она вплетёт в косы на следующий день? Их она меняла часто, и я был счастлив, если угадывал.

Однажды, уже зимой, я  не увидел её за партой на первом уроке и подумал, что она опоздала, но она не появилась и на втором. В конце занятий выяснилось, что Галка простудилась и заболела. Её не было в школе всю неделю, и вся эта неделя показалась мне необычайно длинной и скучной. Ребята ходили её проведать, звали меня, но я, верный своим принципам, отказался.

Но вот она  появилась в классе, и всё окружающее меня неожиданно засияло новыми красками. Хотя, в сущности, ничто не изменилось: та же истёртая до серых проплешин классная доска, те же скрипучие, облитые чернилами, парты, обшарпанный пол, уже замёрзшие, слабо пропускающие уличный свет, окна. И я внезапно услышал, как в груди моей часто-часто затукало сердце, а жаркая кровь прилила к щекам. Мои губы  непроизвольно, сами собой, вдруг растянулись в глупейшей улыбке. Я уткнулся головой в парту, чтобы никто не увидел моего лица, и никто не услышал стук моего сердца. Однако Серёжка толкнул  меня локтем в бок и спросил:

- Ты что, заболел? Красный весь!

Я ничего не ответил, и только после того, как немного справился с волнением, поднял голову.  Ребята и девчонки обступили Галку со всех сторон, засыпая  вопросами. Немного осунувшееся после болезни лицо её  разрумянилось, было видно, что Галка растрогана всеобщим вниманием и, смущённо улыбаясь, едва успевала отвечать. В какой-то момент мы встретились с ней взглядами, и я, неожиданно для самого себя, кивнул ей, как бы здороваясь. Она в недоумении вскинула брови, но всё же ответила быстрым кивком  и  отвернулась.

К тому времени я прочитал уйму книг, и не только детских, и, немного поразмыслив, пришёл к неутешительному для себя выводу: я влюбился! Влюбился так, как может влюбиться только четырнадцатилетний мальчишка впервые в жизни.

Но почему именно в неё? Были  в нашей школе и в нашем классе другие девчонки - ничуть не хуже её, и которых я знал давно. Рая Жинкова, например, дочка директора школы. Красивее Галки  -  это точно: карие глаза, матовой белизны лицо, всегда чистенькая, аккуратная… Отличница по всем предметам, причём, заслуженно - тут не придерёшься. Но к ней и на три метра подойти боязно - холодом так и несёт. Взять ту же Надьку Шкурихину - ничего девчонка. Я и без Серёжки давно заметил, что она ко мне не совсем равнодушна: то классную доску вместо меня вытрет, то за пособиями в учительскую сбегает, когда я дежурю, то место в клубе займёт перед  сеансом или ещё что-нибудь по мелочи. Но разве колотится, готовое выпрыгнуть, сердце при её виде, разве  перехватывает дыхание от случайного прикосновения на переменах или во время игр? Нет же этого! А с Галкой  совсем, совсем по-другому.  И я уже  начинал корить себя последними словами за свою излишнюю строптивость и упрямство.

Прошёл и Новый год, а отношения наши не менялись. Да и о каких отношениях может идти речь, если их не было вовсе. Я, правда, перестал ей дерзить, но по-прежнему держался на расстоянии: не дай Бог, догадается о моих тайных мыслях – и что тогда? Ничего другого, кроме насмешек, я ожидать от неё не мог.

И вот, однажды, мы большой компанией шли домой из школы, после затянувшегося классного собрания  Я немного отстал.  На улице было темно и тихо, и зыбкий лунный свет едва освещал утонувшие в сугробах чёрные срубы домов; над печными трубами почти вертикально поднимался белёсый дымок. А над головами висело небо. Тёмное, непроницаемое, с яркими крупными звёздами -  оно  показалось таким  близким, что мне вдруг подумалось: это и не небо вовсе, а огромный чёрный  купол, накрывший нашу, затерявшуюся в снегах деревушку, и  мы под ним – одни единственные на всём белом свете. Мне стало отчего-то жутко и тревожно, и я бегом бросился догонять ребят.

От крепкого мороза снег шумно скрипел под валенками, когда мы гуськом шли по тропинке от школы к дороге. А выйдя на неё, как обычно раздурились, подставляя друг другу подножки, валяясь в снегу. Недавно дорогу расчистил грейдер, и по обочинам образовались высокие отвалы рыхлого снега. Кто-то подставил Галке ногу, она упала, но тотчас вскочила и, решив, что это сделал я, так как шёл рядом, отбросила в сторону портфель, обхватила меня обеими руками и завалила в сугроб. Я даже не сделал попытки сопротивляться, а она, сидя на мне верхом, распяла мои руки в разные стороны и, часто дыша, угрожающе сказала:

- Будешь ещё подножки ставить? Будешь?

Я лежал, молчал и во все глаза смотрел на неё. Я ещё никогда так близко не видел её лицо. Даже в темноте были видны горящие глаза, пушистые ресницы, прихваченные на кончиках инеем, и полуоткрытые губы, из которых вместе с паром вырывалось горячее дыхание, обжигающее мои щёки. В ту минуту мне хотелось только одного: пусть эти мгновения длятся вечно!  

Кто-то из ребят крикнул: - Вы, что там, целуетесь? – И все засмеялись.

А Галка пристально-пристально посмотрела на меня, потом быстро вскочила и, отвернувшись, начала стряхивать с себя снег. Подобрав портфель, она крикнула:

- Хлопцы, хватит баловать! Пора до хаты – мамка ругаться будет.

И, не дожидаясь никого, бегом припустила домой.

На следующий день я то и дело наталкивался на её изучающий и, в то же время, вопрошающий взгляд; он как бы спрашивал: «А что же там было? Там - на дороге, в снегу?». Но что я мог сказать ей? Что влюбился по уши, что днями и ночами думаю о ней? Об этом сказать? Ну, уж нет.

Так продолжалось до самой весны. Наступили  дни, когда жизнь в посёлке замирала. Весенняя распутица загнала почти всех жителей в дома, и редко кто отваживался без крайней нужды выходить на улицу дальше своего двора. Не ходили и лесовозы, опасаясь сползти с гружёным прицепом в кювет, из которого потом и трактором не вытащить.  Вот если бы и в школе занятия отменили, думали мы, тогда  совсем было бы хорошо. Но кто же их отменит. Вот и приходилось нам каждый день добираться до школы окольными путями, огибая огромные, похожие на озёра, лужи,  выискивая места, где можно пройти, не увязнув в грязи до колен.

Был воскресный день. С утра я задал корове с телёнком сена, вынес пойло и на этом покончил с хозяйственными делами. Затем, чтобы меня уже ничто не отвлекало, быстренько переделал уроки и расположился с книгой в большой комнате у окна – там светлее.

А в доме тепло, топится печь, мама занялась сортировкой рассады на кухне, и оттуда доплывал до меня терпкий запах от растревоженных помидорных листьев. Тоня ушла к подруге готовиться к экзаменам в техникум, а Зина сказала, что пойдёт на почту - у неё там какие-то дела.  Но это она так говорит, а я, когда таскал сено в стайку, видел напротив нашего дома Ромку Васильева. Наверное, сидят сейчас у кого-нибудь на посиделках и семечки щёлкают. А что ещё делать в такую погоду?

Вначале я услышал стук в дверь, потом - незнакомый женский голос:

- Здравствуйте, Елизавета Михайловна, а мы к вам.

- Проходите, проходите, - засуетилась мама.

- Извините, что отвлекла вас. Я знаю, вы шьёте, Елизавета Михайловна. Не могли бы вы сшить платье вот этому сорванцу?

- Да вы раздевайтесь и проходите в комнату, там и поговорим.

Послышался шорох одежды, женщина снова заговорила, и в голосе её прозвучали где-то слышанные мною интонации:

- Всё горит, как на огне - прямо беда. Скоро лето, а ей выйти не в чем.

- Что ж вы в грязь-то такую? До лета ещё время есть.

- Так ведь выжила: пойдём да пойдём…

«Кого это ещё  принесло в такую погоду?» - подумал я, и в это время занавески на двери, отделявшие кухню от комнаты, раздвинулись, и вошла  тёмноволосая женщина в красивом темно-синем шерстяном платье со свёртком в руках. Я узнал  мать Галки Щиры – видел несколько раз. А следом за ней… Следом за ней вошла и сама Галка.

Если бы  в комнате вдруг рухнул потолок или полыхнула молния, я не был бы так поражён! Я не поверил своим глазам и зажмурился.

- Что же ты, Коля, не поздороваешься? – как издалека, донёсся до меня голос мамы. – Что же ты сидишь?

Я отлип от табуретки и, опустив глаза, пробормотал что-то  невнятное. Наверное,  сумел-таки поздороваться.

- Здравствуй, здравствуй, - чистым приятным голосом сказала женщина.  - Мне Галя говорила, что вы учитесь в одном классе. Это хорошо. А меня зовут Оксана Николаевна.

 

Читать далее


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования