Сергей Дресвянников

Сказки пьяного леса

повесть, продолжение 8

 

Сказки пьяного леса, продолжение 7


 

3 ЧАСТЬ

Проснулись мужики неожиданно. Их будили ногами Колька Тригель и Лаварский. Присутствие Лаварского немного обнадеживало. Андрей считал его едва не ангелом-хранителем, средь остальной компании.

Длинные лучи раннего солнца немилосердно палили, переливаясь  дрожащим,  прозрачным  маревом нагретого воздуха, через раскрытые ворота бокса.

На соседних, кудлатых возвышенностях, беспокойно раскачивались лиственницы. Их ветви, на фоне быстро разбегавшихся туч, казались насыщено сочными и неестественно зелеными.

Яркое, утреннее солнце слепило глаза. Вставать совершенно не хотелось. В эту ночь Новиков единственный раз сумел заснуть и хоть немного выспался.

— Мужики, подъем! Есть работа, — спокойно сказал Лаварский. — Сегодня мой брательник с зоны возвращается. Хочу организовать встречу на природе. Он мотнул головой в сторону выхода из бокса.

Бичи, кряхтя, поднялись. Лаварский сразу повёл показывать Соболю и Юрке, в каком месте предстоит работа.

— Из досок от сарая, сколотите деревянную беседку для отдыха братвы — хорошо? — Он серьёзно посмотрел на бичей. Новикову показалось, в его глазах промелькнуло сожаление или сочувствие.

Андрей заметно хромал, всё тело ныло и болело, но крепкий сон залечил душу. Кроме того, спокойный голос и присутствие Лаварского действовало ободряюще.

 «Может сколотим беседку, они отпустят нас?» — невольно закралась  оптимистичная  мысль.     

В дальнем углу базы, более чистом, по сравнению с остальной территорией, наиболее проросла молодая трава, раскинули тонкие ветки хилые, северные березы, было прекрасное место для отдыха. Объяснив мужикам, как и что нужно делать, он предупредил, что вечером братва, всем скопом, приедет отмечать возвращение старшего Лаварского. После этого они с Тригелем укатили.

Несмотря на разбитое тело, Андрей, Юрка и Серега Соболь принялись за дело. У всех появилась призрачная надежда на освобождение за труд. Если бы Лапа знал, какая “Варфоломеевская ночь” его ожидает? Но сейчас энергично, превозмогая боль, он работал пилой и молотком.

Посреди поляны, с растущими вокруг, начинавшими распускать зелёные листья берёзами, Соболь притащил, уложив  параллельно друг другу три бревна, метра по четыре длиной, на расстоянии около полутора метров одно от другого. В центре выкопали яму и вставили четырёхметровый, бревенчатый брус. Его укрепили  кирпичами, засыпали и утрамбовали вокруг землю, чтобы стоял крепко, не шатаясь. Поперёк брёвен на земле, плотно друг к другу приколотили доски. Получилась ровная, танцевальная площадка, размером четыре на четыре метра, с трехметровым столбом в центре, на который планировалось, насадить навес, в виде детского грибка. Деревянная «шляпка грибка» сколочена, но для её крепления, к стойке необходимо приколотить, на верхушке столба, крест-накрест два бруска, чтобы закрепить навес. Эти бруски приколотил к столбу Андрей.

Со стороны сооружение стало напоминать большой крест. Для окончательной конструкции, оставалось насадить навес и приколотить к брускам. Это дело решили  отложить, и пойти выпить  водки. Юрка обещал проставиться. Он хвалился, что загодя прикурковал пару пузырей.  Время около обеда, приезда братвы не ожидалось. Тем более, оставалось немного: — приколотить навес и принести из гаража стол с несколькими стульями.

 

***

После случая с Танькой, Лапа  очнулся, услышав похмельно-плаксивые всхлипы мужика. Открыв глаза, минут пять, никак не мог сообразить, где он находится.

Первое, что  увидел — это коричневый, напрочь закопченный сигаретным дымом потолок, с висевшей посередине тусклой, желтой лампочкой, зарешеченной железной сеткой.

Андрей находился в грязном, маленьком помещении, сплошь пропитанном сигаретным дымом, который витал плотными клубами. В другом конце комнаты, под потолком располагалось маленькое окошко, зарешеченное тремя рядами железных прутьев. Сквозь мутное стекло еле просачивался слабый дневной свет. Помещение размером около пяти метров в ширину и около десяти метров в длину. Вдоль стен в два яруса стоят три пары привинченных к полу железных, тюремных нар с деревянным настилом. На  нижней шконке лежал он сам.

«Что за бред…, — резко встряхнул головой Новиков. Он тут же скривился, крепко зажмурив глаза. Вспышка боли в висках отозвалась мелкой барабанной дробью.  

Начав разглядывать камеру, Андрей старался хоть что-то вспомнить. В голову полезла всякая муть. Те события, которые он припоминал, казалось, —  либо происходили с ним или год назад? — или вчера? — либо вообще приснились…,  — черт его знает?   

 Единственое, он смутно припоминал, как гонялся по улице за бездомными собаками, кидал в них камни, а после на какой-то помойке яростно колотил палкой пустые бутылки...

Камеру из угла в угол, по-арестантски заложив за спину руки, с желтыми от никотина пальцами, шаркая ногами по полу, нервно мерил, заросший щетиной татарин, бичеватого вида. Другой мужик, со свалявшейся, грязно-ржавой бородой, сидел на соседних нарах, и слезно всхлипывал:

Он был в старом, замызганном пальто без пуговиц, с оторванным воротником, накинутом на  голое тело.

— Вот так вся жизнь прошла…,— плакиво обратился суточник к самому себе. —  А ведь я был учителем в школе…, — меня уважали…,— прогундосил он. И в армии был отличником строевой подготовки. Меня ставили в пример остальным солдатам! — И вот! — шмыгнул мужик носом, размазывая соплю по грязным щекам. Вот ты здесь, Боря, оказался!  —  он всхлипнул, комично хрюкнув при этом. На меня даже деды руки не распускали…, — истерично выкрикнул учитель.  А  милиция ногами избила…    

Редкие волосы, длинные до плеч, грязные и спутанные, свисали плешивыми сосульками. Руки дрожат. Густо прорезанные сетью красных капиляров похмельные глаза. Радужная оболочка с желтым отливом. Щеки побиты язвами. Крупный нос в синих прожилках усеян крупными порами. В уголках рта воспаленные заеды. Губы обсыпаны пятнышками бледно-зеленых гнойничков.

Он неожиданно зашелся сухим, затяжным кашлем с хрипотой.   

Андрей осторожно, чтобы не растрясти остатки мозгов, опустил ноги со шконки. Рядом с железной дверью камеры, с кормушкой по центру, расположилась параша. Напрочь загаженный, заблеванный и полуразбитый унитаз. Рядом с ним водопроводный кран над ржавой, железной раковиной.

Новиков медленно, скривившись, чтобы не вырвало, покачиваясь, направился к крану. С первых же шагов повело в сторону. Пришлось остановиться, широко расставив ноги, чтобы нормализовать равновесие.

Открыв вентиль, он большими, жадными глотками утолил жажду, после чего подставил голову под струю. Ледяная вода немного сняла боль и привела в чувство. 

Подняв глаза, Лапа  внимательней начал рассматривать камеру, куда он, непонятно, каким образом попал. и её обитателей.

Кроме двух мужиков на нарах лежали еще пять человек. Некоторые либо спали, либо просто валялись, держась за голову и тяжко вздыхая. Двое спившихся националов курили, не вставая со шконок. Один постоянно чесался и дымил вонючей «примой», второй, с тремя обрубленными пальцами на левой руке и без указательного пальца на правой, профессионально сворачивал, слюнявил самокрутку с газеты, набив в неё табака с бычков. Вентиляции в камере никакой.  Дым в хате витал клубами, еле просачиваясь сквозь щель в неплотно подогнанной раме оконца. Когда-то, очень давно побеленные стены камеры, с обвалившейся местами штукатуркой, сейчас покрыты темно-желтым налетом от табачного дыма. Некоторые мужики явно бичи, о чем свидетельствовал их внешний вид. Пару человек довольно прилично одеты, но тоже с отекшими глазами и опухшими с перепоя мордами.

Тут только Андрей понял, почему болит голова. Воздух в камере настолько спертый, что слезились глаза. Едко воняло носками, немытыми телами бомжей, перегаром и чесноком. Конкретно несло кислятиной от унитаза, который давно не чистили. Достав из кармана сигареты, Андрей попытался закурить. Аж передернуло и едва не выворотило с первой затяжки.

Дойдя до шконки, он повалился на деревянный настил. Начинал напрягать мозги в попытке вспомнить, как он оказался в вытрезвителе, голова пошла кругом. Из мужиков никто не разговаривал, все мучались с похмелья. Кто натужно сопел, кто кряхтел, иногда постанывая. Лапа  ни у кого ничего спрашивать не стал. Да и сил не было  совершенно. На душе препаршиво скребли кошки. В углу камеры, свалены горкой разодранные на туалетную подтирку книги. Но читать их уже считается западлом.

Он вспомнил, как увидел голую Таньку, лежавшую на диване, в обнимку с каким-то мужиком. Что было после этого? — как он оказался в трезвяке ? — Андрей не помнил.

Полежал с полчаса. Взвизгнуло, загремело железо засова, тяжелая металлическая дверь отворилась. Один бичара назвал её роботом. На пороге появился толстый, здоровенный мент в погонах прапорщика. В руке он держал резиновую дубину.

— Живо поднялись и строиться в коридоре! — рявкнул вертухай.

Обитатели камеры, медленно слезая со шконок, сгорбившись, гуськом потянулись в дверной проем.

На продоле, кроме прапорщика, два сержанта-мордоворота, тоже с дубинками. Прапор зачитал список фамилий, обращаясь к мужикам, как к скотине, на повышенных тонах, стараясь сразу подавить любые вопросы.

Восьмерых синяков запихали в воронок и повезли в мировой суд. 

Административные дела суточников отдали на рассмотрение мировых судей. Если раньше в вытрезвитель бухариков сажали народные суды, то передав производство на рассмотрение мирового правосудия, ничего не изменилось.

Молодая судья с кислой физиономией уныло слушала дела арестованных, которые зачитывал начальник вытрезвителя или заместитель начальника городского изолятора временного содержания.

Как такового, медвытрезвителя в городе нет. Пойманных на улице, пьяных мужиков сажают на пятнадцать суток в городской ИВС, как хозобслугу для выполнения мелких работ следственной тюрьмы. Для этого в ИВС для суточников выделены две камеры.

Судам, прокуратуре или самой ментовке нужна бесплатная рабочая сила для выполнения мелких хозяйственных работ. Разъездные наряды мусоров регулярно делали так называемые рейды по городу, специально для этой цели. Выполняя план по поимке пьяных мужиков, они писали в отчетах об успешном выполнении профилактических работ по борьбе с пьянством и алкоголизмом в стране. Ментам нужно чистить снег в ИВС около гор. отдела, подметать крыльцо, проводить уборку территории около прокуратуры, городского и мировых судов, красить заборы, разгружать или перетаскивать мебель в  кабинетах .

Бичевские камеры всегда полны.  В рейд ментовские машины выезжают, когда хаты  немного разгружались.

Мировые судьи судят лишь формально. Всем шлепают административную статью, что человек находился в пьяном состоянии в общественном месте. Они не стараются разбираться прав он или виноват, нарушал ли общественный порядок…., да и вообще, в каком месте пойманный человек находился, насколько пьян. Сколько менты приводят в суд людей, столько судьи и отправляют на сутки, совершенно не разбираясь, при каких обстоятельствах человека схватили, что он за личность. 

Степень опьянения устанавливает медработник с прыщавым лицом в приемнике ИВС, в белом, испачканном халате, накинутом поверх ментовского кителя. Через тонкую ткань халата хорошо прорисовываются погоны прапорщика. В бесцветных, рыбьих зенках, полное равнодушие...  

— Закрой глаза. Присядь два раза. Вытяни руки. Дотронься указательным пальцем правой руки до кончика носа…

Даже если человек выполнил все процедуры, фельдшер один черт пишет в заключении:  « Находился в пьяном состоянии средней тяжести».

Прикрываясь правовыми нормами судебного рассмотрения административных дел, на поток поставлен конвейер дармовой рабочей силы для хозяйственного обслуживания, как зданий принадлежащих стражам правопорядка, так и учреждений правосудия.

Как правило, хватают одних и тех уличных бичей или подвыпивших мужиков, которые  в одиночку брели по улице. Но менты никогда не забирают студентов или иную молодежь, которая в дрызг пьяная вечером собирается толпами в городском парке у фонтана. Дураку понятно — молодые люди безропотно за дарма, как бомжи, работать не будут. Шпана по «понятиям» тусуется.

Суточников рассадили по лавкам свидетелей в зале судебного заседания. Вонь перегара десятка выхлопов быстро наполнила светлицу Фемиды. Деревянные лавки сплошь расписаны выцарапанными на них ядреными репликами в адрес ментов и четверостишиями о правосудии.                        Живописно нацарапанная, голая Фемида, с завязанными глазами, в судейском колпаке, стояла загнутая на коленях. Новиков невольно ухмыльнулся,  надув щеки.

Начальник вытрезвителя бегло зачитывал дела каждого «нарушителя общественного порядка» поочередно.

Первым он зачитал «обвинение» мужику интеллигентного вида, который довольно прилично одет.

— «Гражданин…, в вечернее время находился на улице в нетрезвом состоянии, чем нарушил общественный порядок….

Мужичек поднялся со скамьи. Разведя руками,  он возмущенно  обратился к судье:

— Ваша честь! —  я работаю начальником отдела в муниципальной управе…, — вчера на работе слегка отметили юбилей…, — ну я и возвращался домой пешком…,— недоуменно пожал он плечами. Уже у самого дома меня остановил наряд милиции…, — ни за что, ни про что запихали в УАЗку и вот сейчас сюда привезли, — возмутился он. Сейчас посадите меня на сутки. Меня же с работы выгонят! — продолжил он. А мне семью нужно кормить…, — да и вообще, в чем моя вина, не пойму?

Молодая судья, своими стервозно-вульгарными манерами больше походившая на привокзальную шлюху, нежели на жрицу фемиды, растерянно-вопросительно взглянула на зам. начальника ИВС, представлявшего в суд административные дела.

 «Кого вы сюда привели? — что мне с ним делать?» — возмущенным взглядом выпучилась она на мента. Но вовремя вспомнив, что она главная в суде…, —  быстро состроила серьёзную морду.

— Пить нужно меньше! —  Вот на следующей работе будете головой думать…, — пять суток административного ареста, — нервозно дернула она плечами, с недовольством посмотрев на мента.

Следующим «рассматривалось» дело бичеватого мужичка с сильно опухшей физиономией. Мужик поднялся со скамейки, но не смог вымолвить  слова. Судья «влепила» ему сразу пятнадцать суток.

Уже через день, в камере, когда мужику стало совсем плохо, остальные суточники возмутились. Менты отвезли мужичка в больницу.  Оказалось, что наряд, патрулировавший город, подобрал его лежащим на тротуаре. Со слов мужика, он запомнил, как его остановила на улице шпана и начала избивать. Что было  дальше, он не помнил. В больнице просветили рентгеном, оказалось, челюсть сломана в двух местах. Почему  морда у него настолько неестественно опухшая. Менты, вместо того, чтобы оказать лежавшему на дороге без сознания человеку помощь, забрали его, как нарушителя общественного порядка. Через два месяца Андрей встретил мужичка в камере по-новой.

— Во! — здорова! — тебя что, снова загребли? — удивленно спросил  Лапа.

— Да не-е…, — с усмешкой развел руками дядька. Всё тот же срок отбываю. 

Оказалось, после больницы, когда у него срослась челюсть и врачи сняли фиксирующие шины, менты привезли домой повестку, что он должен отбыть еще четырнадцать суток административного ареста, так как в прошлый раз его «условно» выпустили из тюрьмы в больницу, а судебное решение, что он, рано или поздно должен отбыть все свои пятнадцать суток ареста, от звонка до звонка  —  никто не отменял...

Третьим зачитали дело Андрюхи:

— Вчера, в десять часов утра, гражданин Новиков А.И., находясь в нетрезвом состоянии, купил в коммерческом магазине «Бриз» пять бутылок водки… Две бутылки  распил  из горла в магазине, а три остальных разбил, с силой швыряя об пол. После чего уснул около прилавка…

Лапа  внутренне напрягся, слушая обстоятельства своего дела. «Хоть в суде узнаю, чего я  натворил» — мысленно ухмыльнулся он. 

— В связи с тем, что Новиков А.И. впервые привлекается к административной ответственности…, назначить ему срок наказания, пять суток ареста…

Ударными темпами строилось новое здание городского отдела милиции. Лапа  весь срок проработал на расчистке строительного мусора.

 

***

Наступило густое, хмурое утро. Снежный туман плотной завесой окутал пространство. Большие хлопья опускались на землю, оседали белым пеплом на проводах и ветках деревьев. 

Снег покрывал рыхлой ватой тюремный двор, крыши соседних домов. Покров ложился равно и легко на переполненные урны у крыльца. Невысокие сугробы сровняли бордюры и тротуары.

Размытый туман казался синевато-серым. Снег, рассеивая свет утренних, уличных фонарей, заполнял пространство, затушевав землю и небо бледной, неясной пеленой.

Лязгнул замок железной двери. Новиков переступив порог ИВС, остановился перевести дух на  тюремном крыльце. Глубоко вдохнул воздух.

Фасад здания, когда-то желтый. Сейчас размалеван в блеклые цвета. Его не раз перекрашивали, замазывали. Всегда разными красками. То в одном месте, то в другом. Местами штукатурка отлетала. Виден красный кирпич с прослойками раствора. На стенах ржавые подтеки с крыши. Густой, крупный снег ложился Лапе на плечи.  

Направляясь домой после отбытия пяти суток, Андрей больше всего молил, чтобы Танька срулила с квартиры. Он не знал, как себя поведет, встретившись с ней глазами, если у этой сучки хватило наглости остаться. Андрюха боялся, что снова не сможет себя контролировать. Как вести себя в такой ситуации, принимать её извинения и объяснения?

Таньки дома, слава богу не оказалось. Свои вещи она забрала, прихватив с собой Андрюхин кассетный магнитофон, половину кухонной посуды и все продукты из холодильника. На столе лежала смятая записка «ЧАУ, дарогой…» и снизу жирно- красный оттиск от губ в помаде.

Новикову до того не хотелось сидеть дома, на душе слишком паскудно. Он решил прогуляться на базар. Туман понемногу рассеялся. Красное, северное солнце наполовину выползло из-за горизонта.

Выйдя из дома, у первой же пивной лавки повстречал двух сокамерников, которые вышли с трезвяка на день раньше него. По всему видно, что бомжи  с утра приняли на грудь и радостно приветствовали Новикова, как  старого знакомого.

— Андрюха! — братан…, — полез целоваться Васька, обнажив рот с редкими зубами, в кривой, страдальческой  улыбке.

Сегодня Васек нарядился в обновку: Старое, демисезонное пальто цвета окружающей грязи, с вытертым ворсом и оторванным карманом. Черный трафарет кармана, с торчащими нитками подсказывал, какого цвета пальто было раньше. Грудь нараспашку, прикрыта только грязным свитером крупной вязки с оттянутым воротом. На ногах криво-стоптанные кроссовки, со шнурками разного цвета. Голова прикрыта солдатской, облезлой шапкой-ушанкой, с отчетливо-зеленым пятном от кокарды. Наверное, менты в ИВС пожалели бича и подарили ему на зиму шапку из своих запасов.  Одутловатое лицо в грязных подтеках. Буро-ржавые усы блестят от подсыхающей слюны. Гной в уголках глаз.

Со рта бомжа противно дохнуло гнилью, чесноком и перегаром. Скривившийся Лапа, резко отвернулся и постарался отстраниться.

Весь цикл жизненного бытия у бомжика делился на две части. За три дня на свободе он успевал нажраться до синьки — потом его на полмесяца сажали на сутки. По выходе снова три дня вольницы — и обратно в ИВС. Он настолько привык к такому распорядку жизни, что ему ничего другого и не нужно.

Когда-то очень давно, молодой выпускник Нефтегазового, в те годы еще Индустриального института, с красным дипломом, Белышев Василий Николаевич, попал по распределению на одно из богатых газовых месторождений Западной Сибири. О таком заработке в те годы только мечтать. Но так как юный инженер с академическим значком делать ничего не умел, кроме, как трепать языком, то его назначили комсоргом бригады и одновременно профоргом. В обязанности Васи теперь входило мотаться за водкой для буровиков на ближайшую факторию, или гонять на вертушке на стойбища оленеводов покупать мясо для вахтовой партии.

В одну из таких поездок, заночевав в чуме, он крепко выпил с бригадиром совхозного стада. Со слов Васи выходило, что абориген в знак дружбы подарил ему десятилетнюю девочку. Дочку одного из оленеводов своего стойбища. Васек от души принял подарок и воспользовался им. Через месяц он сам стал подарком в общей хате областной тюрьмы.

Но так получилось, что сокамерники не стали  опускать Васька. То ли обиженных в камере хватало, то ли попались гуманные зеки. В тюрьме Вася стал шнырем. А уже на зоне, благодаря своей пронырливости, он дослужился до козырного шныря отряда. Начальником над всеми шнырьками и обиженными урками в бараке. Чем Васек несказанно гордился. Так как натерпелся страха в первые месяцы своего заключения. В колонии Белышев был каким-никаким, а всё начальником.  Откинувшись досрочно по УДО, он крепко накрепко подружился со стаканом.    

— Ты, наверное, болеешь? — участливо осведомился другой бомжик Мишаня, по прозвищу Волчара, доставая грязной, корявой рукой с глубокого кармана, лосьон Фито-аромат.

Мишку Волкова привезла на Север жена. Четырнадцать лет они прожили душа в душу. Он неплохо зарабатывал буровиком на вахтах. Мишаня вырастил и воспитал её малолетнего сына. Вместе скопили деньги на квартиру. Хата в элитной новостройке была приватизирована женой на свое имя. Мишка по доброте душевной, даже не прописался в новой квартире. Прописка в паспорте стояла еще по старому адресу, когда он жил еще в бараке.

Возвратившись с вахты, он не застал своей суженной. Она умотала на Кубань, жить к своей сестре. В квартире поселился её вернувшийся с армии сынок, которому она отписала квартиру в дарственную.

Молодой пасынок сменил замки на двери и отчим остался на улице.

Пока суды, адвокаты – всё оказалось без толку. По документам Мишка Волков не имел никаких прав ни на жилье, ни на мебель. Городская свалка стала его пропиской. 

Лапа  не знал уже, как от них отделаться.

— У меня деньги есть. Давайте пивка купим? — предложил он, уныло скривившись.

С половиной ящика девятки, забурились в сквере, за торговыми ларьками.

После пары бутылок, мир вокруг Андрея начал расцветать красками. От души понемногу отлегло. Ветерок доносил гул воскресного рынка, и дымный запах шашлыков с кавказской части базара. Подтаявший на солнце снег, с грязными разводами, обильно полит желтой мочей на задней стенке ларька, щедро усеян битыми бутылками, бычками и пустыми сигаретными пачками. 

После того, как распили балтику-девятку, Васька вытащил с кармана два стограммовых пузырька аптечной настойки Боярышника. Горький, семидесятиградусный спирт, конкретно шибанул по мозгам. Лапа только запомнил подъехавший ментовский УАЗик…

Не погуляв и дня на свободе, он вновь оказался в камере вытрезвителя. На этот раз судья влепила полные пятнадцать суток.

 

***

Снова мрачный, однообразно-унылый облик тюрьмы. Гулко-длинный, полутемный коридор, с грубо оштукатуренными стенами, перегороженный в нескольких местах решетками со ржавыми, скрипучими петлями.

Каждый раз, проходя по тюремному продолу, Андрей терял ориентацию в пространстве. Куда, в какую сторону он направляется? Снаружи, старое  кирпичное здание ИВС стоит вдоль улицы. Всё ясно и понятно.  А внутри не сориентируешься, что откуда и куда.

Выщербленный во многих местах бетонный пол, тускло освещен несколькими слабыми лампочками. Налево-направо вдоль коридора, массивные, металлические двери, выкрашены в зеленый цвет, с квадратными кормушками по центру. На железном роботе каждой камеры четко  нарисован номер.

«Опять по пятницам, пойдут свидания... — ехидно запело в голове у Новикова. —  За пьянки в тюрьму!  —  Лапа кисло скривился, вытаскивая шнурки с ботинок.   

Около дежурного помещения, суточников оформляли в бичевскую хату. В тюремном отстойнике сначала требовали всех раздеваться до трусов. Проверяли наличие денег в карманах, острых предметов, изымали имеющиеся документы.

Перед Андрюхой вертухай шмонал какого-то бичеватого мужика с помятой рожей в задрипаном пиджаке.  Ничего не найдя у того в карманах, мент раздраженно спросил:

— У тебя вообще есть какие документы?

— Вот, только справка об освобождении, — достал мужик из-под стельки башмака смятую бумажку.

— А где живешь? — заинтересованно оживился мент, критично меряя бича взглядом.

— Три дня, как откинулся начальник…—  живу в другом городе, — сипло произнес дядька.

— Чего домой не поехал? — у нас  околачиваешься? —  подозрительно стал допытываться вертухай.

— Денег нет на билет, — мужичка непроизвольно качнуло в сторону.

— Ну, так и запишем, что бомж…, — сотрудник тюрьмы, сопя от усердия, начал заполнять корявой рукой в протоколе опись вещей.

Мужик, мельком заглянув ему через плече в документ, как бы между прочим заметил:

— Слово бомж пишется с большой буквы, — усмехнулся он заплетающимся языком,  шмыгнув носом.

Мент рассмеялся с деревенским простодушием.

— Может, прикажешь тебя на Вы называть?

— Дурик! — с мягким сарказмом улыбнулся мужик, почесывая небритый подбородок.  Б.О.М.Ж — это аббревиатура,  не слитное слово.

Стоявшие в очереди на шмон бичи, громко прыснули со смеха.

Зайдя в  хату, Лапа тихонько прилег на нары. Голова трещит, все тело ломит, мутит. Кривые, опухшие рожи бомжей с набыченным взором. Тошнит, в мозгах звон. Тело мелко потрясывает.

Бессонная ночь в полубреду. Рано утром проверка. Лязг, громыхание. Резкие окрики вертухаев с продола. Глухие, хриплые, недовольные голоса арестованных бичей, грудной, хриплый кашель. Лапа открыл глаза. Сумрачные,  небритые рожи, крепко сжатые челюсти, угрюмо опущенные глаза, тяжелое сопение.

В углу, на дальняке, сидит неизвестный бичара. Тужится, кряхтит. Морда красная, вены на лбу вздулись. Правого глаза нет. Вместо него  кривой, заросший шрам.  Бомж спешит быстрее высраться.

Робот глухо, со скрипом открылся. Заглянул дежурный смены.

—  На выход ! — громкий окрик.

Суточники потянулись в коридор. Выстроились у стенки. Бывалые, сразу руки за спину. Бичевские хаты менты особенно не шмонают. Перекличка. Все на месте? Бичи заходят обратно. 

Через час утренняя баланда. Снова лязг ключей. Кормушка открылась. В ней усатая морда вертухая, сопровождающего двух баландеров с тележкой.

—  Кому жрать!

Пустая сечка или слипшиеся в кашу макароны. Еле-еле подкрашенный заваркой, тепленький чай. Буханка черствого хлеба. На обед суп из рыбных голов, без соли.

В камере оказался растерянный мужичек с хохляцким акцентом. Из его сбивчивого рассказа получалось:

Мужик приехал два года назад с Украины. За это время заработал, какие-никакие деньги,  теперь решил возвратиться домой.

Купив в Лабытнангах на вокзале билеты на поезд, немного подвыпил, после чего его избила и ограбила уличная шпана. Забрали деньги, документы, билеты, вещи. Он сразу обратился в транспортную милицию на вокзале.

Вместо  того чтобы искать документы, мужика посадили на сутки.

— Мы не контора добрых услуг, — сообщили менты. Ты пьяный, вот и посидишь в вытрезвителе. Как протрезвеешь, напишешь заяву, — усмехнулся начальник смены линейного отдела.

—  Дак завтра  не грабителей, ни концов не найдешь! — возмутился  растерянный хохол.

—  А  нам, какое дело? — улыбнулся мент.

В те годы в России активно начиналась «охота на интервентов». Негласное вытеснение из страны неконтролируемой, трудовой миграции с других, братских республик, бывшего СССР. Гастрбайтеров целыми бригадами вылавливали менты и закрывали в ИВС. Держали мужиков в тюремных камерах месяцами. Камеры бомжей всегда полны украинцев, таджиков, молдован, киргизов,  даже белорусов. Удерживали мужиков до тех пор, пока они не принесут от работодателя разрешение на работу в России, или не предъявят обратный билет домой.

Только не понятно, как они принесут ментам эти документы? — если сидят в тюрьме. Андрюхе искренне жаль мужиков. Их вина, что приехали в Россию работать на самых низкооплачиваемых и трудоёмких, не престижных работах, на которых российский, работный люд не желал трудиться.

Продержав гастрбайтеров месяц-другой в тюремной изоляции их выпускали. После «теплого» приема, иностранные рабочие, бросив всё на свете, готовы быстрее уехать с города.

Деятельность правоохранительных органов напоминала лозунг неонацистов — «Германия для немцев!».

Отсидев пятнадцать суток, Андрей освободился вместе с Амиром, Васькой, Аликом и парой других бомжей. Домой, после тюрьмы он не пошел. Всё равно в квартире хоть «шаром покати» — ни пожрать, ни денег. Вместе с бичами он направился на городскую свалку. Душа была  раздавлена. Единственное чего хотелось — побыстрее залить водярой свое социальное падение.

           

***   

Накануне выпал небольшой снежок, подморозило, и свалка на солнце, ярко блестела мириадами бриллиантов.

Городской полигон бытовых отходов поделен между бомжами на сектора, как собственно и весь город. Одни из бичей контролировали места попрошаек у церкви, другие промышляли на привокзальных площадях, в речном порту, ж\д вокзале или аэропорту, третьи специализировались на цветных металлах, и т. д. Попытки «поднять копеечку с чужой земли» довольно жестко пресекались. У каждой группы имелся смотрящий «барон». «Глобальные» вопросы  решались на сходняке, который проходил тут же на свалке.

Васька, Алик и Амир жили в землянке. Вырытая яма, обложена изнутри картонными коробками, посередине «общак» — общий «стол», сложенный из деревянных ящиков. По углам громоздились довольно новые и приличные диваны и мягкие кресла, которых на свалке предостаточно. Тут Васька удивил Новикова, вытащив из какого-то подсобного углубления в углу землянки целый ящик с продуктами. На столе, как в сказке, оказалось несколько сортов пива, водка, фрукты, различные колбасы, виноград, консервы. Всё запечатано в упаковках, хоть и просрочено. Амир вытащил из-под стола бутылку «Советского шампанского». На тумбочке пиликал магнитофон. В землянку они провели провода от ближайшего столба. Андрей удивленно развел руками.  

— Хе! Это еще не всё…, — усмехнулся Алик, почесывая спутанную бороду. Скоро начнется «инквизиция»,  посмотришь.

«Инквизицией» на жаргоне бомжей назывались весенние, повальные рейды налоговиков по коммерческим точкам.

Инспекция арестовывала продукты из магазинов предпринимателей с просроченным сроком сертификации. Конфискованные в маркетах: — тушенка, колбасы, консервированные фрукты, изымались у коммерсантов и вывозились на свалку целыми КАМАЗами. На городской помойке  дежурный бульдозер. На дворе стояло начало мая и кругом еще лежали большие сугробы. Камаз подъезжал к сугробу и вывалил весь груз в снег. Следом за ним к этой куче подъехал бульдозер и проехал по сваленным продуктам. Андрюха видел, как трактор проехал по бутылкам паленой водки, которую забраковала налоговая, с поддельными акцизными марками. Несколько бутылок вывалились с коробок. Стеклянная тара просто вдавливались гусеницами в снег. Большинство из них не раскололось. О рыбных, овощных консервах или банках с тушенкой не стоит и говорить. Всё добро аккуратно собиралось бомжами и передавалось мелким базарным торговцам.

В землянку зашел довольно прилично одетый мужик, в новой джинсовке, правда с  опухшей мордой, как у других. Худющий, жилистый, все пальцы в красиво нарисованных татуировках. Он недоверчиво посмотрел на Новикова.

— Да всё нормально, Гена, — улыбнулся Амир. Этот с нами, — он показал глазами на  Андрея.

Когда уехал КАМАЗ с налоговым инспектором, в землянку зашел бульдозерист.

— Чё, выбирай Саня, что нужно… — махнул головой барон, с сиплым голосом. Или тебе деньгами?

Он отсчитал трактористу смятыми бумажками. Довольный механизатор вышел, громко хрустя подошвами кирзовых сапог, по бутылочным осколкам в землянке.

— Амирка! — обратился барон, деловито потирая руки. Сегодня всё соберете, дальше, как обычно, — он мотнул головой, задумчиво задержав взгляд на Лапе.

До вечера бомжи разбирали сваленные в кучу продукты. Которые имели не совсем товарный вид, оставили у себя. Печенье, сигареты целыми коробками, мороженное, коробки конфет и прочие продукты аккуратно сложили в картонные ящики.

Необыкновенной чистоты, густая, ярко-красная заря, ровной полоской лежала на горизонте, чуть выше её пространство окутано серо-розовой дымкой от сотни дымов со свалки, медленно растворявшихся в бледно- голубом небе. 

С утра Генка приехал на грузовом такси. Полную Газель загрузили продуктами и повезли на базар. На открытом рынке, хачики сами разгрузили машину и передали Генке толстую пачку денег. Тот не считая, сунул в карман. Когда приехали обратно, барон вытащил бабки и по-честному рассчитался со всеми бомжами. Андрей удивился. За мелочную работу он держал в руках полторы тысячи рублей.

Сезонные гастарбайтеры, приехавшие подзаработать на север, хохлы, таджики, а вместе с ними пенсионеры, или другие малообеспеченные слои населения, покупали продукты только с лотков на отрытом рынке. Торговавшие на базаре хачики, продавали товар за копейки. Пенсионеры прекрасно знали, откуда продукты, но цены устраивали, и торговый оборот шел гораздо быстрее, чем в магазинах.

Погода стояла морозно безветренная. Снег хрустел под башмаками. 

Ранним утром бомжи захватив Андрея, пошли на промысел. Из мусорных, железных баков, которые стояли в фешенебельных, элитных микрорайонах турецких новостроек, где квартиры могли себе позволить купить только обеспеченные люди, они доставали мусорные мешки и профессионально просматривали их содержимое. Рано с утра хозяева, выносившие мусор, обычно не выбрасывали в мусорный контейнер, а аккуратно упакованные в мусорные пакеты, ставили около бачков. Какого только добра не было  в  помойках.

Васька бесцеремонно полез в один из четырех баков. Начал деловито просматривать мусорные пакеты. Вытащил палку копченой колбасы, покрытую зеленой пленкой плесени. Обтер налет рукавом. Откусил, пожевал.

— Нормально... — бросил себе в сумку.   

Потом снова наклонился. Поднял бутылку портвейна, потряс её, заглянул в горлышко, нюхнул, скривился.

—  Нассали что-ли? —  он с омерзением отбросил бутылку в другой контейнер.

Легкий морозец на дворе не давал быстро портиться продуктам.  Яблоки, апельсины, едва початые коробки с дорогими конфетами, колбаса,  еще запечатанные банки с различными сортами кофе. Все добро,  до приезда мусоровозки, перебирали бомжи и несли обратно на базар.

На хозяйственных дворах коммерческих магазинов, смуглые, раскосые киргизки, должны перебирать картошку, яблоки, другие фрукты с овощами, но им лень заниматься переборкой. Они, не глядя, высыпали в мусорные коробки за магазином часть годных продуктов, накидав сверху пару гнилых. Приходил владелец магазина, посмотрев на задворках сваленные в коробки «подпорченные» продукты, он оставался доволен. Считалось, отбраковку произвели. Хотя бомжи каждый вечер забирали вполне свежие овощи, без малейшего признака гнили. На следующий день плоды продавались на рынке.

В аэропортовском ресторане запечатывались в термопакеты порции питания для пассажиров во время рейса. Количество пакетов на каждый рейс загружалась строго по количеству пассажирских мест самолета. Но многие пассажиры в полете просто отказывались от питания. Каждый день на свалку приезжала машина местной авиакомпании и выбрасывала пару картонных ящиков с неиспользованными, даже не вскрытыми порциями питания. Пакеты упакованы в полиэтиленовую пленку и запаяны. Авиакомпания старалась кормить пассажиров деликатесами. Внутри упаковки: и жаренные куры «гриль» и сыры (один раз Андрей даже попробовал «Камамбер», упакованный в фольгу, наподобие наших плавленых сырков «Дружба», правда он не знал, был тот сырок настоящим элитным, франзузским сыром или очередной продукт китайских друзей). В запакованных порциях всегда ветчина, буженина, различные сервелаты, часто лежат балыки копченой рыбы. В упаковке всегда кусок масла, какой-нибудь джем в пластиковой формовке, иногда попадалась запаянная в пластик красная, зернистая икра. Оставшиеся с рейса продукты, увозились на свалку сразу после прилета авиаборта. Бомжи быстро прибирали к рукам деликатесы. В мае на улице стояла  минусовая температура. Замороженные порции стояли около землянки ящиками. Сезонные рабочие, приехавшие с юга на заработки, бригады шабашников, жившие на стройке в вагончиках, приезжали к землянке и покупали у Васьки эти порции по червонцу за штуку, не торгуясь. Шабашники благодарили Ваську,  договариваясь о покупке в следующий раз. Чистая прибыль составила около двух тысяч рублей.  Треть нужно отстегивать Генке.

В те годы государство обратило внимание на нищих. Начали принимать законы социальной помощи бездомным и реализовать их на практике. 

При горсобесе построена небольшая забегаловка. Раз в день, социально-деградированным гражданам выдавалось бесплатное питание. Чтобы его получить, бомжам необходимо пару часов в день отработать на общественных работах. Дворниками около собеса. За работу давали разогретую перловую кашу или лапшу из бичпакетов «доширак»,  китайского производства без мяса, и чай в одноразовой посуде на заднем дворе конторы социальной помощи.  Вот беда…, — бомжи никак не шли получать «бесплатные» обеды.

С горсобесовского склада можно получить старую, поношенную одежду. Сердобольные граждане относили в собес то, что было жалко выкинуть, но и носить такое уже никто не будет. На кой черт она нужна бомжам, если на свалку тоннами выброшены контрафактные джинсовые костюмы, нулевые пиджаки, с товарными этикетками или итальянские туфли с американскими кроссовками, правда, изготовленные вьетнамскими производителями.

Весь изъятый контрафакт, по правилам, «сжигался». Какой инспектор будет стоять и ждать пока конфискованная продукция сгорит до тла? Облив гору одежды керосином из бутылки, он поджигал, со спокойной душой садился в машину и уезжал со свалки. Из всей горы тряпья не сгорало и трети. Огонь махом тушили бомжи и несли в землянки, где сортировали. На следующий день шмотки продавались в базарных «бутиках».      

Пару раз Андрей видел, как трактор на свалке проезжал по куче сваленных компакт дисков и видеокассет. Вместе с налоговиками, на свалку приезжала целая делегация журналистов и телерепортеров с видеокамерами.

СD-дисками занималась другая «коллегия» бомжей и назавтра большая часть изъятых и «уничтоженных» DVD,  вновь  продавалась торговцами, у которых они изъяты. Телевидение еще целую неделю хвалило правоохранительные органы за борьбу с пиратской продукцией и защите авторских прав производителей интеллектуальной собственности.

В следующее воскресенье родительский день. Горожане приезжали на кладбище поминать усопших. Никакие торжественные церемонии не могли заменить самый настоящий праздник для бомжей.

Васька с Аликом и Андрюхой, еще с вечера побрившись и надев на себя  цивильный прикид, с самого раннего утра дежурили на кладбище, с деловым видом приехавших на поминки потомков, прохаживались между могил.    

Весеннее солнце слепило глаза, ярко отражаясь от выпавшего ночью, чистого, белого и уже последнего снега. У входа на кладбище стоял микроавтобус, густо обвешанный гирляндами искусственных цветов. Насыщенные краски венков на могилах, на фоне белого снега, добавляли особый колорит праздника. Из широких динамиков, установленных на крыше машины, горланили Зыкина, Шульженко и Расторгуев, придавая поминкам особую торжественность. Витавший над могилами запах свежих цветов, слегка разгонял вечный дух кладбищенских тубероз, который почему-то не улетучивался даже в холодную погоду. 

Родственники усопших подъезжали на машинах целыми семьями. Прибирались на могилках. Выпив по пятьдесят грамм у памятника, они оставляли на надгробном камне живые цветы, почти полные бутылки водки. На могилу клали, блины, оладьи, пирожки, конфеты, и т.д. После чего уезжали.

Бомжи метким, тренированным глазом подмечали, кто помянул усопших. С серьезным, невозмутимым лицом Васька с Аликом заходили в оградки, и с деловым видом поминающих родичей, копошились у надгробий. В большую сумку собирали все съестные припасы. Водку из бутылок сливали в пластмассовую канистру, которую Васька держал в руке, будто принес с собой для цветов. Алик незаметно забирал с могил цветы и так же незаметно передавал Андрею, который относил их в тёмном, непрозрачном пакете Амиру за кладбищенскую ограду. Тот, в свою очередь сортировал, отбрасывая начинавшие вянуть цветочки. Хорошие складывал в большую, черную сумку. Когда сумка наполнялась, он закрывал её и относил Генке, который дежурил у ворот кладбища.

 Генка тут же ловил первое такси и отвозил сумку с цветами в ближайший цветочный киоск, стоявший по дороге на кладбище. Продавщица, заметно старавшаяся говорить на русском, со взвешенной медлительностью произносила каждую фразу, но незаметно проскакивало предательское шо.  С хохлушкой  было заранее договорено на пятьдесят процентов от прибыли.

Люди, ехавшие на кладбище, к середине дня, не ведая, откуда  свежие розы, гвоздики, хризантемы,  покупали их в цветочном магазине и клали на могилы своих родственников. После чего, цветочки посредством бичей вновь пускались в оборот.

За день работы бомжи обеспечили себя едой на неделю. Водку выпили за два дня. Чистая прибыль от  кладбищенского «бизнеса» составила несколько тысяч рублей.   

Вечером Амир предложил Андрюхе выгодное дело. В одноэтажном районе города с частными дворами он, зайдя в один из дворов, прирезал ножом сидевшую на привязи собачку.

На улице стояла полярная, майская ночь. Огромно красный диск солнца, слепя глаза, неспешно вынырнул  из-за горизонта. На другой стороне неба одиноко висел бледный серп луны. Где-то за околицей лениво перекликались собаки. Подмороженный ночью снег звонко хрустел под ногами в окружающей тишине.

Небольшого мохнатого песика хозяева держали на цепи только для виду. Собачка радостно завиляла пушистым хвостом, когда Амир направился к её будке. Ей скучно и захотелось поиграть с человеком. Никакой агрессии пес не проявил… Увидев в руке татарина нож, собака почувствовала неладное. Поджав хвост, песик не успел ни тявкнуть, ни заскулить. Его взгляд так и застыл в безмолвном испуге, когда Амир одним ударом перерубил собачке горло.   

Быстро перерезав ошейник, запихав еще дергавшуюся тушку в мешок, быстро перепрыгнул через забор.

Лапа,  наблюдавший из-за ограды, быстро задал деру вслед за Амиром.

— Ты чё, сдурел? — наехал он на него, когда отдышавшись после стремительного бега, они уже были в лесу. Нахрена собак резать? — недоуменно возмутился он, держась от Амира подальше.

Амирка подвешивал за лапы собачий труп к дереву. Умело сняв шкуру, он положил тушу в полиэтиленовый пакет,  шкуру бросил в мешок.

— Привыкай! — в блокаду своих детей жрали, а тут какая-то собака, — он деловито сплюнул на окровавленные руки,  тщательно вытирая их  снегом.

К утру дошли до общаги строящегося молокозавода, который сооружали рабочие из северной Кореи. Тушу собаки Амир продал за сто рублей, а шкуру отнесли и сдали за стольник армянам в сапожную  мастерскую. Андрей часто видел, что в обувных мастерских на продажу выставлены новые женские бурки или пухнатые унты на собачьем меху. Обувь ценилась и дорого стоила. Он собственно никогда и не задумывался, откуда берется собачий мех для пошива. Звероферм по разведению собак не бывает. 

— У-у!.. — вот прошлой зимой мы поохотились, — начал хвастаться Амир, предаваясь приятным воспоминаниям и романтично прищурив левый глаз. В землянке всегда было мясо… Остатками гнилых зубов он старался разжевать кусок  собачатины,  иногда макая сырое мясо в банку с солью. Кровь текла по подбородку. 

Одно время он работал муниципальным рабочим по отлову бродячих, безнадзорных собак на улицах города. Там  приобрел навыки живодера.

В молодости, Амир Ниязов активно занимался спортом. Был чемпионом области по боксу. Угодил за драку в тюрьму. Там начал быковать. Вместо пояса чемпиона в руки ему дали швабру и ведро. На семь лет рингом боксера стали туалет и хозяйственные помещения в бараке.

Тогда Андрюхе впервые перестала нравиться романтика бичеватого приволья.

Малоимущие жильцы, не имевшие холодильников, проживавшие в общагах или малосемейках, зимой вывешивали продукты за форточку. Те, кто жили на втором на третьем этажах, считали безопасным вешать мясо за окно, но они горько ошиблись. Длинными, деревянными шестами с крюками на конце, бомжи доставали  и до четвертого этажа.

На базаре лоточники продавали  кварцевые часы китайского производства — по сто рублей за штуку. Разложив их на длинном прилавке. Мишаня, прилично одетый, отвлекал разговором продавца, прицениваясь и с деловым видом расспрашивая торговца, что за «котлы»? Его подельники, изображая из себя праздно шатавшихся по рынку зевак, успевали стянуть пару-тройку браслетов. Через пять минут бомжи сдавали часы другому лоточнику, торговавшему часиками на другом конце рынка. Сбывали их не за сто, а за двадцать — ровно на бутылку балтики. Особой прибыли такие занятия не приносили. Занимались бичи воровством чисто, ради «творческого» интереса.

 

***       

Воздух, пропитанный весенней свежестью, дышал влажными испарениями. Повсюду журчали маленькие ручейки, разливаясь на тротуаре, около крыльца продуктового маркета, в озерца талой воды. Лужи заставляли пешеходов неуклюже прыгать или с кошачьей брезгливостью ступать по воде. Грязные, забрызганные машины подъезжали на стоянку, из них выползали пассажиры. Озадачено щурясь на ярком солнце, они высматривали место, куда можно ступить, чтобы пройти в магазин. Самая большая лужа, широко разлившись, оставила только узкую дорожку сухого асфальта для прохода. 

Один только нищий смиренно сидел у этого перешейка, кутаясь в драное пальто и стыдливо опустив нечесаную голову. Обойти его никак не возможно. Все кто входил или выходил из магазина, так или иначе должны пройти мимо попрошайки. Он не перегораживал дорожку, выбрав себе сухой островок слегка в стороне. Перед Васькой лежала перевернутая кепка с мелкими деньгами.

Надтреснутым, с тягучей хрипотой, будто простуженным голосом, он тянул заунывную, мрачную песню —  глаза выражали беспредельную тоску.

...И печально по снежному полю...

Разливается песнь ямщика.

Столько грусти в той песне унылой...

И тоски в напеве былом,

А в душе моей хладой  и стылой...

Он настолько преобразился в этой роли, до того натурально вошел в образ...     

«Какой актер пропадает» —  усмехнулся про себя Лапа,  наблюдая с автобусной остановки напротив магазина. В его функции входило высматривать ментов и бомжей из конкурирующих семеек.  После чего подать незаметный знак своим.  

Васька сидел в людном месте, смотря куда-то поверх голов, ничего не прося. Когда в кепку кто-нибудь клал деньги, он коротко кивал головой и мучительно щурился, обнажив гнилозубым ртом подобие тоскливой улыбки, иногда почёсывая спутанную бороду.

— От души! — благодарил он каждого, кто жаловал деньги. — Здоровья, удачи Вам! —  добавлял Васек плаксивым голосом.

Некоторые проходили мимо, стараясь не замечать нищего. Одни о чем-то озабоченно говорили по сотовому телефону, другие с пустыми глазами просто отворачивались или с каменными лицами смотрели прямо перед собой. Васькина физиономия становилось постно-скорбящей.

Алик, одевшись победнее, стоял на углу магазина. Натренированным глазом они сразу подмечали клиента.

Из магазина выходит мужик в годах:

—  Извини уважаемый! — культурно обратился он к человеку. Не выручишь на пиво рублей пять? —  вежливо протягивая трясущуюся ладонь, тяжко вздыхая, попросил он.

Люди, видя, что человеку  в самом деле плоховато, давали мелочь - кто пять рублей, кто десятку.

Выходят группа молодых парней  с пивом:

—  Пацаны выручите, сколько не жалко, болею,  помираю… —  уныло просит он скрипучим голосом.

Подпьяненькие парни щедро отдавали мелочь нищему бомжу.

—  Ох!… — от всей души! — плаксиво благодарил он парней. Удачи, счастья Вам пацаны…

Главное нужно просить культурным тоном и всегда не забывать благодарить.

Расщедрившиеся парни великодушно пожаловали бичу за вежливость, еще  пятидесятирублевку.

—  Да, что дед не понимаем, что- ли ? —  сами порой болеем. Иди, подлечись...

В Васькину кепку сердобольные граждане успевали набросать рублей сто. За час работы они вместе с Аликом умудрялись настрелять рублей двести-триста.

К магазину, блеснув солнечным зайчиком на лобовом стекле, не спеша подъехала ментовская уазка, с синей полосой по борту.

Васька негромко ворча себе под нос, не спеша поднялся и прямиком через лужу заковылял за угол  магазина.

Амир специализировался по машинам. Как правило, иномаркам. У крупных торговых центров всегда стоят крутые Лексусы, Мерсы, различные джипы и т. д.  Он где-то раздобыл ортопедическую трость и, прихрамывая, обходил с тросточкой  машины. У крутых считалось западлом держать в бумажнике мелкие купюры. Они всегда великодушно жаловали хромому, нищему попрошайке, обычно стольники,  иногда царственным жестом  могли дать пятисотку.

За пару часов коллективного сбора бомжи имели на кармане до тысячи рублей. Как правило, пока не насшибали пятьсот-шестьсот рублей не уходили с паперти у магазинов.

Пару раз пробовали посидеть у городской церкви, но там «доход» гораздо скромнее, а иногда вообще «полный голяк». Давно канул в лету тот милостивый, православный «барин», который подавал «каликам-перехожим» копеечку за Христа ради. Да и самого «барина» на иномарке, подле Божьего храма не видать. Папертью юродивого люда, «свято место - пусто не бывает» — теперь торговые гипермаркеты и прочее.  

День близился к концу. Огромно-красное солнце присело на хребет горизонта. Вечерний, майский морозец покалывал нос. Бомжи с чувством честно отработанной трудовой смены, столпились на задворках за магазином.  Амир достал с пакета бутылку паленой водки. На этикетке красовалась морда северного оленя с ветвистыми рогами. Держа трясущимися руками железную кружку, он почти до краев налил в неё суррогата.  Одним большим глотком опорожнив тару, он снова плеснул в неё  водки. После чего резким движением вылил в себя вторую стопку.

Лапа  ошарашено заморгал глазами. Возмущенно разведя руками, он наехал на Амира.

— Ты чё по хамски так… — пробасил Новиков, дернув плечами. Если банкуешь, то сперва протяни стакан товарищу…

Васька надрывно хохотнул.

— А где ты видел татарина, чтобы цивильно бухал? Им вообще пить не положено, — язвительно добавил он.  Потом отобрал бутылку у Амира.

— Во-во…  —  поддакнул Андрей. Щас расскажу Аллаху, как ты водяру жрешь.

—  Да пошли вы…  — надулся Амир, закусывая огурцом. Еще от вас выслушивай… — он тяжко вздохнул. — Наутро чё возьмем? Болеть будем…

Тяжелой, усталой походкой бомжи поднимались на высокое крыльцо аптеки.

Амир, не вынимая руку из правого кармана, крепко сжимал деньги в кулаке.  Новиков заметил, как он приостановившись позади остальных, быстро переложил сотенную в другой карман, воровато бросив пугливый взгляд вперед.  Не заметив, что Лапа его запалил, татарин начал чего-то ворчать себе под нос, как ни в чем не бывало. Андрюха не показав вида, что засек крысятничество, быстро отвернулся. 

Перед закрытием в аптеке, у кассы, стояли  пару теток.  Васька с Андрюхой, будто разглядывая, чего- то у стеклянной витрины с мазями финалгон, фастум-гель, к фармацевту не подходили, ожидая пока выйдут покупатели. Амир, будто с внимательной заинтересованностью, рассматривал на стене рекламный плакат, с китайским чаем для похудения.

На улице стемнело. В свете неоновых ламп, в чистом офисном помещении аптеки, со стеклянными витринами, заваленными яркими, разноцветными коробочками с аспирином, детской присыпкой, памперсами и другими лекарствами, бомжи в своих фуфайках, заросшие рыжей щетиной на опухших мордах, живописно писались среди окружающего интерьера.    

—  Ну чего вам… —  сама обратилась уставшая аптекарша, с пластиковой табличкой, с фамилией на переднем кармане, когда из аптеки вышли тетки. 

— А настойка боярышника есть? — быстро подошел к кассовому окошку Амир.

— По шестнадцать рублей нет, — недовольно ответила фармацевт, отвернувшись. — По двадцать два рубля остался.

—   Дайте четыре штуки, — сразу попросил Амир, смущенно щмыгнув носом, доставая смятые купюры и аккуратно расправляя их на ладони 

Аптекарша выставила четыре стограммовых флакона.

— Еще муравьинный спирт, пару штук, пожалуйста, — суетливо подскочил Васька.

— А то нам поясницу нечем растирать, — язвительно гоготнул Новиков.

Васька быстро пробежав взглядом по полкам позади продавщицы, добавил:

— Один зверобой и вон тот гриб чаги в пузырьке, — он показал на полку раздувшимся, указательным пальцем из-за вросшего в кожу желто-загнутого ногтя, стыдливо пряча грязную руку, когда увидел ошарашеный взгляд женщины.

Аптекарша скривившись, брезгливо взяла деньги.

У аптеки нетерпеливо ожидал Алик. В «Бытовой химии» он купил «Траян» для мытья кафельных раковин, и в хозяйственном киоске три пузырька Тройного. Флакончики приятно позвякивали в кармане его фуфайки. По довольной, сморщенной и почерневшей от пьянок, густо изрезанной сетью глубоких морщин роже, легко читалось, что одеколона он купил больше. Пару штук уже засадил в тихушку. Алика заметно качало. Заплетающимся языком он бормотал чего-то себе под нос. В конце каждой фразы, разборчиво слышалось:

— В рот мента!... — он с агрессивно-набыченным видом,  нескладно рубанул рукой по воздуху. Его качнуло, и по инерции повело в сторону, вслед за рукой. 

Когда подошел Андрюха, Алик недоверчиво уставился, настороженно вглядываясь ему в лицо, своим единственным глазом. На втором глазу расплылось мутное бельмо. Наконец разглядев, кто перед ним, он растянул потрескавшиеся губы в подобие улыбки.

Раньше Алик был Альбертом Исааковичем Фальштейном, хотя в напрочь засаленном, изжеванном, и неизвестно, каким образом сохранившемся паспорте, с логотипом СССР на обложке, который он берег, будто  икону, было записано Белорус. В молодые годы он летал командиром на ЯК-40. Выйдя на пенсию, ударился во все тяжкие... С женой развелся, детям стал не нужен, дальше в лес – больше дров...  

В прошлом году, пропив всё, что можно из своей квартирки, он жил лишь тем, что приносили под закусь, пожрать да выпить, собутыльники и бичи со всей округи. Большинство из своих новых корешей, он раньше знать никогда не знал. Некоторые из друганов у него практически «прописались» и целыми месяцами не выползали из квартиры.

Потом, как-то незаметно начала заявляться неизвестная молодежь. Принесут бутылку. Пока он пьяный спит, они варят наркотики в ложке. По всей кухне разбросаны шприцы, флакончики из-под солутана. Пустые пачки димедрола, бутылки с ацетоном.

Один раз Алик попробовал выгнать такую шатию-братию из квартиры. Потом пол месяца ходил с синяками на морде и отбитыми боками.

В конце концов, Альберт  сдал квартиру на полгпда кавказской семье, торговавшей на базаре. А сам решил пожить временно на свалке, пока наркоманы забудут к нему дорогу.  Предоплату, которую квартиранты ему заплатили, Алик пропил за месяц. Когда  он пришел за  остальными деньгами, то оказалось, что его квартиранты уже самостоятельно пересдали квартиру другим нерусским, и новые жильцы его знать не знают. Деньги они заплатили первым квартиросъёмщикам. А где искать первых, он  даже не в курсе.

Главное Альберт из-за пьянок совсем забыл, куда он девал  документы на свою квартиру. Либо они в самой квартире остались или где-то в другом месте запрятал? 

Вечно пьяный или с похмелья на измене, он боялся идти к ментам и, откладывал каждый раз это мероприятие уже почти полгода. Пенсию в сберкассе ему тоже не выдавали, без паспорта и сберкнижки.  Где эти документы, Алик не помнил.  

Весь месяц Новиков не просыхал. С утра похмелялся, вечером вновь напивался. Нередко приходилось просыпаться, то в придорожной канаве, то в грязи под забором, то на автобусной остановке. Даже удивительно, что вновь в вытрезвитель он загремел только через месяц.

 

Продолжение следуетПродолжение здесь

 

 

 


Это интересно!

Николай Довгай

Там, за горою, фантастическая повесть

Владимир Дембо

Новые русские, рассказ

Вячеслав Банифатов

Станция лето, стихи


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования