Сергей Дресвянников

Сказки пьяного леса

повесть, продолжение 14

 

Сказки пьяного леса, продолжение 7


 

***

Весна пришла незаметно и быстро. Ворвалась монотонной капелью с крыш о жестяные подоконники, свежим, влажным воздухом в форточки. Неугомонным чириканием воробьев.

После раздачи таблеток, Андрюха часто замечал, как Женьке и Савелию некоторые дураки в тихушку передают таблетки. Схема отработана годами. После ужина обитатели отделения выстраивались в очередь за колёсами перед постом. Дураки, получив таблетки, тут же, на глазах у сестры, должны их проглотить и запить водой, поэтому стояли в очереди с кружками. У некоторых медсестра проверяла рот, после того, как дурак запьет психотропы. Но за годы тренировок идиоты настолько приловчились проделывать фокусы с колесами на глазах у медперсонала, что им мог бы позавидовать любой иллюзионист.

Некоторые новички, закинув в рот таблетки, старались их запрятать за губу или под язык, но медсестры таких легко вычисляли, заставляя показать открытый рот. Чайной ложкой проверяли под языком и за губами или требовали прополоскать рот водой. Настоящие же виртуозы, получив в ладошку таблетки, умудрялись их запрятать, зажав между пальцами, или даже на глазах у сестры засунуть себе в карман. Беря таблетки одной рукой — дальше делали вид, что перекладывают во вторую. В это время другой дурак со стороны, резко отвлекал внимание сестры.

Если выдавали таблетки, вызывающие скованность мышц, вяжущие язык или подавляющие психику, от них естественно каждый старался избавиться. Если же прописывали транквилизаторы типа реланиума, феназепама, циклодола или что-то из этого ряда, то они своеобразная дурдомовская валюта. Их можно спокойно обменять у других идиотов на чай, сигареты, да и вообще на любую мелочь. Некоторые дураки, загоняли таблетки одному из санитаров, который сплавлял их в поселке местным наркоманам, а дуракам поставлял чай. «Ветераны» дурдома могли свободно, буквально на ощупь, не глядя определить, что за таблетка в руках.  Если же кто-то из дураков вызывающе отказывался принимать психотропы, таких санитары силой укладывали на вязки и долбили уколы.

— Начерта тебе колеса, — спросил Андрюха у Женьки.

— Э-э, надо, —  прищурив глаз ответил тот, загадочно улыбаясь в предвкушении удовольствия.

— И чё… балдеешь, что ли?

—  Не то слово, — сделав довольную рожу, пропел Жека.

— С богами по-ходу веселей общаться? — издевательски усмехнулся Андрей.

—  Хочешь вкинуться?

— М-м…— да я как-то, чего-то не тянет, — неопределенно ответил Лапа, задумчиво теребя мочку  уха.

Подкатил Савелий. Глаза уже соловые. Весь на понтах, как на шарнирах. Приплясывает.

— На! Накати, классная заморочка.

Жека протянул Андрею два колеса.

—  Дак это мало, держи еще парочку, — добавил Васька, передавая Новикову еще три штуки.

Лапа, не долго думая, закинул пять таблеток циклодола в рот, запив водой.

— И через сколько?

Савелий с богомолом переглянулись, еле сдерживая улыбки.

— Ну, ты подожди немножко, не всё сразу, — «мудрено» пояснил Женька.

Через полчаса, перед глазами Андрюхи, окружающий мир начал расплываться, будто он смотрел через дедовы очки с толстыми линзами. Очертания кровати, окна, двери, стали нечеткими. Никак нельзя определить, сколько до них метров, два или пять? Начала нарушаться координация. Андрей никак не мог ухватиться за дверной косяк, который то приближался, то убегал. Руки, ноги стали «чужими». В голове послышались монотонно бубнящие голоса, похожие на однообразное шипение. Зато очень ясно и отчетливо слышалось чириканье птиц на улице. Лапа попробовал материться. Он не узнал собственного голоса, настолько тот был отдаленным и неестественным. Во рту пересохло. Андрюха начал конкретно тормозить. Все движение вокруг стало замедленным, будто притормаживали пленку кинофильма.

Подошел Савелий. Новиков видел, как тот что-то говорит. Рот открывался, но слов Андрей не слышал. Только через несколько секунд донеслось:

— Ну, чё, наркоман! Смотрю, конкретно торкнуло, аж прет от удовольствия… — говорил Васькин голос. Сам Савелий молчал, издевательски улыбаясь.

Андрей, повернув в его сторону заторможенный взгляд, захотел ответить, но совершенно забыл, как нужно шевелить языком, чтобы произносить слова.

Внезапно  нахлынула волна неопределенного беспокойства. Что-то он важное не успевает сделать и его за это накажут. Новиков стал крутить головой, пытаясь вспомнить, что он должен выполнить, но ничего не вспоминалось. Неопределенное беспокойство переросло в панический страх перед неминуемой расправой. В окно заглянула голова медведя, с кровавой, подранной мордой, и недобро улыбнулась. Сев на кровать, он закрыл голову подушкой, ожидая беды. Сколько так просидел, как заснул, Андрюха не помнил.

Через несколько часов он проснулся со свежей головой. Беспокойства нет, как совершенно не было  аппетита. Появилось непреодолимое желание писать стихи. Хотя в жизни ничем подобным Лапа не занимался. Он даже не пошел на обед. Схватив авторучку, он за два часа исчеркал стихами всю тетрадь.

После полдника санитар объявил перекур. Дураки потянулись в курилку. Когда основная толпа собралась в подсобке, Андрюха затащил туда стул и встал на него посреди помещения. Развернув тетрадь, он принялся четко и с выражением читать дуракам стихи.

Свирепый, весенний ветер, порывами поднимая поземку на улице, завывал в унисон голосу поэта. Пациенты заходили в курилку, пару мгновений рассматривая очередного сошедшего с ума, безразлично теряли к нему интерес. Перекурив, равнодушно выходили из подсобки. Никто ничему не удивлялся. Лишь один, почти полный кретин, глубоко засунув в рот пальцы и задрав морду, изумленно уставился на Андрея, стараясь подвывать с каждым новым куплетом, приседая и притопывая ногами. По полу тянет холодком.

Во время поэтического дебюта, Андрюха чувствовал себя на вершине славы. Ему казалось, что все присутствующие с одобрительным восхищением, смотрят только на него. Некоторые восторженно рукоплещут.

После выступления Лапа присел покурить. От гордой скромности он даже не поднимал глаза. Душа торжествовала и ликовала:

 «Наконец я получил признание такой массы народа! — восхищался собой Андрей. — Полный аншлаг… И это только начало…» —  голова приятно закружилась.

Еще не докурив сигарету, ужасно стало клонить в сон. Еле сумев дойти до кровати, он уткнулся в подушку.

Когда Лапа проснулся, рядом сидели Савелий с Женькой и дико гоготали.

Влажная и промозглая, весенняя метель уже прекратилась, и сквозь быстро бегущие рваные облака в окно изредка прорывались солнечные лучи. В пересохшем рту остро чувствовался привкус марганцовки.

— Ты не просыпайся. Если летишь — то лети дальше… — сквозь смех вымолвил Жека.

Еще не пришедший в себя Андрюха, не совсем понимал, чем вызван  смех.

— Ну, как? Добрался до Проксима Центавра? — едко смеясь, спросил Васька. — Или ты в туманность гончих псов порулил? — ехидно прикололся Савелий.

— А-а ? — еще одурманенный, Новиков рассеяно забегал глазами.

— На-а !!! — выкрикнул Савелий.

— Чё, гонишь что- ли? —  недовольно проворчал Андрюха, начав приходить в себя.

Последовал дикий взрыв смеха в две глотки.

— В сравнении с тобой, он только начинающий гонщик, — улыбаясь, сказал Жека, покачивая головой.

— Ты щас во сне корки мочил! — хохотал Савелий. — Странник по звездам, …ля!

— Идите на...  долба... ! —  отмахнулся Андрюха.

— Так, когда ты собираешься срулить из дурки? — ехидничал Савелий.

— Да скорее бы. Чтоб ваши мерзкие рожи не видеть.

— Э-э, не-е братан! По ходу, Пушкин, ты тут надолго останешься, —  засмеялся Женька, дурашливо  собрав в кучу глаза, по- обезьяньи почесал макушку.

Вода бурно зажурчала в батарее парового отопления. Показалось, в батарею замуровали человека и он жалобно просится на волю.

— Ты хоть помнишь, как дуракам стихи читал? —добавил он.

— Медсестра на врачебный пост звонить собиралась, —  усмехнулся Васька.

Лапа насторожился.

— Ну, я что-то помню? — неопределенно пробубнил он, — Ну-ка, базарь, что случилось?

— Ты чуть Кучума не прибил.

— Да нахер он нужен? — выдохнул Андрюха.

— Он поэзию не понял.

Рядом с кроватью на тумбочке лежала тетрадь. Новиков раскрыв её, стал читать:

 

Были у меня две кошки...

Одну я миловал, другую любил не на вкус...

Гулял на луне...

Я грустил о войне?

Война, война — ушла она…

 

На этом стих заканчивался. Далее следовал другой, еще длиннее и круче первого. Андрюха не стал размышлять над глубиной собственной поэзии. Ему стало смешно и одновременно страшно.

«Ё-мое ! Да я с ума схожу!» — ужаснулся он. — Не-е, ребята, если циклу глотаете, то без меня, — не надо мне кайфа, — усмехнулся Лапа.

—  А чё, может  зациклимся? — издевательски сощурился Савелий.

—  У нас есть, — добавил божий папа, покачивая лысой головой.

— Забейте себе…, потом балдейте, — резко чертыхнулся Андрюха.

Немного помолчав, спросил у Женьки:

—  А это, слышь, тебя гадость так же торкает? В чем кайф, не пойму?

—  Ты бы сразу десяток колес заглотил, — хотел бы я посмотреть на тебя.

—  Так, а на...  вы мне пять штук всучили?

—  Думали, ты шаришь в этом деле. Эта доза на два, три раза. Я опомниться не успел, как ты всю жменю заглотнул, — ухмыльнулся Женька.

Его, как и Савелия, врач нередко долбит уколами галоперидола. Циклодол нейтрализовал или корректировал сковывающие эффекты нейролептиков. Сочетание цикла с галой давало балдёжный эффект или просто-напросто лекарство совершенно по-иному действовало на шизоидов или других на голову не того…

Психушка сама приучала к таблеткам. Те, которые выходили с дурдома, в большинстве уже конченные полинаркоманы.

Лапа медленно встал с кровати, потянулся, разминая затекшие суставы, хруснул пальцами, зевнул, смачно плюнул вдоль всей палаты. Жирный харчек, перелетев через три койки приземлился зеленой соплей на подушку, рядом с головой Вануйты. Послышалось недовольное ворчание. Жека с Савелием расхохотались. Славик обиженно отвернулся. Потом резко встал и, выдернув подушку у парализованного деда, страдавшего аутизмом, что лежал на соседней койке. Свою подушку бросил старому кретину на морду.

 

***

Интересная личность Славик Вануйта. Сами дураки прозвали его Чунга-чанга. Не читать, не писать, не считать он не умел. Сколько времени на часах не понимал. Не знал своего отчества, ни сколько ему лет. Зато, как отче наш, знал уголовные понятия.

Жека с Савелием, постоянно, через трудотерапевта доставали чай, но под матрацем у себя не держали. Время от времени, врач с парой санитаров устраивали шмон по палатам. Чтобы не запалиться, Васька назначил Вануйту «смотрящим» за общаком. У Славика в матраце периодически находили заварку. С олигофрена какой спрос?

— А я не знаю, чьё это…— каждый раз пожимал Славик плечами.

Подловить, кто прячет чай в матраце  Вануйты, санитары никак не могли.

— Так ты теперь пахан по чаю? — прикалывается Андрей.

Славик, стараясь придать лицу солидное выражение, кивал головой.  

— Главным чифирастом поставили? — «понимающе» придуряется Лапа.

— Да я… — с польщенным достоинством ответил Чунга, живописно пустив слюну.

От делать нечерта, Андрею пришла в голову идея, научить того читать. Почти две недели, он пытался выучить дурака первым пяти буквам алфавита.

— Славик! Вот запомни…— усердствовал Андрюха. — А-Бэ-Вэ-Гэ-Дэ… — запомнил? — повтори.

Чунга повторял. Стоит его попросить, назвать эти буквы часа через два, Славик напрочь не мог их вспомнить.

Через  неделю тщетных попыток, Новикову пришла в голову мысль: «Может чунга визуально запомнит буквы?» Он написал буквы на бумаге и нарисовал возле каждой картинку.

— Вот, Славик, смотри… Буква А — это арбуз. Буква Бэ  — болт. Вэ — велосипед…

— Вячеслав внимательно слушая, казалось, запоминал.

— Ну? Понял теперь…

—  А что такое весипе…— не смог выговорить Славик

У санитара Лапа узнал, что Вануйта сирота с раннего детства. Сейчас ему двадцать пять. Привезли его полудиким ребенком с северной тундры. Детство провел в детдоме, в забытом людьми и цивилизацией хуторе. Лет в двенадцать перекинули в дом престарелых, в такую же глухую дыру. За немощными стариками нужно ухаживать (выносить ночные горшки, мыть полы), а некому. Санитарок в захолустье не было, да и платить нечем. В престарелые богадельни селили умственно отсталых подростков. В школе он никогда в жизни не учился. В городах ни разу не был. Что такое велосипед, которого ни разу не видел, маугли не знал.

 

***

Самые интересные фокусы многие психи начали показывать в полнолуние. Андрюха лежал на кровати и бездумно разглядывал темнеющее через окно небо.

Незаметно погасла малиновая полоса на западе. Над кудлатой хвоей медленно поднялась желто-оранжевая луна. Майской ночью она безупречно кругла и чиста. Свет ярко залил палату. На улице безветренно и тепло. Где-то вдали вспыхивали зарницы. Непонятно отчего, но ощущение, что ночка будет буйной.

На фоне вечернего неба, холодной, темнеющей вязью, монотонно надвигались сумерки. Внизу становилось тише и тревожнее. Деревья уже не писались, как днем, отчетливо-стройными очертаниями. Они просто расплывались в темно-серой мгле, черной массой стволов, окутанных нависающей громадой хвои. Густая, непроглядная тьма наполнялась неясными шорохами и унылыми вздохами огромного, засыпающего леса.

Лапа, крепко зажмурив глаза, помассировал пальцами виски. Головная боль на пару минут отпустила.

Ночь наступала неторопливо и равнодушно. Погружая лесную чащу, вместе с ней дурдом в глухой, смолистый мрак и сонную дрему. Только с неба, резко падал свет полной луны. Пробиваясь сквозь густые, хвойные кроны, он бросал через окно странные блики, порождая игру теней на полу. Их отбрасывали переплетенные ветви сосен. Что-то первобытное было в этом пейзаже. Монотонный стрекот первой ночной цикады, усугублял ощущение беспокойства.

В полнолуние Андрюха плохо засыпал. Сказывалось давление, или лунный свет оказывал воздействие?

Что начали вытворять остальные идиоты — настоящий цирк. Полная, выпуклая луна, то пропадала в облаках, то вновь заливала меловым светом палату. Дураков начали посещать демоны.

Большинство метались во сне, вскрикивали, стонали, бредили. Некоторые бились в приступе эпилепсии. Казалось, в самом деле, наступило время разгула нечистой силы.

Да еще запах. Многие дураки гадили под себя в полнолуние. Убирали за ними только утром.

Колбин всю ночь орал в «телефонную трубку», наутро встал весь в коричневом дерьме. Дерьмо в волосах, размазано на щеке, постельное перепачкано. С утра его заставили перестилать постель. Он старую простынь скомкал и запрятал в Андрюхину тумбочу.

— Тс-с, — он заговорщески подошел к Лапе. — Я тебе простынь подарил. Только не выдавай меня, договорились? — на полном серьёзе прошептал он.

Из-за разорванных, черных облаков неожиданно резво вышла насыщено-полная луна, отчетливо залив стены палаты  ослепительно-холодным светом.

Славик вскочил с кровати. Как зомби, выставив перед собой руки вперед, с безвольно повисшими вниз кистями, и закрытыми глазами пошел по палате. Лунатик невнятно бормотал себе под нос, что-то на  родном языке. Хотя ни одного слова из этого языка, он не знал в обычное время. Его движения очень напоминали восставшего с того света. Подойдя к кровати Юрика Гондо, начал долбить того кулаками. Уснувший было параноик, вскочил, ничего не понимая спросонья, завопил настолько диким визгом, что у Андрюхи заложило уши.

Женька стоял на коленях на полу и крестился на луну в окошке.

— Почему? — Он визгливо всхлипнул. — За что они так с Фиделем Кастро поступили? А? Ведь он... — богомол начал заикаться, невнятно глотая слова.

Утром долго искали Метлика. Нашли его под кроватью Колбина. Забился в самый угол. Глаза затравленно бегают. Как забитая собака, он сжался, трясется. Коллективно выволокли из-под койки. В кармане клептомана лежала разноцветная зубная щетка Савелия.

 

***

В конце весны, на территории дурдома скопилось много разбросанного мусора. Руководство решило организовать субботник.

Два дня дураки всей гурьбой собирали разбросанные бумажки, сосновые шишки. Граблями чистили газоны от прошлогодней, сухой травы и осенней листвы. Весь мусор на носилках относили на задний двор за гаражами и сваливали в большую яму для сожжения.

За пару дней яму наполнили и оставалось за малым — почистить территорию около гаражей и хозяйственного склада.

Кладовщик — веселый дядька, с монголоидным типом лица, сам в этот день вызвался быть трудотерапевтом.

Он набрал в корпусе десяток, по его мнению самых трудолюбивых, дураков и привел к складу.

— Перекурите, мужики, — добродушно разрешил кладовщик. — Я пока посмотрю фронт работ.

Дурдомовцы расселись на ступеньках крыльца. День выдался солнечным и безветренным. Пригретая солнцем земля, скинув снежную шубу, дышала свежими, почвенными испарениями. Местами из-под прошлогодних листьев пробивалась зеленая трава. Куцие ветки ивняка набухали желтыми почками. Свежий запах весны, с примесью дыма, от никак не желавшего разгораться  мусора, окрылял и вдохновлял. С сосен, с каждым порывом ветра осыпаются, трепеща в воздухе, старые сухие иголки. Несколько штук упало Лапе за шиворот, легонько кольнув острым жалом в шею.

Около склада разбита цветочная клумба, густо заросшая прошлогодним бурьяном. В сухой траве игриво резвился маленький, серо-полосатый котенок. Его притащил либо сам кладовщик, или подбросили  из соседней деревни, кто-нибудь из обслуживающего персонала.

Котенок весело гонялся за жуком, перелетавшим с одного стебля на другой. Насекомое присело на стебель, бурьян задергался.

Завидев качавшийся сухостой, котенок пригнулся для броска, по-охотничьи припал лапами к земле, приклонил мордашку. Изготовившись к атаке, он плотно прижал ушки к голове. Мордашка серьезная, сосредоточенна на цель. Приготовившись к броску, он начал азартно подергивать кончиком хвоста, нетерпеливо притопывая задними лапками.

Вдруг резво выпрыгнув свечкой из травы, он промахнулся. Жук даже не заметил «грозного хищника». Котенок выгнул спину. Ушки торчком. Вздыбил редкую шерсть и, бочком-бочком на прямых ногах, с фырканьем начал кружить вокруг стебля с насекомым.

Дураки, курившие на крыльце, дружно расхохотались. Наивная картина вызвала искренний смех, среди однообразия скучной, дурдомовской жизни.

Наконец появился кладовщик. Он притащил лопаты и грабли. За носилками отправили трех дураков. Когда весь рабочий инвентарь был на месте, кладовщик распределил трудовые обязанности.

Самая «козырная» работа досталась Панцу.

Это длиннющий, долговязый жердь, под два метра ростом. Походка, движения, жесты настолько нескоординированы, что когда он вышагивает, со стороны казалось, одна нога обязательно должна запнуться за другую.

Разговаривать он не умеет, а эмоции выражал отрывисто-неразборчивыми фразами, будто глухо брехал дряхлый, цепной пес. Единственно из его брехни можно разобрать, это фамилию, которую он хоть и сокращенно, но выговаривал. Вообще звали его Пашка Анцупов, но внятно слышалось только П-п-а-анц. Отсюда и прозвище. Но больше всего Новикова поразило, что Анцупова никто не может обыграть в шахматы. Когда он садился за шахматную доску, его взгляд приобретал осмысленное выражение. Своим мычанием, он старался логически размышлять, что-то объяснял, показывал на руках.

—  Панц…— предупредил Савелий. — Сегодня играем с  Малуном и Хорьком. Понял?! Вечером котлеты на ужин. Тебе компот, как всегда. Мне остальное,—  Васька протянул ему руку. — Без обидняков?

Дурак, польщеный вниманием, удовлетворенно закивал головой.

Гена Молунов с Хорьком, олигофрены, вечно обдолбленные транквилизаторами, готовы проиграть и ужин и последнюю рубаху с себя. Главное, чтобы Савелий удостоил их чести, и пригласил играть в шахматы или в домино. За Савелия всегда играл Панц. Васька в каждой игре делал умный вид, что подает тому советы.

Всё остальное время, выражение физиономии Панца, представляло собой…??? — вернее, ровным счетом ничего не выражало.

Длинные, ниже колен руки, сутулая спина, безразличный взгляд. На носу сидят круглые очки, похожие на дореволюционное пенсне. Где он их раздобыл? Черт его знает. Панц один из первых старожилов дурдома. Лет около сорока. Дурак самый исполнительный пациент психушки. Кто бы, чего ему не поручил, идиот добросовестно и беспрекословно выполнял любую работу.

—  Мужики! — тут работы немного, — пришел трудотерапевт с добродушным взглядом. — Давайте быстренько бревна за гаражами сложим, да песок раскидаем, — сообщил он. — А ты Паша… — он дружелюбно посмотрел на Панца. — Подмети возле склада собачье дерьмо. Хорошо? Я пока мусор схожу запалю. Пусть горит потихоньку, все равно полусырой, — добавил складовщик, направляясь за склад.

Автоплощадка возле гаражей обильно загажена собаками и разлитым мазутом. Панц активно принялся за работу. Он метлой собирал в кучки раскисшее, собачее дерьмо, сметая его к бордюрам. Больше размазывал по асфальту. Собрав дерьмо в вязкие кучки, аккуратно зачерпывал кашу ладошками и складывал в жестяное, квадратное ведро, сделанное из канистры, из-под машинного масла.

Андрюха вместе с другими дураками, быстро сложив десяток бревен к стенке, раскидав на площадке за гаражами кучу песка, сидели и спокойно перекуривали. Кладовщик ушел к себе в коморку.

Яркое, утреннее светило стояло в зените. Отвесные лучи немилосердно палили, переливаясь дрожащим, прозрачным маревом нагретого воздуха. От влажной травы тянуло душно-пряным ароматом. Невольно разморило.

Панц работал на другой стороне за углом. За ним никто не следил. Да вообще про него забыли.

Вдруг с той стороны послышался душераздирающий, кошачий крик. Андрюха с Савелием переглянувшись, мигом бросились за угол, к складу. Тут же выбежал испуганный кладовщик. Панца нигде не видно. Вся толпа разом рванула за склад, к мусорной яме.

В одном месте костер сильно разгорелся. Из него, до боли в ушах, доносились надрывные, кошачьи вопли.

Неподалеку стоял Панц. Скрестив руки на груди, он вдохновенно смотрел куда-то вдаль.

Савелий лопатой быстро выбил из костра жестяное ведро. Сверху оно сплющено. Изнутри раздавались кошачьи крики.  Жесть в костре накалилось и до ведра невозможно дотронуться рукой. Пацаны с кладовщиком расковыряли лопатами сплющенную горловину. Когда ведро перевернули, из него вывалилось, что-то невообразимое.

Обгорелый кусок мяса нельзя назвать котенком. Даже удивительно, что он еще жив. Животное дымилось и пыталось конвульсивно шевелить лапками. Он уже не кричал, а просто хрипел. Вся шерсть на бедном животном обгорела, усы сгорели. Лапки и кончик хвоста обуглились до костей. Ужасно воняло паленым мясом. Вместо глаз сидели две кровавые, вылезшие из орбит, затянутые белесой пленкой горошины. На скрюченном тельце вздувались волдыри ожогов.

Дураки, столпившись вокруг умирающего котенка, молча смотрели ошарашенными глазами на корчившийся комок. Никто не знал, что делать дальше. Всем совершенно ясно, что животное не выживет. Но сколько оно еще промучается?

Дело решил кладовщик. Он поддел котенка на штыковую лопату и отнес за угол склада. Там сразу отрубил животному голову. После выкопал ямку и засыпал труп землей.

Как по команде, дураки повернулись в сторону Панца. Внутри Андрея взыграла какая-то пружина. Он, выхватив из рук Савелия лопату, хотел замахнуться на Анцупова, чтобы раздолбить очки на его морде. Но что-то остановило…

Панц даже не реагировал на агрессивный выпад. Мельком взглянув на его физиономию, Лапа не узнал идиота. Его морда сияла от удовольствия. Безумно-шальные глаза светились садистско- блаженным огнем. Новиков, застывший с палкой в руках, растерялся, по телу пошла волна страха. Что у помешанного на уме, не известно. Анцупов стоял и, в задумчивости скрестив руки на груди, казалось, смотрел в пустоту.

Он невольно представился Андрею вдохновленным поэтом, которого нежданно окрылила муза творчества. Дураки стояли за спиной Новикова. Многие, похватав грабли, лопаты не решались подойти.

Кладовщик стоял позади всех. Он, казалось, совсем приуныл. Получалось, что он остается крайним в этой истории.

Панц, глядя безумным взором в никуда, медленно повернулся и молча расправив плечи, решительной поступью зашагал в корпус.

Картина выглядела комично. Впереди шагает Анцупов. Сзади, на некотором расстоянии, девять дураков с лопатами и граблями. Позади семенил кладовщик. Он суетливо-показательно пересчитывал остальных дураков, боясь потерять кого-нибудь. На самом деле, он больше всех боялся Панца, потому прятался за спинами.

В корпусе санитары сразу скрутили Анцупова и привязали к кровати. Идиот даже не сопротивлялся. Через пару минут прибежали целая когорта врачей. Заметно, как они не в шутку взволнованы.

Панца, прямо на кровати перетащили в отдельную, безопасную палату (помещение без окон, обитое внутри войлоком). Через пару дней помешанного увезли в неизвестном направлении. У Андрюхи долго перед глазами стоял обгорелый котенок.

 

***

Многих дураков, как больных людей, поставили на группу инвалидности. Назначена социальная пенсия. Тем, кому по жизни «мой дом — дурдом». Деньги они, конечно, не получали на руки, но при больнице числилась социальный работник.

Когда поступала пенсия, они писали на листочке или диктовали ей, что хотят купить, а она уже, списывала с их счета деньги и покупала в коммерческом магазине при дурдоме, сладости, сигареты, мыло, зубную пасту и прочее.

В соседней палате лежит вечно счастливый Ванюшка (его так все называют). Деду за шестьдесят. Он всегда и всем улыбался, смотря на окружающий мир небесно-голубыми глазами безвинного младенца. Когда приходила соц. работник, он заказывает ей продукты, сразу на всю пенсию.

Вечером она принесла в полиэтиленовом пакете сладости. Дед сразу пригласил Ваську, Андрея, Женьку, разделить с ним трапезу. Парни разумеется не отказались.

Ванюшка начал доставать из пакета продукты. Грамм двести халвы, два блока сигарет «Тройка», кило ирисок, кило карамелек, кило печенья и две банки вареной сгущенки.

Савелий всё разделил по- справедливости. Деду достались три пачки сигарет и банка сгущенки.

Конфеты и халву он имеет исключительное право получить у Васьки по первому требованию. В пределах разумного, конечно. Остальные сладости считалось, пойдут в братский общак.

На утро дед уже забудет, что он тоже в доле с этого братского общака. Через пару дней Ванюшка смиренно роется в мусорке, выискивая заплеванный бычек.

А сейчас, пока Андрюха с Васькой «помогали» ему вытаскивать из пакета сладости, подошла соц. работница и протянула старику ведомость.

— Вот здесь, где галочка, распишись, Ванюша, — передала дураку авторучку.

Дед чиркнул какую-то загогулину и отдал ручку обратно. Писать и читать, он не силен. Под старость его научили лишь ставить, что-то вроде росписи.

Андрей заглянул в бумажку. Роспись стояла напротив цифры две тысячи рублей.

Солнце изредка пробиваясь сквозь рваные облака, то затеняло, то ярко освещало палату. Из коридора доносились визги дерущихся дураков. Вслед за ними раздались маты санитара. В углу скрипела кровать дрочившего под одеялом Колбина. Через открытые форточки, шурша занавесками, порывами врывался влажный, весенний ветерок, доносивший аромат соснових игл, хоть на миг прогонявший застоявшийся запах старой мочи и хлорки в палате.

Когда отошла социальный работник, Андрей удивленно обратился к Ваське:

— Это чё? За пару килограмм конфет, у него месячную пенсию списывают?

— Слышь, не суйся в это дело,— прошамкал Женька, уже с набитым ртом, бросив настороженный взгляд назад. — Не у тебя бабки списали.

— На проходной магазинчик для персонала, в нем и дураков отоваривают, — продолжал Васька. — Мне, как то Борька — трудотерапевт проболтался, что магазинчик, собственность главврача. Дураку поступает пенсия. Ему покупают конфет, рублей на двести, а стоимость в ведомости пишут на две тысячи. Идиоты ведь не соображают, как у них деньги воруют…— усмехнувшись, развел он руками.

Ванюшка стоял рядом. С детской наивностью ковыряясь в носу, он блаженно улыбался, не понимая, что разговор о нем.

Вечером Андрей пошел за водой в санитарку. Дверь в дежурке приоткрыта, он стал невольным свидетелем разговора. Савельев полушепотом говорит санитару:

—  Иди быстрее, богомол на толчке дрочит… Только тихонько подходи, — добавил он.

У Андрюхи глаза на лоб полезли, едва не поперхнулся.

Васька быстро шмыгнул из санитарной комнаты в коридор. Новиков стоял за дверью с выпученными шарами:

— Ты чё, скотина, делаешь? — пробасил Лапа, разведя руками.

Савельев испуганно вздрогнув, остановился.

— Он на меня постоянно стучит… — уводя взгляд, быстрее ретировался он.

У Андрюхи пропал дар речи. Он минут пять стоял у окна в коридоре, задумчиво глядя в пустоту. Небо застлано серой пеленой. Шумливым гулом мелко трепыхавших крыльев, рассекая низко над землей воздух, проносятся стрижи, предвещая скорый дождь. В полуметре на полу, прислонившись к стенке, в луже мочи сидит полный кретин. Раскачиваясь взад вперед с открытым ртом, он однообразно мычал. Сквозь открытые форточки доносился щебет воробьев. Из палаты неслись истеричные вопли Чебурахи. Сквозь разрыв облаков в окно проник последний отблеск заката. Новиков очнулся от иллюзий, когда его прямо в веко, ощутимо-больно укусил комар. Звонко прихлопнув мерзкое насекомое, он начав приходить в себя. Неожиданно Андрюху пробило на смех.

«Опять забыл, где нахожусь!» — начал честить он себя сквозь хохот.

Чтобы владеть полной информацией обо всём, что происходит в дурдоме, администрация организовала целую систему доносительства. У каждого санитара свои осведомители. Надзиратели, периодически подогревали нужных им дураков чаем. Кажется сомнительным, что они покупали заварку на свои деньги. Чай для поощрения стукачей, надзиратели получали на продуктовом складе. Осведомительство не считалось особенным западлом среди дураков, если сравнивать с зоной. Состроил невменяемую морду, затупил под непонятку: «Идиот я и есть идиот, какой с больного спрос?» Никаких понятий. Стучали все.

Жека с Васькой постоянно доносят на других санитаров, медсестер, в галимую стучат друг на друга, сдают олигофренов (идиотам вообще-то это по барабану). За свои старания, они имеют награду в виде чифира. Как заметил Андрюха, подпольно заработанный, таким способом чай, под матрацы прятали, едва не половина пациентов корпуса. Через неделю, Отрепьев с санитарами из другого корпуса делают шмон. У кого находили заварку, ложили на вязки. Свои санитары из третьего корпуса шмонали дураков уже в соседнем бараке. За то, что обнаружили и отмели у идиотов чай, им ставились галочки. В конце месяца выплачивалась премия за бдительность.

Делиться секретом в дурдоме или коллективно, что-то планировать…— Как сказал Генрих Мюллер: «Что знают двое — знает свинья».

От переизбытка эмоций, Лапа звонко съездил сидевшему рядом дауну ладошкой по уху. Идиот только громче замычал, завалившись боком в лужу мочи на полу. Новиков что-то  глупо насвистывая, вразвалку побрел по коридору.

 

***

Среди ночи Андрей резко проснулся. Холодный проливной дождь с низко-набухших туч безотрывно долбил по стеклам. От налетевшего ветра, как бешенные, колыхались деревья за окнами. Сосны яростно гнулись и вздрагивали кронами, стараясь стряхнуть с себя, как можно больше мерзкой влаги. Во всю дурь загремел гром.

Дураки в палате, накачанные транквилизаторами, дрыхли, как черти.

У Андрюхи раскалывалась голова. Вены на висках вздулись, приглушенным шумом пульсируя на ушных перепонках, долбились в мозгу мерными, тугими ударами. Лапа крепко зажмурил глаза, со всех сил сжав голову руками.

Как метеопат, он очень болезненно реагировал на резкие перепады давления в плохую погоду. Но попросить таблетку от головы у медсестры даже не думал. Один раз допросился... Больше садиться на уколы у Новикова желания не было.

Помещение дышало промозглой сыростью. Темный свод неба за окном разорвался. Молния, разгребая мрак ночи, осветила контуры палаты. Ливень с удвоенной, бешенной силой забарабанил по шиферу. Удары грома потрясали пространство. После каждого удара мелко дребезжат стекла.

В углу на своей кровати, завернувшись в одеяло и вжавшись в стенку, сидел и поскуливал Вануйта.

Удары грома, сотрясая землю и воздух, рубили по ушам. Ветвистые молнии резали небосвод на части. Раскаты перешли в неумолкаемую канонаду.

Лапа встал и дошел до Славкиной кровати. Присев на койку, он как можно спокойнее положил Вануйте руку на плече.

— Ну, что ты, как дитя малое…— спокойно ухмыльнулся Новиков. — Это просто дождь идет, и ничего страшного,— как можно добродушней произнес он. — Не нужно бояться, успокойся…

Чунга прижался к Лапе плечом, всхлипывая и вздрагивая всем телом.

Внезапно, ослепительно-яркой вспышкой, небо разорвало пополам. Гигантская молния, разрывая тьму, толстым, изломанным зигзагом врезалась в землю за лесом, где-то в стороне от проходной.

Вануйта резко взвизгнул. В дверях появился полусонный санитар. В эту ночь дежурил черт, который несколько месяцев назад выгнал Андрюху на трудотерапию. После той стычки вертухай часто дергал и старался придраться к Лапе по любому поводу.

— Вам чё? — отдельное предложение надо? — прошипел надзиратель. — Все спят, а они… На вязки захотели? — он повысил голос.

—  Да вот… — Новиков показал рукой на чунгу. — Грозы боится. Как бы эпилепсия не тряхнула.

— Ты чё, мудак! — медработник замахнулся на Славика кулаком. — Не будешь спать… аминазин в жопу давно не кололи?

Со рта санитара крепко несло слащавым запахом анаши. Новиков молча поднялся и заковылял к своей койке. Накрыв голову подушкой, он не заснул до утра.

 

***

В самом конце мая, один из трудотерапевтов собрал на работу целую толпу дураков. К корпусу подогнали дурдомовский автобус, развозивший по домам медперсонал больницы. Человек тридцать дураков повезли куда-то далеко, за территорию психушки. Как объяснили, в колхоз. Вскапывать поле для картошки.

Андрей сидел рядом с Васькой и радовался в душе. Солнце с облаками, казалось, плыли наперегонки с автобусом. Ветер в окошко приятно обдувал лысину. Грязно-ржавая Исеть, густо заросшая по берегам камышами и редкими, дымчато-зелеными кустами можжевельника, стремительно разгонявшая свои воды еще с Уральских склонов, неслась по тайге бурным течением, сверкая, как мутное зеркало.

Автобус потряхивал и скрежетал, медленно переваливаясь по разбитой дороге. В течении всего пути попадались только заброшенные деревни и железные опоры высоковольтной ЛЭП, стоявшие среди поваленных деревьев, на вырубленных через тайгу просеках. Хоть какое-то разнообразие, сменить обстановку от муторного, дурдомовского однообразия.

Вдоль дороги деревенский пастух с длинным хлыстом, в тяжелых, резиновых болотниках на ногах, гонит трех коров. С передних сидений донесся возглас неподдельного восхищения:

— Коровы, коровы!!!

Половина автобуса прильнула в окнам.

Впереди сидят олигофрены братья Баймурзины. Хрен его знает, как они получались братьями? Одному восемнадцать, второму за сорок. Но считаются братья. Причем старший выглядел моложе. Может из-за отсутствия  умственной активности и мыслительных процессов в черепной коробке, на его лице ни одной морщинки? Возраст младшего, по перекошенной морде, напрочь побитой оспой и чиряками, вечно воспаленными, бездумными, по-стариковски страдальческими глазами и заячьей губой, определить невозможно.

Автобус, притормаживая, сбавил ход, стараясь объехать глубокие ухабины, выщербленные на асфальте.

Одна буренка остановилась. Тупо повернув рогатую морду, протяжно замычала. Потом задрала грязный хвост. Из-под него вывалилась и шлепнулось на асфальт густая, жидкая масса. Брызги полетели в разные стороны.  

— Ты корова! — восхищенно выкрикнул старший Баймурза, поворачиваясь к младшему.

— Нет, ты корова...

— А ты циклоп…

— Ты циклоп. Ты сковородка. Ты картошка тухлая…

— Ты жаба…

— А ты, ты… Мама приедет, машину привезет, я тебя позадавливаю…

— А я  всем расскажу, ты ночью обосрался в трусы…

Новиков кисло скривился, уперев ладонь в щеку:

«Черт побери! Только на минуту стоит забыть про дурдом, нет… Спешат напомнить».

Привезли в большую деревню. На самой окраине, возвышался настоящий замок, в восточном стиле, отдаленно напоминавший Тадж Махал.

Андрюха рассеяно огляделся. Из соседних дворов доносились крики петухов, блеяние коз. За речкой стучала телега, мычали коровы. По улочке, хлопая ушами, беззаботно пробежал облепленный репейником пес.

У кривобокой избы, через дорогу напротив, на приземистой лавке, дремал старый, сморщенный бабай в калошах на ногах, и зеленой, татарской шапочке на голове. На носу очки с толстыми линзами.

Грязные куры бродили между луж на дороге, разгребая лапами сухой навоз. Что-то клевали из него. На заборе вверх дном насажены стеклянные банки. От уличной помойки поднимался пар. Воровато выглянула с соседней подворотни разбойничья морда тощего кота с подранным ухом.

Двухэтажный особняк с подземным гаражом, густо обсаженный кустами рябины, смородины, цветами и молодыми саженцами Ранета, резко контрастировал, на фоне деревянных домиков небольшой, татарской деревни. 

Дураков повели на огороженное, картофельное поле, размером с гектар. Трудотерапевт раздал лопаты и показал, как нужно перекапывать огород.

— Такое ощущение, что не колхозное поле, а огород председателя, — Андрей удивленно посмотрел на Ваську с Женькой.

Парни дружно загоготали.

— Это фазенда Ибрагимова, — сквозь смех подсказал Васька. —  Мы сейчас огород вскопаем. Посадим картошку. В августе будем собирать.

Он, размахнувшись, пнул ногой сухой ком земли. Земля рассыпаясь пылью и мелкими камешками, полетела в стадо идиотов, столпившихся у забора.

— А нахрена главному столько ? — не допетрил Андрюха, сморщив лоб.

— Мы в прошлом году выкопали,— продолжил Женька. — Собрали в мешки. Потом в дурдом целую неделю возили. Каждый мешок взвешивал кладовщик, сгружали на склад. Оформлялась картошка, как закупка у фермера для нужд  больницы.

На ветку ранета, в паре метров от Лапы, присел пушистый воробей с желтым пухом около клюва. Нахохлился, распушил хвост и начал чистить перья.

Новиков задумчиво уставился на птаху.

Воробей склонил голову высматривая, чем поживиться на земле.

Машинально нащупав в кармане фуфайки, небольшой кусок засохшей корки от хлеба, Андрей бросил её под дерево. Увидев хлебную крошку, птица вспорхнула с ветки. Недоверчиво поглядывая на Лапу бусинками глаз, она запрыгала, схватила крошку.

Вдруг с другого куста, шумно разрезая крыльями воздух, на него набросился другой воробей. Нахальный, шустрый, с куцым подранным хвостом, с растрепанными перьями грязно-бурой окраски. Он быстро отбил крошку у молодого. Громко чирикнул. Повернувшись задом, брызнул жидким пометом, оставив на земле белое, склизкое пятно. Схватив клювом крошку, вспорхнул, шумно взмахнув крыльями.

Растерявшийся, молодой воробей, обиженно чирикнул и позорно запрыгал в кусты смородины.

Лапа вышел из задумчивости. Оторвавшись от птиц, он поднял глаза и медленно перевел взгляд на Тадж Махал. Для главврача дурдом и бесплатная рабсила и собственный рынок сбыта. Не хило он раскрутился. При таком размахе не фазенду, можно дворец построить.

 

***

Лето наступило вяло и монотонно. Ничего нового оно не принесло. Пошел пятый месяц Андрюхиного, добровольного заточения.

День был выходным. На трудотерапию никого не погнали. За окном, через настежь открытую раму, шелестела ветками молодая береза, зеленели ива и ольха. Как океан, шумели кроны сосновых великанов, у земли воздух неподвижен и сух. Пахло смолой, сухой хвоей и багульником. Слышалось разноголосье птиц.

На полу, посреди палаты, сидит Карман, скрестив ноги и потупив взор, в одной безразмерной, рваной майке без трусов. Руками он держался за босые пятки, легонько раскачивался. Нудно повторяя: «больно мне больно, ой как худо... Умереть буду скоро...»

На ногах длинные, загнутые ногти. Вдруг, без всякой причины, его физиономия расплывается в улыбке. В глазах идиотская блажь.

— Весело, весело, встретим новый год... — брызгая слюнями, пропел Карманов, игриво покачивая лысой башкой.

Андрюха, Васька, Женька, еще пару парней, от скуки забивали козла. По палате четко разносились щелчки доминошных костяшек. В углу палаты от стенки, к стенке вдохновенно расставив в стороны руки, с бездумными глазами, кружил один из идиотов, безостановочно повторяя бу-бу-бу…

В палату заглянули Шама с Гробом. Не смотря, как бы игнорируя парней, игравших в домино. Обращаясь к остальным дуракам, Шама беспрекословным тоном прошипел:

—  Э-е-й! Черти… Сёдна на ужиин никто не будит жрат. Всэм панатна?

— Пока Жака с вязок не отпустят… — добавил Гроб. — Все слышали?

Андрюха с Савелием переглянулись. Шама с Гробом побежали объявлять голодовку в следующую палату.

Через пару минут к Лапе подошел Хеш.

— Это, пацаны… — начал он издалека, обращаясь сразу ко всем. — У меня чай есть…— он многозначительно посмотрел на Андрюху. Потом чифирнем…— в голосе слышались заискивающие нотки. Своим видом, он упрашивал поддержать голодовку.

«Шрека» Жакмагулова с утра положили на вязки. На завтраке он, избив двух дураков, забрал и сожрал их порции. Теперь Хеш решил организовать всеобщую голодовку, чтобы Жака отпустили.

Когда Сехниев ушел, Андрей с Женькой и Савелием, несколько минут молча переваривали новость.

— Да ладно… — скривился Лапа. — Скажем, что в домино заигрались, да забыли про ужин. С нас маленький спрос…

Трое дежурных дураков, вместе с санитаром принесли с кухни жратву, или как её тут называли, помойку. За хлебом всегда снаряжали Кучума. На плечи тупо-здоровенного имбецила навешивали сразу два огромных мешка с буханками, килограмм на пятьдесят. За работу его премировали каждый день лишней полбулкой хлеба. Сколько неподдельного счастья в глазах олигофрена в такие минуты.

На обеде вечно голодный идиот, сожрав за пару секунд свою порцию, покорно становился у соседнего столика и смиренно ждал. Некоторые дураки оставляли ему объедки. Он старательно вылизывал остатки каши в чужих тарелках, обгладывал недообглоданные кости, высасывал раскисшие сухофрукты из компота, всегда культурно благодаря тех, кто оставлял ему помои. Шама с Гробом, смачно наплевав полную миску хорчков, заставляют его широко открыть рот и заливают всё это ему в глотку. Кучум не возражает. Поначалу санитары долбили его дубиной, чтобы отучить, но потом плюнули на олигофрена.

Огромная кастрюля с киселем, большое ведро с котлетами и два ведра с макаронами, одиноко стоят посреди столовой. Между ними, с тупым недоумением стоял Кучум, с мешками за спиной. С губы свисает длинная слюна. Он крутит маленькой, лысой головой с огромными, оттопыренными ушами. Глаза в кучу, глупо моргает зенками и никак не может сообразить, что происходит, что ему делать.

Дураки начали потихоньку подтягиваться в холл. Между ними шныряют Гроб с Шамой и злобно предупреждали, кто притронется к «помойке», будет иметь дело с Хешем.

— Ну, ты чё, мудак — не понял? — резко наехал Гроб на Кучума. — Не дай бог будешь жрать…

Дураки животной толпой, нерешительно столпились вдоль стенок столовой. Голодными глазами они уставились на ведра. Приглушенный, недовольный шепот невпопад. Нервная толкотня.

Когда с кухни, из соседнего здания приносили баланду, дежурные идиоты сразу относили бачки в буфет. Санитарка накладывала порции, а дураки расставляли их на столы. Сегодня дежурные не отнесли емкости в буфет и ведра стоят посреди холла.

Андрюха с парнями даже не вышли в столовую. Они с показательным азартом продолжали резаться в домино.

Из холла вдруг раздался дикий визг. Лапа с Женькой переглянулись. Истошно голосил Чебураха. Он стоял за спинами других дураков, как вдруг нервно затопал ногами, его затрясло, истерично начал долбиться в стенку головой. Расталкивая толпу, он кинулся к макаронам. За ним сразу последовал Снегирь. Дальше сдержать дураков невозможно. Кисель разлили. Макароны, котлеты летели в разные стороны. На полу, в растекавшейся луже, дико рыча, толкая друг друга, хватая один другого за волосы, разрывая пижамы, боролась толпа идиотов.

Подошедший к двери Андрей, еле сдерживая улыбку, молча скосил глаза на Хеша. Сехниев, играя желваками, злобно плюнул на пол. Развернувшись, он молча побрел к себе в палату.

Протест солидарности захлебнулся в зародыше.

 

***

В первых числах июня наступила устойчиво-жаркая погода. Солнце палило нещадно. Да еще, как назло прорвало водопровод. Пока сантехники чинили, воду в корпусе перекрыли. Дураки мучались от духоты. Пить кипяченую воду из общего бачка Хешу с кодлой западло. Запрягли коридорного шныря, дурачка по кличке Тузик, раздобыть им воды.

В холле орет телевизор. В тон ему, на весь коридор, картавым голосом подпевает один из олигофренов: «Мальчих гхочет в Тамбов… Мальчих гхочет в тамбов…» Из туалета доносятся стуки сантехников. Жара, пыль, жирные, зеленые мухи жужжат на окне… Кучум провожает их жадным, голодным взглядом. Прошлой осенью его любимым занятием была ловля мух на окошке. Наловив целую пригоршню, он с хрустом щелкал их, как семечки. Один раз, прихлопнув муху на окошке, он случайно разбил стекло. За это санитары долбили его дубинками по голове полчаса подряд. От мух отучили.

— Туз! Слушай меня сюда… — подойдя вразвалку к забитому дурачку, стоявшему со шваброй, грубо наехал Гроб. — У медсестры графин с водой стоит на посту. Как хочешь проси, а чтоб воды притащил… Понял? Давай вперед… Пять минут тебе…

В соседней палате «отдыхает» дитя гор по имени Дауд. Его история вообще…

— Мы с дядя Саид прадаваль на базарь бащмак… — рассказывал он. — Дадя Саид ушоль, а я осталься старажить тавар. А на улица вай холядна, я замерзьнюль сильна-сильна. Али дал мине водка, чтоби я не заморзьнюль…

Умственно отсталый Дауд из горного, Азербайджанского села. Дома, зная о его болезни, родственники запрещали пить даже пиво. Он со своим дядькой приехал в Новый Уренгой торговать обувью на открытом рынке. Дядя Саид отлучился в туалет, оставив Дауда сторожить разложенный на прилавке товар. Хачик, непривыкший к сибирским морозам, задубел конкретно. Соседние торговцы согревались на морозе водкой. Налили ему стакан. После чего Дауд оказался в дурдоме.

В дальних, высокогорных кишлаках средневековье. Дауд не знал туалетной бумаги. Он ходит по нужде с бутылочкой воды. Вернее фигурная, сразу заметная бутылка из-под ликера, всегда стояла, наполненная водой, в углу туалета. Санитарки, которые мыли в корпусе пол, знают об этом. Бутылку не трогали. Дураки и подавно. Даже самый последний из обиженных, считал для себя западлом притронуться к бутылочке Дауда.

Тузик быстро притащил в палату Хеша свежей, холодной воды. Через несколько минут, в палату заглянул Дауд.

— Эй! — возмущенно наехал он на Тузика. — Ты зачемь из мой бутилька весь вада забраль?

Тузика, вместе с ним и Дауда, били долго и жестоко. Когда, наконец, прибежали санитары, Туза немедленно пришлось везти в городскую травматологию с перебитой челюстью, сломанными пальцами и отбитыми почками.

Хеша с компанией закрыли в отдельную, наглухо закрытую комнату. Через сутки приехали менты и увезли их в следственный изолятор.

 

Сказки пьяного леса, окончание

Окончание

 

 


Это интересно!

Николай Довгай

Записки Огурцова, фантастический рассказ

Талгат Ишемгулов

Бендебике, повесть

Валерий Крылов

Лирика, стихи


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования