Сергей Дресвянников

Сказки пьяного леса

повесть, продолжение 13

 

Сказки пьяного леса, продолжение 7


 

***

Окна палаты выходят на юг и на восток. Весь день солнце медленно кочевало по лицам дураков, постепенно перемещаясь с одних коек на другие. Перекошенные рожи, намазанные зеленкой, лысые черепа, пустые глаза, слюни, пена на губах. Новиков лежал на спине и смотрел в потолок пустым, неподвижным взглядом. По грязной побелке медленно полз, шевеля усами, коричневый таракан. Он остановился перед трещиной на потолке и вдруг сорвался, громким щелчком упав на пол между кроватями.

Шарканье ног, крики, визги, маты санитаров, стоны, с дальних палат гомерический смех. Запах мочи, хлорки, лекарств. Дурдом вызывает депрессию.

По другую сторону стоит койка Колбина, по кличке «бубен». Благодушное лицо Саши неизлечимо озаряет печать врожденного дебилизма. Если искать артиста на роль хряка, то лучше Бубна не найти. Вздернутый нос похож на пятак, маленькие свинячие глазки. Двойной подбородок. Пухло-сальные, вечно слюнявые губы.

Он постоянно портит в палате воздух. Любит, когда его за это хвалят. Накроется одеялом с головой, после чего слышатся глухие звуки. Санитар постоянно нахваливал его.

— Ого! Саня вот ты даёшь… — качает головой Иваныч.

Саня делает озорно-поросячью морду, снова накрывается одеялом и оттуда слышался глухой звук. Высунув «мордашку» из- под одеяла, строит санитару «игривые» глаза, ожидая похвалы. Из носа выползает длинная зеленая сопля, надувается пузырем и лопается.

«...баный в рот!» — сколько моя психика еще продержится? — размышляет про себя Андрюха, — быстрей бы сойти с ума, что-ли?

Колбину постоянно слышатся голоса. Приложив ладошку к уху, он любит «разговаривать по телефону».

Еще в самом начале, Новиков спросил:

— С кем ты хоть базаришь?

— Да с самим собой, — простодушно ответил идиот. — С тем моим мной, который живёт после меня.

— ???

Андрюха попробовал представить, как эта хрономобильная связь может выглядеть, но воображения не хватило.

— И что тебе говорит твой будущий ты? — издевательски спросил он.

Идиот не понимает, что над ним прикалываются.

— Да ничего такого, обычно посылает меня на....

— А нахрена тогда базаришь с ним? — с показательной серьёзностью удивился Лапа.

— Так я тоже посылаю, — не смущаясь ответил Саша. — Но иногда он рассказывает, как я буду жить через много-много лет.

— И как?

— Ай! Гонит он, — Саша отмахнулся рукой. — Я не верю. Да ты не обращай на нас внимания.

— Это, слышь! — не обращай… — усмехнулся Андрей. — Он ночью позвонит, да прикажет тебе придушить соседа по койке.

Саня идиотски засмеялся, обнажив ряд черных, гнилых зубов.

Вечером он попросил немного лейкопластыря, которым у Новикова обмотана сломанная авторучка.

— Зачем тебе?

— Дырку на лбу заклеить, а то мозги вытекают по ночам, подушка вся мокрая.

Лапа, еле сдерживая себя, едко ругнулся, смачно плюнув на пол.

Среди ночи Новиков неожиданно проснулся. По телу сразу пробежал холодный озноб.

Четкий лунный диск, прорезаясь на черном небе среди россыпи звезд, заливал палату латунным  светом. С соседних коек доносится громкий храп, неясный бред со стонами, бормотание.

Низко склонившись над лицом Новикова, стоит бубен, уставившись пристальным, пронизывающим взглядом, разглядывает его. Лунный свет падает на его лицо, отчего морда Колбина приобрела неестественно восковый цвет с темными провалами глаз.

— Ты чё…?  — испуганно шарахнулся Андрей, натягивая на себя одеяло.

Идиот, не отрывая взгляда, молча попятился и улегся на свою койку, вытянув ноги.

Еще  сквозь сон, под утро, Новиков услышал бормотания:

— Андрюх! Слышь меня, а, Анрюх? Андрюх! Слышь, Анрюх…

Лапа, под впечатлением ночного, решил не посылать идиота. Как можно спокойнее откликнулся…

— Да, Саша, говори…

— Андрюх! Слышь меня, а, Анрюх? Андрюх! Слышь, Анрюх…

«Бубен» лежал с открытыми глазами, не реагируя ни на что. Через минуту снова:

— Андрюх! Слышь, Анрюх…

Новиков тихонько, чтобы не шуметь, вышел к санитару.

— Там это, бубен вроде… —  он скосил взгляд на палату.

Бугай, молча зевнув, достал с тумбочки ремни для вязок.

—  Пошли, поможешь, — кивнул он заспанным взглядом. — Не обращай внимания, это с ним часто…

На потолке в столовой подвешены полоски клейких лент, чтобы на них прилипали мухи. Ленты пропитаны химсоставом для приманивания насекомых. К Андрюхе подошел Колбин:

— Хочешь, чё покажу? — возбужденно спросил он.

— Да иди ты нахер, —  Лапу начали злить дураки.

— Не-е, правда, конкретная вещь, я придумал, как всех мух  переловить.

Он лег на свою скрипучую кровать, вытащил из штанов член и раскрыл его. Потом обмазал липкой лентой. Через минуту начали кружиться мухи. Одна уселась на раскрытую головку и дебил быстро натянул кожу обратно. Слышно, как жужжит внутри пойманное насекомое. Последовал восторженный, идиотский смех.

— Ты так сможешь? — восхищенно спросил он Андрюху. Поросячья морда выражала верх удовольствия!

Новиков тяжело вдохнул, матеря в душе всё и вся.

— Ай, щекотно! — засмеялся Колбин, слегка похрюкивая.

Около его кровати собралась дураки. Подошел Александр Иваныч.

— Саша, разве так можно? Муха живое существо, а ты её х…м, — укоризненно покачивая головой, произнёс он.

— Сан Иваныч, ты так спокойно ко всему относишься? — спросил Лапа санитара уже в коридоре.

— Так это дурдом, не министерство культуры, привыкнешь и ты.

— Как ты сам, Иваныч, с ума до сих пор не сошел в этом зоопарке? — удивился Лапа.

— А что поделаешь, — скривился Иваныч. —  Олигофрен — он и есть олигофрен, не убивать же.

На следующий день Андрей услышал истошно-визгливое хрюканье Колбина, доносившееся из коридора. Он выглянул из палаты. По полу катался Саша с дико выпученными шарами.

Один из санитаров доверил ему в руки молоток, попросив забить в стенку под потолком гвоздь, чтобы повесить гардину для штор. Саша, поставив на стол табуретку, залез на баррикаду.

Существует на земле непреклонная справедливость. Идиоту один-единственный раз в жизни, дали в руки молоток, он и тут, умудрился попасть гвоздем, аккурат в проложенную под штукатуркой электропроводку.

Самое интересное, в молодости Колбин успел год отслужить в армии. В караульной роте на Байконуре, он охранял стратегические объекты. Когда его представили на присвоение звания ефрейтора, оказалось, что ни писать, ни читать рядовой не умеет. В советские годы, дебилизм не препятствовал службе Родине.

 

***

Шум, гвалт, визги с коридора, грубые маты санитарки с душевой комнаты, где она, вместе со своим помошником, здоровенным имбецилом, каждый вечер обмывает обгадившихся кретинов.

После показательного суицида, Хорька поместили под особый надзор, а из наблюдательной палаты перевели дурака по кличке Филин. Прозвище соответствовало. Дряхлый скелет в безразмерном мешке больничной пижамы. Непропорционально огромная голова. Вылезшие с орбит, пустые навыкате глаза, с резким косоглазием, здорово напоминали сову. Особенно, когда он тупо моргал веками, Андрюха не мог сдержать смеха.

Все дни напролет Филин лежит на койке, уставившись в потолок. Только на обед выходит в столовую. Днем он ни с кем не разговаривал, даже не реагировал на вопросы. Дураки болтали, раньше он был поэтом. Сочинял стихи, строго под экстази. На этом свихнулся, едва не хапнув языка от наркоты. Еле откачали в реанимации.

В первую ночь, он поднялся с постели. Аккуратно заправив койку, Филин начал ходить взад-вперед по палате, монотонно повторяя картавым голосом. «Я тот, чей взогх надежду гхубит, — я тот, чей взогх надежду гхубит… — Я тот, чей взогх надежду гхубит… — так без конца.

Со всех сторон зашипели.

— Да захлопни пасть, черт картавый…

— Заткни варежку, недоносок…

Филин  переходит на повышенные тона, продолжая громче и громче повторять, — Я тот, чей взогх надежду…— я тот, чей взогх..

Недавно приняли нового санитара. Минут пять тот наблюдал за филином в палате. Потом вдруг, передразнивая психозную походку дурака продолжил:

— Я тот, кого никто не любит…

Филин осекся на полуслове, будто наткнулся на невидимую стену. Лицо побледнело. Его затрясло. Со рта потекла пена. С диким визгом и безумными глазами, он набросился на санитара. Лапа с Савелием насилу оттащили его от надзирателя.

Филина положили на вязки, но уколы не долбили. Потом Андрюхе рассказали, что ему трижды, вырезали в хирургии твердые комки на ягодицах. Вся жопа в шрамах. Прогревание уже не рассасывало затвердевшую от аминазина мышечную ткань. Два года, почти без перерыва, ему кололи психотропы, но бесполезно. После экстази нейролептики бесполезны.

Утро началось, как всегда монотонно. Вялые после ночных психотропов дураки, медленно потянулись в курилку. По коридору от стены к стене ходит Филин. Вытянув руки вдоль тела, беззвучно нашептывает что-то себе под нос, одними только губами.

В курилке Женька три раза перекрестил сигарету, после чего закурил. На завтраке он старательно крест на крест покрыл перстом тарелку и ложку, поклонился на три стороны. На обеде богомолу уже плевать и на богов и на крестное знамение.

За соседним столиком сидит Метликин и не притрагивается к еде. Он напряжен, руки в карманах, глаза воровато бегают. Подходит санитар и молча вытаскивает из его кармана алюминиевую ложку.

— Вот теперь руками жри, — смеётся Иваныч.

К молодому санитару заискивающе подошел Кучум. В мутных глазах олигофрена заметно играют хитрые искры. Он вызвался вынести из корпуса ведра с помоями.

Уже на выходе Иваныч, заметив кто выносит помои, быстро тормознул санитара.

— Э-э! Ты кого взял с собой? — он резко подбежал. — Ну- ка! Поставь ведра… — прикрикнул на Кучума.

Молодой санитар недоуменно уставился на Александра Ивановича.

— Этого не бери никогда,— усмехнулся Иваныч. Он месяц назад… я глазом не успел моргнуть, забрался в контейнер с помоями, сразу набил полный рот размокшими кусками хлеба, апельсиновой кожурой. У меня рука устала долбить его дубинкой. А он нихрена не чувствует. Знай, жрет помои.

— Так я не знал этого, он сам вызвался…— молодой, оправдываясь развел руками.

— В следующий раз лучше переспроси…

Надувшийся Кучум, потупив морду, ворчливо побрел в палату. Около двери он остановился. Бросил резкий, набыченный, исподлобья взгляд на Иваныча.

— Ты плохой... — выкрикнул он, быстро рванув в палату.

—  Вот так, — Сан Иваныч повернулся к молодому, покачивая головой. — К ним всей душой, а в ответ только оскорбления.

Из-за косяка двери на секунду снова выглянула морда Кучума и сразу исчезла. Потом за ней, высунулась рука со скрученной из пальцев дулей в сторону Иваныча.

Лапа со стажером  негромко рассмеялись.

Андрей ненароком начал наблюдать за Савелием. Он ожидал, что тот выкинет фокус. Васька как-то раз подошел.

— Да не грузись… — усмехнулся он, легонько похлопав Новикова по плечу. — Я, как и ты — хроник по синьке. Только у меня принудка, а ты сам дурак лоханулся. Если и гоню иногда, так только по- пьяни, когда до «белки» добухаюсь.

— Это…  слышь Васек, — усмехнулся Лапа. — А может сдернем отсюда? — грустно прикололся он.

— Ты, может, и сдернешь, а я на принудке… мне, никак нельзя дергаться, — уныло улыбнулся он. — Да и тебе это будет проблематично, — задумчиво мотнул он головой.

— Почему?

—  Ну и куда побежишь? — вздохнул Савелий. — Без одежды, без денег, без документов. Тебя лысого, в дурдомовской пижаме выцепит первый мент. Да обратно возвратит, — добавил он.

—  Ну, а если добраться до прокуратуры, там заяву накатать?

— Ты по ходу вдвойне дурак. Нахрена ты нужен прокурору? — усмехнулся Савелий. — Да и кого будут слушать, — сам подумай… Тебя, дурака, или врача? Пойми, сейчас ты никто, ты пациент психушки, у тебя прав меньше, чем у собаки.

Он на минуту замолчал.

— У зека гораздо больше возможностей, — хмыкнул Васек. — Он может обратиться с жалобой. Его освободить по УДО могут, — продолжал Савелий. — А у тебя бессрочное лечение. Как ты понравишься руководству, так тебя и выпишут. А если не понравишься, то могут пожизненно держать. В дурке нет определённого срока. Когда посчитают нужным, тогда освободят.

Новиков намеревался возразить

— Никакие органы твоими правами не будут заниматься. Им достаточно показать бумажку, что ты психбольной и всё. А заяву от невменяемого никто не рассматривает, — хмуро закончил Васька.

Он на пару минут замолчал. Молчал и Андрюха, обдумывая свое положение.

— Хотя у тебя может и прокатит, — неуверенно мотнул головой Савелий.

 

***

На стенке в углу под потолком ползает паук. Скрипят пружины кроватей. Солнце через окно нагревает палату, усиливая вечный запах мочи. Желтые простыни навечно пропитались этим ароматом.

Дурачек Юрочка считает пальцы на руках, сидя на подоконнике. Сбивается со счета, психует, начинает по новой, снова сбивается, с визгом бьет по своей руке кулаком. Потом истошно орет, посылает всех на свете отборными матюгами, и капризно-надутый отворачивается к стене. Продолжает ворчливо бубнить.

В лихую пору своего «безбашенного, трудного детства и бурной молодости», Лапа несколько раз ломал ноги. К тридцати годам, стоило их переохладить на улице, если в валенки набирался снег, то несколько дней крутило суставы. Носки в дурке тонкие. Андрей часто мучается ломотой в ногах.

В его чемодане, на складе лежат шерстяные носки. Замучавшись упрашивать сестру-хозяйку отделения, он написал Отрепьеву заявление с просьбой выдать с больничного склада личные носки.

После обеда психиатр вызвал в ординаторскую.

—А зачем тебе домашние носки? — прищурившись, спросил он.

У Андрюхи веселое настроение. Хотелось язвить.

— К побегу тихонько готовлюсь, — издевательски съехидничал он, дурашливо собрав в кучу глаза.

Носки Лапе не выдали. Через неделю Иваныч тихонько поведал, что Отрепьев подшил в дело с историей болезни, его заявку. Прямо на листке заявления он написал, что у больного Новикова наблюдается обострение заболевания, появляются навязчивые идеи побега. Главное, так мудрено насочинял, привел вымышленные факты врачебных наблюдений за поведением пациента, что не придерёшься. Андрей только пожал плечами.

Отдельная тема — чай в дурдоме. Дуракам запрещено иметь заварку. Идиоты доставали её подпольно через санитаров, трудотерапевтов или другой персонал. Заварить в кружке чифир в корпусе невозможно, а кипяток из кухни им не давали. Санитары зорко следили за этим. Дураки, насыпав в ладошку целую пригоршню сухой заварки, глотали её не разжевывая. После чего запивали водой.

Может, кофеин разлагаясь в желудке, нейтрализовал действие психотропов, черт его знает? Заварка считалась, чем-то вроде дурдомовского кайфа.

И хотя, едва ли не каждому третьему, вырезали аппендицит, дураков занятие совсем не останавливало. Считалось «вкинуться» сухим чаем, или нифелями (разбухшими остатками чая после заварки), самый верх удовольствия. Потому администрация больницы строго-настрого запретила держать пациентам в тумбочках чайную заварку. Если кого ловили с чаем, следовало наказание.

Идиоты с пустыми глазами шаркают по коридору. Нудное однообразие. С утра Лапа с Савелием в тихушку заварили чифир. Стограммовая, железная кружка с водой, в курилке закипала от одной скомканной газеты. Дым, смешавшись с сигаретным, быстро выветрился в окошко. Настроение немного поднялось.

 

***

После обеда в палату зашел санитар. Это немного нервозный тип, с большой родинкой на щеке и противным, бабьим голосом. Надменный вертухай не понравился Андрею еще с первых дней. Он вальяжно оглядел дураков.

— Ты…— показал пальцем на одного, — ты и ты — ткнул в сторону еще двух дураков. — Быстро оделись и на трудотерапию. Он еще раз оглядел палату. И ты… — он кивнул Андрюхе.

Новиков удивленно поднял брови:

— Чё-е? — с грубой усмешкой пробасил Лапа, скривив губы. Мальчика нашел, что-ли?

Санитар, злобно метнув взгляд, ничего не ответил. Забрав трех идиотов, он вышел в коридор. Минут через пять  возвратился со вторым санитаром. В руках обоих дубинки.

Андрей лежал, читал на койке.

— Быстро поднялся! — рявкнул «медработник». Пошли в ординаторскую.

Новиков, видя такой расклад, без возражений последовал за ними.

— Ну, и какого ты выделываешься? — резко наехал Отрепьев, нервно прохаживаясь по ординаторской.

Андрюха стоял потупившись. Он не привык к такому тону разговора. И не знал, чем это вызвано.

— Ты, смотрю, не хочешь лечиться? — начал грузить зав. отделением, не давая вставить слово. — На уколы захотел? — Так мы быстро организуем…— он в упор смотрел на Новикова.

Лапа стоял в растерянности.

— Я почитал твое дело… — продолжил Отрепьев. — У тебя условный срок, кажется не закончился?

Сердце Андрюхи гулко забилось.

— Так смотри… — в моей власти сделать протекцию злостному нарушителю больничного режима, — рявкнул врач. — Органы обязательно заинтересуются, —  резко закончил Отрепьев.

Вышел Новиков с ординаторской, будто по голове стукнули. Около раздевалки ждал трудотерапевт.

В психушке придумали трудотерапию. Впервые услышав это название, Лапу развеселила несуразность словосочетания. В его понимании терапия, — лечебно-восстановительные процедуры (психотерапия, физиотерапия). Занимаются ей специалисты, имеющие медицинское образование. Трудотерапия заключалась в том, что пациенты подметают пешеходные дорожки от мусора, расчищают снег, разгребают помойки и прочие хозяйственные работы. Причем, сами «медики» трудовой терапии — малограмотные механизаторы с окрестных, развалившихся колхозов. По уровню интеллекта, собственно, не многим отличавшиеся от пациентов. Труженики «лечебной» терапии, выходили на работу с бодуна, заросшие, с подбитым глазом или поцарапанной мордой.

Деваться Андрею некуда. Пришлось взять в руки лопату, идти разгребать снег.

«Да уж! — веселенький поворот… — размышлял он.

Каждый день  Лапа просыпался вместе с дураками, и рано по утру, еще затемно, шел разгребать сугробы или выполнять другую работу.

«Прям как в «Золотом ключике» про Буратино: …солнце не взошло, а в стране дураков вовсю кипит работа» — он с сарказмом вспомнил слова из сказки.

Через неделю Новиков в одиночку возвращался в корпус на обед. Небо, застланное тяжелыми, зимними тучами, нагоняло тоску. Редкий снежок медленно оседал на почищенную с утра тропинку. Около лавочки перед входом, толпилась кодла Хеша. На скамейке, вальяжно раскинувшись, закинув ногу за ногу, сидел главный санитар больницы.

Хеш кивнул Андрею головой. Мол, подойди сюда. Новиков не спеша подошел.

— Закажи котлы… — попросил Сехниев.

Андрюха задрав рукав фуфайки, показал часы.

— Вон, Камиль, смотри какие, — кивнул Хеш бригадиру санитаров.

— Ну-ка, ну-ка, можно получше взглянуть? — обратился Камиль к Новикову.

Лапа без задней мысли, расстегнув браслет, подал часы. Камиль минуту их рассматривал, потом молча нацепил часы себе на руку. Андрюха недоуменно на него вытаращился.

Санитар с невозмутимой миной на лице, удивленно поднял глаза.

— Как тебя звать? — как ни в чем не бывало, прищурившись, спросил он.

— Андрей…

— Это Андрюх… я сегодня на смену часы забыл. Можно, твои до завтрашнего утра потаскаю? — дружелюбно кивнул он Новикову, — договорились?

Лапа стоял в растерянности.

— Сам понимаешь, мне целые сутки еще дежурить…

— Н-ну ладно… — неуверенно ответил Андрюха.

Снег, оседая тяжелыми мокрыми хлопьями, ложился на нос. С открытых окон корпуса неслись визги.

Часы Лапа больше не видел, хоть дважды после этого подходил к Камилю. Тот постоянно отмахивался, будто их в кабинете забыл, после обеда отдаст, либо они у него в машине остались.

Женькиной с Савелием стайки придерживались еще два пацана. Андрюха Сыратэто и Саня по кличке Шершавый. Но держались они большей частью сами по себе. Оба замкнутые, немногословные, даже незаметные. Обоих перевели с Калининградского спеца. Шершавый десять лет отмотал за убийство матери-алкоголички, а Сыратэто за то, что выбил из дробовика глаз менту, после чего разрезал тому ножем рот до ушей и отрезал сами уши. Собственно, дураком он стал уже в тюрьме, по его словам. Менты на следствии, долбили его два месяца подряд, не переставая, каждый день.

Прибились к Савелию они чисто символически. Поддержать внушительность семейки, да столовались с этого общака. Васька с Жекой умели достать чай или раскрутить дураков на сигареты, на продуктовую отоварку в ларьке.

В остальном эти два типа нелюдимые, угрюмые. Андрей, узнав у Савелия кто они такие, даже не думал ни о чем расспрашивать, чтобы в душу не лезть. Никто, собственно, не позволял себе держать себя с ними панибратски, даже санитары обходили стороной.

Андрюха Сыратето общительнее Шершавого. Он обратился к Новикову, держа в руках газетку «Криминальный экспресс», которую притащил санитар. В газете напечатаны объявления из женской колонии, желающих познакомиться зэчек. Сыратыто не знал, как красиво сочинить письмо, поэтому несмело подошел к Лапе.

Зэчка дала объявление, что ей осталось сидеть полгода. Возраст 25 лет. Хочет найти одинокую душу  своего круга.

— Да так просто и напиши о себе, как в автобиографии, — посоветовал Андрей.

— Да я как-то и не умею, — Сыратето пожал плечами. — Ты вроде башковитый, как чё писать…

— Ну, ладно, пиши,— согласился Новиков. — Сыратэто Андрей Выркивыч, 30 лет, ненец…

Тот скривился и замялся,  сконфужено кряхтя.

— Ну ладно…— Андрей сразу сообразил, поняв его смущение. — Давай напишем украинец. У тех тоже фамилии на букву О заканчиваются.

— Ну-у, тебе видней…— согласился тот, переминаясь с ноги на ногу.

«Лучше написать итальянец. У тех тоже фамилии Челентано, Карузо… Прикольней бы смотрелось, — усмехнулся про себя Новиков, но вида не подал.

На конверте для солидности написали обратный адрес: «Реабилитационный госпиталь Уральского военного округа «Ботники», третий травматологический корпус, Сыратэто А.В.

Письмо передали через трудотерапевта, минуя цензуру. Самое интересное, оно дошло до адресата и через месяц пришел ответ.

Зэчка писала:

«Здраствуй Котик. Я наверна тибя уже лублю. Толька вышла из ШИЗО. В нашем бараке стараста атряда полная сука, прашмандовка, вафлерша, …дараска… А я манашка па масти».

Далее следовало пол страницы матюков о вонючих коблах.

«Котик милый! — заканчивалось письмо. — Я буду тибя лубить. Толька ты вышли мине пасылку чаю. Чифиру заварить. Толька ни высылай зеленый чай. А пришли индийский крупналиставой или можна грузинский 36-й в брикетах…»

Андрюха, смотря, как больше и больше кривилось физиономия Сыратэто по мере чтения письма, невольно подумал: «Чем собственно зона отличается от дурдома? Можно было не шифроваться под госпиталь». Правая щека психопата задергалась в нервном тике. Новиков решил быстрее отойти.

 

***

В соседней палате лежит Юра Гондо. Кто он по национальности с такой фамилий, непонятно. Какой-то азиат. Ему сорок пять лет.

Жизнь дурки течет обычным чередом. Медсестра гремит инструментами, разбирая их и сортируя в процедурке. Дураки, накачанные нейролептиками, заторможено прохаживались по коридору, неподвижно глядя перед собой или разговаривая сами с собой. Небритый санитар в грязном, зеленом халате читает газету. В палате стойкий запах лекарств, мочи, горелого воздуха от кварцевой дезинфекции. За окнами низко проплыли серые тучи. Вокруг шатаются зомби. Перекошенные лица, пустые глаза, бессмысленный взор.

Юрик лежит в дурдоме всю «сознательную» жизнь, собственно другой жизни он не знал. На лице сильно раздвоенная верхняя губа. Из зубов остались только два гнилых клыка по бокам. Заячья губа здорово напоминает ласкового, игрушечного вампира.

В его тумбочке лежат две пары тапочек. В одних Юрик ходит по палате. Чтобы выйти в коридор, надевает другие. Самое любимое его занятие, наводить в палате уборку. Он старательно и прилежно вытирал полы. Половую тряпку, тщательно всполоснув и выжав, клал себе под подушку. Каждое утро, аккуратно, полчаса застилал постель. Занудно ворча, он раз по десять за день, вытирал тряпкой пыль с тумбочки и с подоконника около своей койки. Перед завтраком или обедом параноик обязательно мыл с мылом руки. Причем натирал их так основательно, что у него, на это, каждый раз уходило минут по двадцать.

Андрюха с Савелием прикололись, спрятав его мыло. Гондо целый день не притрагивался к пище.

Юрик очень любит смотреть телевизор. Когда вечером санитар разгоняет дураков по палатам, Юрка каждый раз крепко ругал Ельцина. Едва ли не со слезами на глазах, он сокрушался:

— Почему Брежнев ушел? — ныл Гондо. — При нем санитар разрешал смотреть телевизор ночью, а при Ельцине только до вечера.

— Юрик! — прикололся Лапа. — Так Ельцина давно нет. Три года Путин главный начальник.

???

Для Юрика это было новостью.

— Ну, а мне чё с того? Санитар все равно выключает телевизор, —  дурак возмущенно развел руками.

Андрей с Савелием громко расхохотались.

— Да-а, Юра… — счастливый ты человек, — качая головой, произнес Новиков. — Тебя бы женить. Вот жена была бы счастлива, —  засмеялся он. — И сам убираешься. Порядок любишь. Такой работящий мужик.

— Да пошли вы…— психанул Юрка. — Я никогда не женюсь. Вот что хотите делайте, а не буду жениться, — он капризно замотал головой.

Задумавшись, через пару минут промолвил:

— Вот я не понимаю…— произнес Юрка, деловито скрестив руки на груди. — Совсем не могу взять в толк, как ты меня собираешься женить, если я сам этого не хочу, — четко, с расстановкой выговорил он.

— Возьму, женю тебя, и никуда не денешься, — с «серьезной» миной на лице, прикололся Андрей, переглянувшись с Савелием.

— Не верю я. Хоть на что спорю, не женюсь, —  замотал головой параноик.

— А вот увидишь через два дня… — «издевательски» пообещал Лапа.

К вечеру он забыл про дурака и про разговор.

Через два дня, как обычно кособоко, по- бабьи вихляя широким задом, к койке подошел Гондо. По лицу видно, что он хочет спросить о чем-то, но не знает, как начать.

— Ну, объясни мне, — наконец решился он. — Как ты меня будешь женить, если я совсем не хочу, — гневно возмутился он, притопнув ногой.

Андрей не сразу и понял, о чем он. Когда наконец допер, надул щеки, задрав кверху глаза.

«Ё-мое! Как мне теперь отделаться от дурака?»

— Юрик… — вымолвил он. — Ты же не совсем дурак, ведь умный парень… — начал Лапа.

Гондо истерично взвизгнул:

— Сам ты умный! По горшкам дежурный, — закричал идиот. — Санитар, санитар… — начал звать дурак.

Подошел Иваныч.

— Что, Юра, случилось? — спросил он.

— Меня обзывают, — он начал визгливо жаловаться. — Он говорит, я умный, по горшкам дежурный, — запричитал Гондо, показывая на Андрюху.

Иваныч посмотрел на Новикова, молча развел руками.

— Хорошо, пойдем, Юрочка, никто тебя больше не будет обзывать, пойдем дорогой, — санитар смотря на Андрюху, покачал головой, от души угарая одними глазами.

 

***

Врач постоянно читает у дурдомовцев письма. Для чего он это делал? Читать письма можно только с письменного разрешения судьи. Но цензура почтовой корреспонденции в дурдоме в порядке вещей. В психушке законодательство пустой звук. Вроде как прикол, на большом щите, около кабинета Отрепьева, на стенке перечисленны права психических больных. «Вы можете, через своего адвоката обжаловать...» окончание предложения закрыто пожарным щитом.

Письма дуракам приносили в распечатанном конверте. И не важно, на принудке больной или нет. Андрею никто не писал, он не куда не слал. Ему по барабану.

Один раз он отправил письмо, потом пожалел.

Медсестра или санитары часто притаскивали газеты. Прочитав, оставляли их дуракам.

В областной газетке напечатан сканворд. Разыгрывались призы, среди тех, кто полностью разгадает его. Лапа за пару дней отгадал все слова и решил отправить вырезку в редакцию. Взяв у одного обеспеченного мудака конверт, он вложил вырезку газеты и написал в адрес редакции. Обратный адрес указал психбольницы. Запечатав конверт, отнес на пост медсестре. Как переполошилась медработница.

Иваныч приносит Андрюхе книжки. Днем в дурдоме их толком нельзя почитать. (дурдом-есть дурдом). За то после отбоя, Новиков предавался удовольствию от души. В корпусе, в кабинете врача что-то вроде библиотеки. Но кроме макулатурного дерьма, типа «политэкономии доисторического материализма» почитать нечего. Несколько полок занимают подшивки журнала «Трезвость и культура», начиная с 60-х годов.

Свет в палате на ночь не выключается, но яркость лампочки притупляли. При тускло-желтом свете читать тяжело, глаза быстро уставали и расплывались строчки.

Палата быстро погрузилась в полутемки. Накачанные снотворными дураки быстро ушли в сновидения. Минут через пять раздался громкий храп Савелия, иногда прерываемый глухим пердежом Колбина, испуганными вскриками во сне Метликина или тихими повизгиваниями Снегиря. Шершавый с Сыратето, оба уголовники со стажем, часто по ночам загоняют это забитое создание под койку, там любят его по очереди. С утра Толик ходит слегка враскорячку. В тайнике под тумбочкой он прячет банку вазелина.

Андрюха, надев пижаму, вышел в холл, держа в руках книжку. Осторожно, чтобы не греметь он придвинул стул к подоконнику и тихонько уселся, раскрыв книгу на загнутой странице.

За окном завис серп луны, иногда затеняемый плывущими в ночи облаками. Через открытую форточку врывалась ночная прохлада с запахом зимней хвои. Доносится далекий лай собак с деревни. Монотонно трещала стартером лампочка на потолке, поливая страницы неоновым светом. Тихонько попискивает радиоприемник на посту около санитара, в другом конце коридора.

В ту ночь дежурный врач по дурдому Отрепьев. Зачитавшись, Новиков не услышал, как хлопнула входная дверь корпуса. Лапа поднял глаза, когда врач стоял около него. Видно, что он раздражен.

— Санитар! — желчно рявкнул Отрепьев. — Почему больные шатаются по ночам?

Андрюха стоял, как провинившийся школьник, держа в руках книжку и переминаясь с ноги на ногу.

— Да голова болит, заснуть не могу, — пробубнил он первое, что пришло в голову, показательно начав массировать виски.

— Зайдите в мой в кабинет! — резко приказал психиатр, подошедшей, заспанной медсестре.

Лапа молча проводил их глазами. Тяжело вздохнув, он захлопнул книжку.

Вчера утром на летучке, Отрепьев сам, как провинившийся мальчишка, получал выговор от главного. Главврач, не стесняясь в выражениях, отсчитывал его перед остальными собравшимися врачами, медсестрами и санитарами больницы, за то, что утром, на два часа Отрепьев опоздал на дежурство.

Началось всё с того, что за ним в поселок не приехала служебная машина. Всех врачей по приказу администрации развозили на Волге. Остальной персонал приезжал на служебном автобусе. Рейсовые, междугородние автобусы в Ботники не заезжали. Они останавливались за пять километров на трассе, пролегавшей между Курганом и Тюменью. Уже оттуда, с автобусной остановки до психушки, приходилось пилить только  пешком.

Сначала Отрепьеву пришлось добираться в дурдом на попутках, а потом несколько верст шкандыбать на своих двоих. Теперь он раздраженно-мучительно размышлял, специально за ним не приехала в поселок машина или случайность?

По специальности Отрепьев анестезиолог. Два года назад его за систематические пьянки выгнали из Тюменской областной больницы. После чего, где-то в кабаке его подобрал Ибрагимов.

В поселке Отрепьеву дали комнату в общаге. За пару месяцев он переучился на врачебных курсах на нарколога и, теперь заведовал больничным отделением в психушке.

Вообще Ибрагимов любил подбирать врачей-неудачников, второстепенных медицинских специальностей, из сельских больниц или неучей выкинутых с городских медицинских заведений.

Такие медики слишком не совали свой нос куда не следует и не качали права. Но более двух лет он врачей не держал в больнице. За это время они адаптировались в дурдоме и начинали понимать, как он крутит бизнес и, принимались потихоньку заикаться о квартире, о доплате за вредность, тяжелых условиях работы, ненормированном трудовом графике. Главврач спешил с такими быстрее распрощаться. А механизм придирок, за долгие годы практики, был у него отработан до мелочей. Сживать со света сотрудников он очень хорошо умел.

Теперь раздраженный Отрепьев, наконец, поняв откуда дует ветер, не знал на ком сорвать зло. Как назло, ему под горячую руку, первым попался Андрей.

На утро, собиравшегося подметать дорожки Лапу, сестра пригласила в процедурку.

— Врач прописал тебе уколы от головы, ложись и снимай штаны, — нервно приказала она. — Сам виноват. Нечерта было жаловаться на боли в висках.

— А чё за уколы? — удивленно спросил Андрюха, подходя к колесной кушетке.

— Азалептин… — пробубнила сестра.

Дермантин на каталке напрочь разодран. Кушетка покрыта розовой, прорезиненной клеёнкой, испроссатой до такой степени, что видно, как пятно одного слоя мочи накладывается на другое, словно осенние листья в парке.

— Я лучше стоя... — Лапа оголил зад, повернувшись к сестре спиной.

— Учти, укол больной... — предупредила медичка.

— Ну азалептин, так азалептин, — согласился Новиков. — Он не знал, что это такое.

Самое «приятное» началось днем. Лопата, которой он раскидывал снег, начала весить не менее тонны. Яркий солнечный диск на небе мутно расплылся. Ноги стали мелко трястись и норовили подкосится. Всё тело вата. В руках слабость. Во рту пересохло. В глазах двоится. От каждого порыва ветра холодеет в душе. Он кое-как добрел до корпуса.

— Чего вы мне вкололи? — срывающимся голосом спросил Новиков у сестры.

Медичка, раскладывая таблетки по мензуркам, раздраженно хмыкнула:

— Сам жаловался на бессоницу. Что врач прописал, то и ставим.

— А нафига с утра от бессоницы? — скривился Андрей, тяжело дыша.

— Не я назначаю, — недовольно развела руками медсестра. Помолчав, добавила: — Скажи спасибо, на складе ревизия, а в корпусе аминазин закончился. Щадящие уколы тебе ставим, — отвернулась она.

У Сан Иваныча Лапа узнал, что азалептин, в принципе то же самое, что аминазин. Только слабее по степени переносимости.

Позже он сообразил, что причина, скорее- всего, письмо в редакцию.

 

***

Через неделю в корпусе поднялся переполох. С дурдома сбежали Метля и Карман.

Пациенты столпились около поста, возбужденно передавая друг другу новость. В глазах некоторых заметно играл азарт. Гроб агрессивно ходит от стены к стене, нервозно задрав над головой руки, шкаблит лысину. Руки чешутся. Он постанывает и скрипит зубами. В глазах злобно-припадочный блеск.

Лёха Карманов попал в психушку прямо с зоны. Спокойно отбывая срок колонии, он был любителем перекинуться в карты. Собственно, игровому везло, но как-то не в меру увлекся, и по крупному влетел. Чем дальше в лес, тем больше дров… Стараясь отыграться, долг взлетел до астрономических сумм. Возвратить деньги Лёха не сумел. Когда пришло время расплачиваться, он послал подальше блатных авторитетов. Собственно сам полез в бочку. Само собой, зоновский сходняк закинул грубияна к опущенным на парашный угол. Такого позора Лёха не вынес. Умом тронулся конкретно. Весь день пытался вздернуться, но никак не мог найти веревку. Вены вскрывать он не умел и побоялся. Пришла в голову мысль вылезти на запретку.

В колониях внешнее ограждение имеет два забора. Между ними расположена запретная полоса несколько метров шириной. На эту территорию зэк не может выйти, так как охранники с вышки, должны его непременно расстрелять, как за попытку к бегству.

Внутренняя ограда сплошной дырявый забор, обмотанный несколькими рядами колючей проволоки. «Обиженный» картёжник спокойно её перелез. На запретке полностью, до гола разделся и пятнадцать минут прохаживался между вышками. Снайпера сверху в него не стреляли. Даже наоборот, выйдя на открытую площадку вышки, спокойно курили и прикалывались над дураком. Вызванный патруль безопасности быстро упрятал его в штрафной изолятор. Далее последовала психиатрическая экспертиза и после пересмотра дела в суде, Лёша оказался в дурдоме.

Карман часто встает по ночам и бегает нагишом по коридору, тряся мудями. Иногда он забирается на подоконник, начиная дразниться на санитаров, показывая язык:

— Ты щегол, ты щегол… — Ты петух жареный с бородой… — Ы-гы-хы-хи !!!

Глухой щелчок санитарной дубинки о его башку заставил дурака замолчать.

Зимой на прогулке он полностью разделся и, с диким истеричным хохотом, расставив руки, как крылья побежал по территории. Оба санитара сразу рванули за ним. Минут десять толстые надзиратели бегали по сугробам за голым идиотом. Догнав, они отыгрались по полной программе. Огромные синяки, с черно-желтым отливом, не заживали на Лешиной спине почти месяц.

— Нахрена тебе это надо? — спросил Савелий. — То, что ты дурак, и так понятно…

— А мне радостно подогоняться, — восхищенно ответил идиот, склонив набок голову и приплясывая на одной ноге.

С утра трудотерапевт забрал Карманова с Метликиным на работу, за территорией дурдома. Нужно нарубить елового лапника для похорон умершей в соседней деревне бабки. Надзиратель вышел на работу пьяный. Доверив дуракам топор, сам ушел на проходную. Там, догнавшись самогонкой, уснул, забыв про идиотов и про топор.

Метлик с Карманом не преминули этим воспользоваться. Когда их хватились, время уже после обеда, да еще узнав, что дураки бежали с топором. Шухеру на весь дурдом. Санитары (по одному от каждого корпуса), пару охранников, взяв с собой пятерых «благонадежных» дураков, пустились в облаву. Благо на снегу хорошо видны следы беглецов.

За окном завывала вьюга. Ветер, врываясь сквозь щель перекошенной рамы, рассыпал снежинки по подоконнику. Раздраженная после разговора с Отрепьевым медсестра, орала в конце коридора на какого-то мудака. У крыльца с серьёзным видом толпятся санитары и мужской персонал больницы с административного корпуса.

До вечера в корпусе только и разговоров о побеге. Все дураки с нетерпением ждали, чем всё закончится. Многие, как цепные псы просились у врача поучаствовать в облаве (всё же разнообразие).

Вечером полузамерзших, избитых Метлю с Карманом приволокли в корпус. Беглецов сразу положили на месячные вязки под аминазин.

После ужина, когда дураки собрались у дежурки за сигаретами, санитар сообщил, что в порядке наказания и профилактики побегов, врач распорядился лишить весь корпус курева и прогулок на неделю.

 

Сказки пьяного леса, продолжение 14Продолжение здесь

 

 

 


Это интересно!

Николай Довгай

Горемыка, повесть

Михаил Черный

Месть Чернобыля, рассказ

Лидия Комар

Для ненародженої онучки, стихи на украинском языке


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования