Сергей Дресвянников

Сказки пьяного леса

повесть, продолжение 12

 

Сказки пьяного леса, продолжение 7


 

***

Утром в окно, заглядывало яркое февральское солнце. Андрей резко проснулся от крикливого шума. Из соседней палаты доносился громкий, отборный мат. Дураки всем скопом ринулись в дверь.

— Что случилось? — спросил Новиков у соседа по кровати.

— Метлю чуханить, — оживленно ответил дебил.

Лапа вышел в коридор, когда представление уже началось. Дураки дружно толпились около подсобной коморки. Некоторые в агрессивном раздражении сжимали кулаки, всем своим видом демонстрируя друг другу решительный настрой. Другие, в предвкушении изощренной расправы, «самым гнилым базаром падлили последнюю гниду», возбужденно брызгая слюнями. Больше всех старались перекричать друг друга самые зачуханные и затурканные создания . 

— Эту я выцепил мышь позорную! — самодовольно бахвалился Снегирь.

— Мочить надо чмошника, у своих крысит! — визжит кто- то из толпы.

— По понятиям хуже западла! — вторит чей-то картавый голос.

В углу коморки обречено стоит щуплый, маленький, курносый пацанёнек, и затравленным взглядом побитой собаки, смотрит на бушующую кодлу идиотов.

Саша Метликин каждую неделю, по ночам воровал зажигалки с карманов дураков в палате. По утрам их всегда находили в наволочке его подушки. За это, пацаненка зверски избивали и пинали, как сами дураки, так и санитары. Врач в наказание, едва не каждый месяц держал его, по-нескольку дней на вязках и долбил лошадиные дозы «воспитательных» уколов аминазина.

Зачем зажигалки ему нужны? Пацан не мог ответить. Он даже не курил. Ребенок неравнодушным образом реагировал на разноцветные, яркие игрушки, за которые принимал прозрачные, газовые зажигалки.

Метля съёжившись и втянув голову в плечи стоял в углу хозподсобки. Пацан плакал и весь дрожал. Женька подошел к нему и уселся рядом на табуретку.

— Уф! — как же ты надоел! — устало протянул он.

Санек вытер рукавом нос.

—  Да не трясись, не буду я тебя бить.

Метля всхлипнул.

—  Послушай! — ну зачем ты это делаешь? — с досадой спросил Жека. — Давай договоримся, никто тебя больше пальцем не тронет, но и ты пообещай, что к чужой зажигалке больше не притронешься, —  договорились? 

Саша одобрительно шмыгнув носом, часто закивал головой.

Яркий, белый снег за окнами подсобки искрится, слепит глаза. Ветра нет. Из кухни пахнет приятным. Возбужденные эмоции толпы кретинов приутихли. Слышен приглушенный, ворчливо-недовольный шепот. 

Лапа, смотря на этого пацаненка, вспомнил случай из своего детства.

Когда ему было лет семь или восемь, летом отдыхал в деревне. У бабки жил кот, которого Андрюха помнил, как самого себя. Кот был старый и облюбовал туалет в коляске дядькиного мотоцикла, стоявшего уже лет пять во дворе под навесом, пока дядя Миша отбывал не так далеко. Дядька возвратился с колонии и конечно предъявил на мото свои права. Запах пятилетнего, кошачьего «свинства» ему пришлось отмывать целую неделю. Перевел на это дело не один литр бензина, ацетона. Чем только не марафетил мотолюльку, пробовал даже дустом и дихлофосом. Но до конца, так и не смог выгнать стойкий, кошачий аромат.

Андрюха с бабкой догнали дядю Мишу уже у реки. Отобрав у сына мешок с котом внутри, старуха долго не могла угомониться.

— Все равно утоплю вонючее животное! — кричал вслед Мишка, — Еще раз увижу ссаньё в коляске! —  доносились его слова.

— Котик, милый, ну не обсыкай ты больше мотоцикл! — со слезами на глазах просил Ваську Андрюха, сидя за дровяным сараем и поглаживая кота детской рукой,— ведь, гад, убьет тебя. — Я построил тебе другой туалет, — шептал он на ухо деревенскому коту, стараясь подтолкнуть его в картонную коробку.

Кошак, утирая лапой морду, казалось кивал головой. Андрюша посчитал это кошачьим согласием. Пацан очень радовался тому, что быстро удалось уговорить котика. Тогда Андрей не понимал, что отучить дряхлого, выжевшего с ума, восьмилетнего кота, от многолетних, животных привычек, совершенно невозможно.

Утром он сжался под одеялом, услышав доносившийся со двора истошный дядькин мат. Ваську с тех пор он больше не видел.

Каждый раз после пропажи зажигалок, Метлика избивали, макали головой в унитаз, надевали на башку помойное ведро, защемляли пальцы дверью, прижигали руки сигаретами. Как только ни старались отучить от воровства. Каждый раз он давал клятвенные обещания и божился, но проходила неделя-другая, по новой, с утра под подушкой находили целый ворох зажигалок. Так длилось годами.  Мозг клептомана был не в силах противостоять соблазну.

Досматривать спектакль Андрюха не стал. Ему стало противно и разболелась голова. Уныло побрел в опустевшую палату. До сознания наконец отчетливо начало доходить, где он очутился.

«Как выбраться из  дурдома? — он не знал. Был в совершенной растерянности.

«Это ж надо так лохануться!» — досадно корил самого себя.

У двери в коридоре стоит босой идиот, и пустым взглядом смотрит в потолок, монотонно качая головой взад вперед. По подбородку обильно текут слюни. Не реагируя на Новикова, он подошел к обшарпаной стенке и, высунув длинный язык, начал слизывать известку. 

Лапа рассеяно вошел в палату. Она должна быть пустой, так как все обитатели побежали «чуханить крысу». Утреннее солнце ярко заливает помещение сквозь решетки на окнах.

Около его кровати вертелись двое «чупиздриков», по другому их назвать нельзя. Новиков настолько  погружен в размышления, что не сразу обратил на них внимание.

Один, с деловитым видом открыв тумбочку, шарился в Андрюхиных вещах. Новиков стал у двери и, скрестив руки, молча разглядывал открывшуюся картину.

Оба небольшого роста, но разрисованные наколками, как клоуны.

 «Может шныри уборку наводят, да мебель протирают?» — «Или очередные клептоманы, не равнодушные к чужому добру шуруют?» — невольно подумал Лапа. Он старался ни чему не удивляться.

Малорослые «шнурки», казалось, его совершенно в упор не замечают или не обращают никакого внимания. Андрей ни слова говоря, подошел и молча уселся на кровать, удивленно приподняв брови.

Первый, мельком взглянув на него, продолжал самым наглым образом разглядывать содержимое вытащенного с тумбочки пакета. Другой, повернувшись к Андрею, начал с бесцеремонным видом разглядывать его одежду. Взглянув на новые, цивильные тапочки, с разноцветной лейбой, которые Лапа привез из дома, он округлил глаза.

—  Шама! — ты в натуре, зенки разуй, — возбужденно пришел он в восторг. — Зацени шкеры у пассажира…

Второй, оторвавшись от пакета со шмотками, молча наклонился, и ни слова не говоря, начал стягивать с Новикова тапки.

Первый, глянув Андрюхе в лицо, резко растопырив пальцы перед его глазами, прошипел:

— Утухни, плесень!

От такой наглости Лапа на миг потерял дар речи, молча скривив губы в тупом недоумении.

— Э-е-й… — алэнь! — ти коци сваи будэш сам скидавай…  — да? — прошипел второй.

Своей мордой шкет напоминал хорька. Наглая, смуглая рожа, с хищным носом, и настороженно-цепким взглядом стервятника, явно не славянского происхождения. Это Андрей понял сразу.

— Ну, ты чё… — дятел! — не въезжаешь? — с показательным загибоном, снова дернулся первый на Новикова.

— Эй! вы что… черти! нюх потеряли ? — пробасил Новиков, скривив губы и автоматом переходя на их базар.

Он ладонью в грудь оттолкнул коротышку, того, что стоял перед им.

— Ти слэды за мэтлой…, — поднимаясь с пола, прошипел тот, которого звали Шамой.

— Ты на кого грабли распускаешь? — с типично уголовными ужимками, загнув пальцы, начал наступать на Андрюху первый шкет.

— Гроб! Клыент па ходю ни втыкаит? — возмущенно повысил голос Шама.

В интонации, явно слышится кавказский диалект. Он с грубым акцентом базарит по фене, со свойственным хачикам шипением. Выглядит комично.

Шибздик, которого Шама назвал Гробом, в это время поднял пакет с Андрюхиными шмотками. Отойдя в сторону, он засунул в него руку.

— У-ё-о! — вырвался с глотки возглас дикого восхищения. — Шама! — да оставь ты мутного дятла, — аж взвизгнул он, вытаскивая с пакета флакон одеколона.

Шама оторвался от Новикова и повернулся к Гробу.

— Ты прикинь, что закурковал задрот! — продолжил Гроб. — Отнесем Хешу флакушку! — лыбится он, обнажив щербатый рот. — Порадуем старика… 

Его наглая рожа светилась от удовольствия.

У Лапы от возмущения, автоматом сработала какая-то пружина. Он, слегка привстав, резким движением с локтя заехал Шаме в висок. Черножопый, перелетев через кровать, растянулся на полу, и дико завыл. Андрей повернулся в сторону Гроба. Но тот, быстро шмыгнув под койку, с необыкновенной резвостью прополз под тремя кроватями и выскочил в дверь. Одеколон он не бросил.

— Аль сюка! Чито надэляль! — заскулил на полу Шама. — Вай! Ти пакойнык…

Андрей в крайнем возбуждении, агрессивно подскочив к нему, резко остановился, раздумывая заехать хачику по роже с ноги или не стоит.

Шкет заполз под кровать, продолжая бубнить.

— Да ти знаишь, каво ударыль? Сюка! Хэш тиба сваимы зюбамы загризот… — с шипением бубнил он, вставляя нерусские слова.

— Закрой хавальник! — обезьяна черномазая… — заглянул под кровать Лапа.

В дверях уже собралась толпа зевак, расталкивая которую, в палату влетел санитар. Молча осмотрев помещение, он резко кивнул Андрею.

— Иди со мной…

Новиков мельком взглянув на притихшего Шаму, побрел за санитаром.

Зайдя за ним в дежурное помещение, стал у двери.

— Присаживайся на стул… — показал тот Андрюхе.

Сам присел за массивный стол и достал толстую тетрадь.

Серо-бурые стены санитарной комнаты с низким потолком, не отличавшиеся от палат чистотой, завешаны должностными инструкциями. На подоконнике стояла хрустальная пепельница с жирными бычками. Санитары иногда премировали дураков, разрешая в качестве поощрения сходить вытряхнуть в туалет содержимое пепельницы. Идиоты сразу вытряхивали окурки себе в карманы, как только выходили за дверь санитарной комнаты.

Яркое солнце переливалось на узорчатых стеклах. За окном, дрожа рамой, завывал зимний ветер. Мерзлые ветви березы с каждым порывом бились об оконную решетку на окне.

Лапа обратил внимание, что сегодняшний санитар без дубинки. Это седоватый мужик, уже в годах, но еще заметно крепкий. На его спокойном лице заметна усталость.

— Как тебя звать? — задал он первый вопрос.

Андрюха назвался.

— Ну и что там произошло? — спросил он, тяжело вздохнув.

Новиков, сидя на стуле размышлял: «Рассказывать санитару все мелочи стычки подробно или не стоит?» «Если буду докладывать администрации, чего доброго в стукачи запишут», — рассудительно прикинул он.

— Да ничего серьёзного, —  скривившись, мотнул головой Лапа. Пару раз пихнули друг друга и всё.

— Ты тут второй день, а уже руки распускаешь, — начал занудно корить санитар. — Хотя может ты и прав, — сделал он мимолетный вывод. Борзая шантропа совсем обнаглела, — тяжело вздохнул он.

— Извините! — поднял Андрюха глаза на санитара. — Я не знаю, как Вам обращаться?

— Называй Александром Ивановичем, — ответил тот.

— Сан Иваныч! — развел Новиков руками. Я приехал сюда на лечение, но что это за заведение, я до сих пор не могу врубиться, — возмущенно проговорил он.

—  А тебя за что закрыли? — спросил санитар.

Андрей вкратце поведал, как он оказался в дурке.

— Н-н-да-а! — дела… — почесал подбородок Иваныч, побарабанив пальцами по столу.

Несколько секунд помолчав, он вымолвил:

— В дурдом ты залетел… — в прямом и переносном смысле. Даже не в переносном, а что ни есть прямом. Дурдом он и есть дурдом! Режимная изоляция от остального мира… — добавил Александр Иванович.

Лапа молчит.

— Тут такого насмотришься, что тошно станет, — вдруг разошелся Иваныч. Умственно отсталых, параноиков, шизофреников, уголовников с отклонениями, бичей, наркоманов… — всех запихали в одну клетку и, назвали цирк лечебным учреждением. — Тут, парень, смотри в оба, — он задумчиво покачал головой, уныло глядя на зарешеченное окно. Дураки, как крысы в клетке, готовы сожрать один другого.

Андрюха хотел добавить от себя, но санитар кислой миной, махнул головой на дверь.

— Ладно, иди… — о происшествии не буду записывать в журнал, но если что, сразу обращайся, — закончил он, тут же добавил:

— Нас на смене только двое, да еще медсестра с санитаркой, а пациентов пятьдесят с лишним душ на двенадцать палат. — Где тут за всеми усмотришь?

Лапа вышел с дежурки. Около неё стояли Женька с Савелием, и еще пара парней с ними.

— Ну что? — озабочено спросил Жека, напряженно всматриваясь Новикову в лицо.

— Да всё нормально! — спокойно улыбнулся Андрюха. Санитар нормальный мужик. Мы с ним потрещали маленько, да отпустил меня.

— Да мы не за санитара спрашиваем, — вставил слово Савелий. — Иваныч мужик нормальный, это понятно, — махнул он рукой в сторону дежурки. Единственный, порядочный из вертухаев.

— Он раньше председателем в соседнем колхозе был, — дополнил Женька. — Колхозы приказали долго жить. Теперь за сто верст, на всю округу, нет никакой работы. Вот колхозники и устаиваются работать в дурдом. Тут неплохо платят, — закончил он.

— Все остальные санитары в корпусе, бывшие менты. В основном отставные прапора с окрестных колоний, — продолжил Савелий. Ну и сам понимаешь… — скривился он.

— Ладно, пошли в хату. Расскажешь, что у тебя с Хешем произошло, — кивнул Жека головой в сторону палаты.

— А кто такие «Гроб» и «Шама»? — сразу спросил Андрюха.

— Да-а! — кисло цмыкнул Савелий. Они раньше были, что-то навроде шнырей. Только пальцы гнули. Они в дурке еще раньше нас. Около двух лет торчат здесь. Откуда их привезли, я сам не знаю.

— Мишка Гробанько с нами одно время тусовался, после отошел потихоньку. Дурковатый он малость,— добавил Жека. — Дитя. Индиго, короче… Семья, школа, воспитатели, комиссия по несовершеннолетним, задрали уже лапки кверху. Детдомовца с девиантным поведением — бесполезно перевоспитывать  — клиент дурдома навеки. Потом он с Шамой скентовался. А этот «чурек» с Дагестана, еще год назад по-русски только материться умел, да пару слов по фене знал. Шамилем его зовут, Асхабов фамилия. Метр с кепкой, а наглый как…

— С ними никто собственно и не считался. Та-а-к… — скривившись махнул рукой Савелий. — Понтов больше, чем говна. Вроде не совсем дураки… — добавил он.

— Полгода назад, в дурдом со спеца привезли Якуба Сехниева. Узбек или таджик, — черт его знает? — продолжал Васька. — По- началу пошли слухи, он законник, от сходняка в дурдоме сховался… — черт его знает? Не проверишь ведь, — неопределенно пожал Савелий плечами.

Андрей усмехнулся: «Если в дурках лежат Наполеоны да Папы Римские, то воры в законе наверняка должны быть», — мимоходом промелькнуло у него.

Когда Хеш появился у нас, его сразу в крайнюю палату, для особого наблюдения положили,— продолжал Жека. Их ночью на решетку закрывают.

—  А спец че такое? —  спросил Лапа.

— У-у! — сразу в два голоса потянули парни. Это полная жопа… — поведал Савелий. Он аж глаза закатил. — В общем, тоже дурдом, но со спецрежимом. Туда закрывают мокрушников с тяжелыми статьям… Если суд признал невменяемыми… — Собственно, тюрьма закрытого типа. Психи сидят в камерах десятками лет. Их годами долбят галоперидолом, сульфазином, аминзином. Собственно, половина со спеца уже не выходят, там и подыхают. А те, что выживают, иногда переводят в обычные психушки, как наша.

— Типа выздоравливающих, — рассмеялся Женька.

— На спеце снайпера на вышках, — продолжал Савелий. — Если дурик сдернет, его сразу прихлопнут. В общем, институт Сербского, — едко гыкнул Васька.

— Чё за институт? — удивился Новиков. — На лбу прорисовалась широкая складка.

— Институт психиатрии в Москве, — пояснил Жека. — Главная тюрьма для дураков.

— У-у! — округлив глаза, с пониманием «вьехал» Андрюха. — Я оказывается, не в самое худшее место попал.

Парни рассмеялись, обнажив гнилозубые рты.

— Когда Хеш появился, он мне показался безобидным, вежливым старичком, — ехидно, сквозь смех, ляпнул Васька Савельев. Потом как- то незаметно начал сколачивать «кодлу». Шама с Гробом у него вроде, как на подхвате.

— Там еще одно создание есть, — перебил его Женька. — Они его сейчас Жак называют. Мы  раньше Жакмагулова, Шреком называли.

— Это знаешь? — когда весь ум в силу уходит… — начал Савелий, но взрыв хохота остальных, заглушил его слова.

— Это когда у Шрека ум был? — сквозь смех начал ехидничать Женька. — В общем гориллоподобный чурбан, с мозгами быка… Насколько здоровый, настолько тупой и агрессивный… — Чуть задень, морда кирпичем, бельма краской наливаются…

— Щас они тебе гадости будут делать, Хеш злопамятный… —  «успокоил» Васька.

— Что-то я, пацаны, врубиться не могу, — Андрей почесал затылок. — Кучка чурбанов собралась и мазу держат? А вы сами, как с Хешем уживаетесь? — ухмыльнулся он, разведя руками.

— Да-а…, — протянул Савелий. — Мы с ними, как-то не пересекались. Хеш сам по себе, мы сами по себе, — неопределенно, как- бы лениво вымолвил он.

— Тут видишь, дело в чем… — Жека начал издалека. — Хеш снюхался с главным санитаром больницы.

Он на секунду замолчал, что-то обдумывая.

— А бригадир  санитаров... —  татарский морда! — вдруг ругнулся Жека. — Он родной брат главврача. Творит, что захочет. Самый обычный беспредел, — хмыкнул он. — Камиль сам не дежурит… — ну, администратор, сам понимаешь… Этот черт нерусский, назначает кому из санитаров, в какую смену заступать на дежурство, в какой корпус… — и прочее, — пояснил он. — В дурдоме три корпуса. Один женский и два для мужиков. Но мы со вторым почти не пересекаемся. Там держат тубиков, наркош-спидоносов или других заразных, — скривился он.

Савелий дернулся, что-то добавить, но поперхнулся и закашлял. Андрюха и остальные повернулись к нему.

— А главврач, — начал Васька, прокашлявшись. — Он вообще не имеет медицинского  образования. — Врач тоже мне…— издевательски хмыкнул он. — Несколько лет назад, один дурак пырнул гвоздем в сердце прежнего главврача. Тот был психиатром, как говорят. Потом долгое время не могли назначить руководителя. Перепробовали трех И.О. В конце концов назначили Ибрагимова. Он был замом по строительству и хоз.части. Вообще мужик он деятельный. Собственно, он обустроил да обновил территорию дурдома. Но и для себя не забывает урвать.

Лапа молча слушал.

Тут полежишь, сам врубишься, что творят, — закончил Васька.

— В дурке сами наркологи бестолковые, — Жека сплюнул и гоготнул. — Один терапевт по специальности, другой анестезиолог какой-то. Быдло по жизни, а в психиатрию лезут. Тут с них маленький спрос, все дела за семью печатями. Гинеколога и зубного протезиста только не хватает. Каждой твари по паре.

— Хеш быстро въехал, под кого нужно «плясать». Он с подручными у главного, что-то вроде вспомогательной бригады. Когда нужно, не медицинским способом «прижать к ногтю», кого-нибудь с дураков, начинающих качать права. Да еще Сехниев глаза и уши Кали Исматуловича, — продолжал Женька. Главный не особенно доверяет медперсоналу. Вот Хеш тренированным ухом и подмечает, кто - что из персонала говорил или возмущался… — просветил он.

После обеда, на котором Лапа не видел ни Гроба ни Шаму он вышел в курилку. К нему тихонько подошел Гробанько и уже без блатных словечек шепнул:

— Слышь! Как там тебя? Когда покуришь, зайди в последнюю палату. С тобой переговорить хотят.

В этот раз он держался от Андрея на несколько почтительной дистанции. Передав приглашение, быстро срулил с курилки.

Женька с Савелием, сидевшие рядом, быстро переглянулись. Лапа перевел на них вопросительный взгляд. Женька, злобно бросив недокуренную сигарету, кивнул на дверь:

— Пошли в палату, там обсудим.

Кроме Женьки с Васькой к ним подсели еще трое парней. Двое уже знакомые, а третьего звали Мишкой.

На вид все парни с осмысленным взглядом, только у Мишки выражение глаз ко всему безразличное. Казалось, позови его с головой в колодец, он, не раздумывая прыгнет за тобой.

— По ходу запарка кончиться вязками под «галочкой», — хохотнул Васька, беспечно ковыряясь в носу.

— В общем, Андрюх! — идем все вместе, — принял Жека решение. — Мы в коридоре, возле их палаты постоим. Если буза завяжется — решаем уже на месте, — серьёзно добавил он.

Парни всей толпой направились в конец коридора. Санитаров не видно. Один неизвестно куда отлучился, а второй следил за парой дураков, чистивших снег на крыльце. Сестра закрылась в процедурке, а санитарка гремела в буфете посудой. Около крайней палаты шатался Шама. Когда он увидел «внушительноую делегацию», его глаза округлились в растерянном недоумении. Он резво шмыгнул в палату.

— Ну давай! — как договорились… — Женька протянул Новикову руку.

Андрюха не спеша зашел в палату и остолбенел. На самой козырной, по тюремным меркам койке, поджав по-турецки ноги, сидел вылитый профессор Плейшнер из фильма про Штирлица. Плюгавенький, щупло-сутулый старичек, в канцелярских очках с толстыми линзами. Одна дужка замотана синей изолентой. Из-под очков торчит вздернутый, острый носик. Голова Хеша несоразмерно большая, с проплешиной по середине. На висках, как у клоуна, торчали пучки редких волос. Тонкие губы злобно поджаты. На круглом, безвольном подбородке виднелся шрам. Повстречав такого на улице, можно смело  принять за затюканного бухгалтера с колхозного правления.

Но первое впечатление оказалось обманчивым.

Глядя в упор на Новикова, он молчал. Андрюхе стало немного не по себе. Сквозь толстые линзы в него пытливо уставились жесткие глаза с недоверчиво-подозрительным прищуром. Тяжелый, немигающий взгляд свинцовых зрачков, казалось, буравил насквозь. Пальцами руки Хеш медленно перебирал  деревянные чётки на шнурке.

— Присаживайся… — с ленивой медлительностью показал Хеш на койку против него. Голос тягучий, сиплый.

На соседней койке сидела горилла. На тупо-невозмутимом, скуластом лице аксакала, легко читался интеллект. Шрэк Жакмагулов напомнил Андрюхе «мудрого» Инчучуна, обдолбанного марихуаной, из фильма про индейцев.

С двух сторон Новикова обступили Шама и Гроб.

— Тебя как зовут? — спокойно спросил Хеш.

— Андрей…

— Чалдон! — хмыкнул Гроб. — Погоняло какое? — он показательно–смачно плюнул на пол около ноги Новикова.

— Лапой раньше называли, — Андрей внутренне напрягся, чуть отступив назад, стараясь не реагировать на оскорбление.

— Лапа !? — Хеш приподняв брови, презрительно смерил Новикова.

Он насмешливой ухмылкой взглянул на Шрэка.

— Ну, рассказывай… — наконец произнес Якуб с постной мордой.

Андрюха недоуменно склонил набок голову, удивленно приподняв брови.

— Ты по какой статье… — задал вопрос Сехниев, иронично скривив губы.

— Да я вообще-то на лечебную терапию сюда… — усмехнулся Лапа.

За дверью стояли  пацаны. Он не беспокоился.

— Хэш, я гаварыль тыбэ… — эта лэвый пасяжир, дятиль биспантовый, — подал голос Шама. — Андрюха сразу почувствовал, как у него со рта несет одеколоном.

Якуб зыркнул на него резким взглядом. Шама сразу замолчал. Медленно переведя взор на Андрея, Хеш прошипел:

— Ты не справедливо босоту зацепил, надо рассчитаться как-то…—  произнес он, показав глазами на Шаму.

— Может наоборот? — усмехнулся Новиков.

Хеш перевел глаза на Андрюхины наручные часы.

—  Котлы у тебя фартовые, — медленно кивнул он головой.

На Андрюхе часы «Ориент». С ними вообще целая история: Два года назад их подарили на день рождения. Часы цивильные, «натуральная фирма» и стоили не хило по тем временам. Они были какими-то заговоренными. Сколько раз он намеревался пропить часы, но либо не удавалось найти, кому загнать по дешевке, либо неожиданно, они вдруг терялись, именно тогда, когда не было денег на опохмел, а после внезапно  отыскивались дома, когда он трезвый. В общем, котлы для Новикова, стали чем-то символическим.

— Может еще, что? — съехидничал Лапа, смотря на Сехниева прищуренным взглядом.

Он увидел, как надулись желваки на скулах Хеша.

В проеме двери, молча показались Савелий с Мишкой. Якуб зыркнул на них резким взглядом, задумчиво посмотрев на Шрека. Хеш старался быть невозмутимым, но на лице читалась злобная досада.

— Иди, тебя ждут, — кивнул Сехниев в сторону двери, нервозно перебирая четки.

В коридоре Женька с Савелием громко хохотали, когда вместе с Андреем подходили к своей палате.

— Нормально разрулили… — начал прикалываться Савелий.

— Я думал, будет по-другому, — спокойно улыбался Женька. — Но Хеш запомнит. Так что… — не закончил он.  

На следующий день Андрей, с разрешения врача, перебазировался в их палату, поменявшись местами с одним слабоумным.

Утро началось спокойно. Когда вышли в столовую на завтрак, услышали звон разбитого стекла и дикий, гомерический хохот. Женька с Васькой переглянулись и мигом бросились в палату, Новиков за ними.

Возле окна, в луже крови, стоит психопат по прозвищу Хорек, держа в руках осколки стекла. Кровь фонтанчиком хлестала из глубоко порезанных запястий. Внутри раны четко белеют концы разорванных сухожилий и проглядывают трубки рассеченных сосудов. Красная лужа растекаясь по полу, уже сворачивалась по краям сгустками липко-бурой слизи. Хорек по-садистски улыбался  безумным взглядом.

В этот день санитаром дежурил Сашка (как его называли), хотя настоящее имя Сахнут. Прослужив до пенсии прапорщиком в одной из ближайших колоний, он не горел желанием возвращаться в Азербайджан. Остался в Сибири, устроившись в дурдом санитаром. Второй санитар ушел сопровождать дураков, выносивших на свалку помои. В палату забежала перепуганная медсестра и столбняком застыла у двери. Сахнут стоял около Хорька, и не по-русски матерился. Как оказать психу первую помощь он не знал, а стукнуть дубинкой по голове, вроде не тот случай.

Васька, зайдя сзади к Хорьку, обхватил его за локти. Андрюха с Женькой, ногами выбили из рук дурака осколки стекол. После чего повалили психа на пол.

Сестра с дико выпученными глазами оцепенела и не могла вымолвить слова.

— Несите жгуты, — крикнул Васька. — Он же кровью истечет.

Распахнув в испуге «шары», медсестра застыла в растерянности. Она работала в дурдоме только месяц, а еще полгода назад трудилась в соседнем колхозе дояркой. Колхоз развалился, и её направили на шестимесячные, сестринские курсы.

Васька поднялся, весь измазанный кровью. Пока Женька с Лапой держали Хорька, прижав к полу, он быстро побежал в процедурку. В квадратном, застекленном со всех сторон, медицинском шкафу лежали бинты, пузырьки, пинцеты, таблетки и прочее. Савелий локтем разбил стекло. Схватив резиновый жгут, побежал обратно в палату.

Когда, наконец, пришел дежурный врач, руки психопата пережаты жгутами и замотаны бинтами.

Вечером заступила новая смена санитаров. Они положили Савелия на вязки, за то, что разбил медицинский шкафчик первой помощи.  

Вязками называется наказание. Человека на несколько дней, накрепко привязывают к кровати за руки и ноги, прочными, тряпичными ремнями. За день неподвижного лежания, спина и тело затекают до боли. Некоторых держали на вязках неделями. Кормит привязанного санитарка с ложки, а в туалет, один из дежурных дураков подсовывает больничную утку. В течение срока вязок, медсестра вкалывает человеку аминазин, галоперидол и всякую психотропную гадость, которую прописал врач. В качестве особой меры — сульфазин.     

Андрей впервые увидел «лечебный процесс» во всей красе. От галоперидола Васька корчился в судорогах. Его голова скрутилась на бок, глаза выпучены. Видно, как его мучает одышка. Высунув язык, Савелий жадно хватал сухим ртом воздух. Бессвязно бормотал.

Уже после этого случая, Лапа насмотрелся, как «лечили» аминазином. Аминазин - мощный психотроп мгновенного действия, подавляющий попытки к агрессивному сопротивлению. Основное предназначение — вызвать скованность и конвульсию мышц, также подавить волю. Когда лекарство отходит, всё тело начинает ломить. Аминазин отупляет сознание. Человека кособочит. Он теряет вестибуляцию. Появляются неопределенное беспокойство, страх. Тело становиться ватным. Нос закладывает настолько, что человек начинает задыхаться. Раскоординированность движений.

Аминазин и галоперидол (галочка в простонародье) - психотропы, приводящие к искаженному восприятию реальности. Ухудшается память, снижается интеллект. Пару лет «лечения» — человек теряет интерес к окружающему миру.  Оскотинившись, он превращается в безвольное животное.

На следующий день Андрей разговорился с Женькой.

—  Это ты не видел, как сульфой под лопатки долбят, — усмехнулся тот. — Был тут один… — продолжил Жека, ковыряясь в носу. — Права постоянно качал. — Ну и доспорился с психиатром… — закончил он, медленно покачивая головой.  

Сульфазин, или «сера» — даже не психотроп, а высокотоксичный антибиотик. Психиатрам нужны его побочные эффекты. Вызывает сильную конвульсию мышц и болевой синдром. Подавляет агрессию, а с ней едва-ли не саму работу нервной системы. Температура повышается до сорока градусов. Попытки двигаться приводят к сильнейшей мышечной ломке, человека парализует от боли, руки и ноги отнимаются. Когда Сульфа начинает торкать — человек на сутки превращается в трясущийся кусок боли, а после отходняка — психическое истощение и отупение до безразличия. Несколько сеансов «терапии» в четыре точки и налицо необратимые разрушения головного мозга.

Со слов дураков, сульфазин эффективно практиковался в фашистских концлагерях. Черт его знает? У нас препарат якобы был запрещен. Наверное, с подачи диссидентов. Да и то в конце перестройки. Запретить запретили, но с оговоркой: «Сульфазин запрещено применять без согласия пациента». Подразумевается, что у самого пациента должны получить его согласие перед назначением препарата.

???

Дураку понятно, на «лажу» последний мазохист не клюнет. Всё дело техники. Если человек подписал согласие на лечебную госпитализацию в «центре психологической реабилитации», то «получай фашист гранату». Расписался — значит, дал согласие на «лечение». А чем «лечить», врач без тебя знает.

Через пять дней Ваську отпустили. Андрюху удивило его безразличие.

—  Да, что первый раз, что-ли? Я привык… — махнул Савелий рукой, судорожно притопывая на одном месте от сковывающего эффекта галоперидола. — После добавил: — Я последние годы бухал в основном одеколон, — после него отходняк с похмела. — Гала, в принципе тоже самое.

В конце недели ему из церкви прислали посылку конфет. Парни коллективно налегли на карамельки. Подошел идиот по фамилии Чебураха. У психопата вечно тряслись руки, и едва не каждую ночь начинается приступ эпилепсии. На щеке прилипший кусок каши, или сопля засохла?

—  Вася, а можно мне конфетку?

—  Пошел нахер отсюда! — прошипел Савелий, отмахнувшись, как от назойливой мухи.

— Ну, хоть самую маленькую, хоть половинку, — Чебураха состроил умиленно-заискивающие глаза.

— А ты сам, хоть раз кого-нибудь угостил? — спросил Жека.

—  Тебе каждый месяц приходят посылки, всегда в одну харю жрешь, — добавил Васька.

—  Да мне ничего не присылали, вы что? — Витек возмущенно округлил глаза.

Парни весело разгоготались.

—  Вот пришлют, я, конечно, вас угощу.

— На прошлой неделе, тебе грев в посылке подогнали, уже сожрал наверное? — со смехом спросил Васька.

—  Да никто мне никогда не присылал, —  обижено ответил тот.

Вечером Чебурахе из буфета, в котором хранились продуктовые посылки дураков, санитарка выдала большой, полиэтиленовый мешок с продуктами. Витя набил полные карманы конфет, печенья, халвы, мармелада. Усевшись на стул в углу палаты, уткнувшись мордой в стену, вжав голову в плечи, он, не оглядываясь, начал быстро поедать сладости. Набив полный рот, кинул через плечо затравленный взгляд. Ночью накрылся с головой одеялом. Четко слышалось монотонное чавканье. Андрею это показалось дикостью, он о таком только в анекдотах слышал.

К Чебурахе подошел Кучум и попросил печенья.

—  Пошел вон, попрошайка, своё нужно иметь, —  пробубнил Витек набитым ртом.

—  Ну, я же тебя недавно угощал, — плаксиво напомнил Кучум.

—  Не помню, чтобы ты меня угощал.

Чебураха готов на коленях стоять, выпрашивая конфету или кусок сахара. Когда его самого кто-нибудь просил поделиться, он всегда отвечал: «нужно своё иметь» — в этом и заключалась психическое заболевание. Своего никогда не отдаст, хоть убивай его. Через неделю у него заканчивались конфеты, Витя снова попрошайничал у всех подряд. Тоже самое  с сигаретами.

Вечером на улице установилась относительно теплая погода. Санитар вывел дураков на прогулку. Закатное солнце тушевало розовой кистью грязно-весенний снег. Больничных шапок в корпусе на всех дураков не хватало. Кто первым успел надеть, тот, значит, успел. Прохладный, мартовский воздух, колко студил лысый череп. Безразмерная, рваная фуфайка без пуговиц. Приходилось запахивать отвороты и кутаться. Подмерзший ледяной корочкой снег, приятно хрустел под калошами, натянутыми поверх валенок. Сама прогулка заключалась в том, что пациенты всей толпой стоят на пятачке около крыльца, или нарезают круги по площадке, как арестанты. Между мусорными урнами у входа, как всегда уселся Чебураха.

Савелий, Женька и Новиков толпились вокруг принесённого санитаром радиоприемника. Ведущий диктор радиостанции, «травил» между песнями анекдоты:

«Вчера папа пришел домой пьяный... — болтал радиодиктор, — Ватикан был в шоке...»

Парни дружно разразились смехом. Вдруг вскакивает Чебураха. Отломав свисавшую с козырька над крыльцом, здоровенную, ледяную сосульку, с диким криком он набросился на Женьку с Андрюхой.

— Вам так смешно, гады!

Вместе с санитаром его скрутили, уложили на снег.

—  Вы надо мной смеётесь! — думаете, я дурак? — истошно выкрикнул он. — А я не дурак, ясно вам!

Это происшествие впервые ошарашило Новикова.

— Вы думаете, если я один, не смогу постоять за себя ? Вены себе перегрызу! — орал идиот.

— Что произошло? — спросила выбежавшая медсестра.

—  Я вспомнил дедушку, у меня сигарета выпала со рта, а эти подлецы стали надо мной смеяться, — всхлипывал Чебураха.

— Да никто на него не обращал внимания, — дернул плечами Савелий.

—   Замолчи! —  истошно надрываясь, заорал Витек.

Его начало трясти перед припадком.

—  Я, думаете, не понимаю, что против меня задумали? Делаете вид, все в порядке? Со мной не пройдет, —  надрывался Чебураха, — У меня совсем нет друзей, вы все против меня.

Дурака скрутили санитары и положили на вязки. От полумесячной «терапии» галоперидолом, башка у него, вроде встала на место. Вечерами Витю стали отпускать к телевизору.

Показывали сериал "Улицы разбиных фонарей". На экране Дукалис общался с бандитами. Вдруг Чебураха вскочил и с криком, подняв над головой стул, начал прорываться к телевизору. Его на силу остановили, забрали стул и повалили на пол. После чего снова привязали к кровати. Витек плакал и кричал, что совсем стыд потеряли. Кино про него снимают.

—  Какое еще кино? — удивился санитар.

—  Да вот по телевизору.

—  Ну  а ты при чем здесь? — он округлил глаза. — Это про ментов кино.

— Ну, я же сам видел… — заорал Чебураха — Мордатый мужик в меня пальцем показывал.

—  Да не на тебя он показывал, угомонись.

—  Вы меня за дурака принимаете, да? — истерически закричал Витек.

Со рта начала брызгать пена.

—  Я ведь слышал, как он говорил: « —  из-под земли тебя достану», — всхлипывая добавил он.

К Чебурахе подсела медсестра:

—  Ну, и чего ты разошелся?

—  Они всегда с этого начинают...

—  Кто они, и что начинают?

—  Но сейчас меня не провести.

—  Да объясни ты толком.

—  Мой дед так говорил: «под землей тебя найду».

— И что из этого?

— Потом меня собаки искусали, —  заикаясь заскулил Витя.

Он резко бледнеет, рожу сводит судорога, пена со рта. Тело выгибается. В приступе эпилепсии, мелко дрыгает ногами.

 

***

Рассвет, солнечный зайчик дрожит на грязной побелке. Убогие зомби с воспаленными, заспанными глазами, медленно сползают с кроватей. Некоторые разговаривают сами с собой. Один ночью обгадился и вытаскивая руку из трусов, удивленно рассматривает пальцы в липком, желтом дерьме. Потом брезгливо вытирая ладонь о живот, в раскорячку плетется сообщить санитарке о своем недоразумении.

Андрюху конкретно ошарашил Женька. Утром проснулись, как обычно. Пока Жека одевался в пижаму, Лапа успел разглядеть, что вся грудь синяя от наколок. Но татуировки не такие, как у зеков, а нарисованы непонятные знаки зодиака или оккультные иероглифы. Прямо на солнечном сплетении красовалась пентаграмма, на плечах астрологические символы.

Андрей не стал приставать с расспросами, неудобно… Жека достал книжку. Новиков взглянул название. В руках тот держал Новый Завет. Потом он вытащил тетрадь с карандашом и, усевшись за тумбочку, начал переписывать библию в тетрадку.

—  Ты по-ходу грехи замаливаешь? — подойдя к нему, усмехнулся Андрей.

Женька поднял голову. Лапа невольно отшатнулся. Глаза безумные.

— Не богохульствуй…, — медленно произнес тот.

У соседней койки стоял Савелий. Молча строя Андрюхе гримасы, он показал пальцем на Женьку, после чего покрутил у виска. Махнув рукой на коридор, он направился к выходу с палаты. Новиков, недоумевая, последовал за ним.

— Ты это, слышь… — он с усмешкой повернулся к Адрюхе. — У Жени шиза клинит на богах, — ехидно хмыкнул Васька. — Ты его не задевай в такие моменты.

 Лапа удивленно поднял брови:

— Я думал, он нормальный… — Новиков развел руками.

— Я бы сказал, нормальный шизофреник, — издевательски выдал Савелий. — Он помешался на религии. Обычно в своем уме, но иногда по утрам гонит.

Андрюха ошарашено смотрел на Ваську. Савельев продолжал:

— У Жени житуха сложилась развеселая. Он в молодости играл в хоккей за Новосибирскую «Сибирь», мастер спорта, в загранку ездил. Потом попался на валютном кипише. После тюряги жизнь сломана. Через год снова залетел за поножовщину. А лет пять назад посадили за алименты на год, хотя своих детей лет пятнадцать уже, как не видел.

— А боги при чем? — хмыкнул Андрюха.

— А черт его знает? — скривился Васька. — Ты ему в тумбочку загляни… Там библия, Бхагават Гита, и Блавацкая с белым братством, и живая вера, и кришна, и Рерих с агни-йогой и какая-то языческая дурь и… —  короче, крышу сорвало у мужика.

Между отсидками, Женька не выползал с различных ЛТП. Там в конец спился. Считалось, лечебно-трудовые профилактории — больницы для синяков. На самом деле наоборот. Закрытые учреждения, как раз плодили алкоголизм в стране. За работу в профилактории, алканавтам платили какие-никакие деньги. Но потратить бабки на себя они не могли. ЛТП — принудительная изоляция. Сотрудники ЛТП имели хорошие деньги, продавая алкоголикам из-под полы спиртные напитки.

Васька почесал затылок.

— Потом он залез в какое-то общество анонимных алканавтов, а там по-ходу секта оказалась. Вот с тех пор…— он показал глазами вверх.

—  При чем тут анонимные алкоголики и секта, — Андрей недоуменно дернул плечами.

—  Да я сам в этом не шарю, — скривился Васька. — По мне лучше синяком по жизни торчать, чем… — скорчив мину, он мотнул в сторону палаты головой.

После Андрей узнал, что Женька в каких только не состоял сектах: Он и кришнаид, и свидетель Иеговы, и огнепоклонник шамбалы. Лапа слышал, что люди, доведенные до отчаяния житейскими неудачами, часто ударяются в оккультизм.

Через несколько дней, Женька сделал попытку проповедать Новикову свои бредни. В кружке на тумбочке стояла вода. Жека, показывая на неё, начал, как бы с далека.

— Это божье чудо… — многозначительно произнес он, округлив глаза и подняв вверх палец.

— У чуда формула есть химическая, — усмехнулся Лапа. Аш два О-о, называется, — добавил он, с издевкой смотря на Жеку.

Женька надулся;

— А вот не правильно это…

— А как правильно? — начал прикалываться Андрюха.

— Ниспосланная благодать… — задумчиво парировал тот.

— Короче, понятно с тобой, — заржал Андрей.

Женьке без разницы. Ему нужен слушатель.

Новиков поначалу, из уважения слушал его. С Женькиных слов он узнал, что все люди брахманы, так как человек выше богов в своей божественности. А есть еще полубоги.

— Значит, смело могу повесить собственный портрет на стену и молиться на него? — прикололся Лапа.

Женька резко зыркнул ошарашенными глазами.

— А ты откуда знаешь? — он увел взгляд, задумчиво уставившись в одну точку.

Андрею стало не по себе.

— Понятно, как ты здесь,— пробубнил он, стараясь отойти от шизофреника.

  —  Какие твои годы, — вдруг оживился Жека. — Со временем поймешь, что такое бог.

—  Ага! Вот побухаю с твое. Лет десяток еще. Тоже богом буду, — Лапа едко усмехнувшись, покрутил у виска.

Женька начал перечислять богов. У него Кришна и Рама, Христос, Илайхим, — еще с десяток различных богов.

—  А старик Бенамуки, который сидит на высокой горе? — подколол Андрюха. — Он где у тебя?

Женька тупо задумался.

— Илайхим, это кто? — Новиков приподнял брови, ехидно прищурив глаз.

— Татарский бог.

—  Так у них аллах. С чего какой-то илайхим? — Лапа дернул плечами.

—  Они темные люди, не правильно его называют.

—  Ты научи неразумных мусульман, как молиться, —  издевательски хмыкнул Новиков.

Поначалу он спорил с Женькой, но вскоре надоело. Шизофреника бесполезно переубеждать. Одержимый – он и есть одержимый.

— Слышь! Женя… Когда у тебя шиза перемыкает, поищи уши в другом месте. Меня не доставай дурью.

Заё… наступают у Жеки обычно по утрам. Проходят они внезапно, как начались. Из последней секты его выгнали. Духовные пастыри требовали, чтобы каждый прихожанин приносил «богу» десятую часть заработка. Женя бомжевал, и «богу» ничего не жаловал. За это его отлучили от церкви. Женька возмутился, начав доказывать, что в сутках двадцать четыре часа. Он ежедневно вспоминает бога два с половиной часа — это и есть господня десятина. У него даже нашлись сторонники среди прихожан. За такое вольнодумство, духовные одиторы секты, сами сдали его в психушку.

Андрей уже не разбирал, кто есть — кто. Поначалу, не считая умственно отсталых, многие пациенты кажутся вполне нормальными. У одних бессонница, у других ночные кошмары, кто-то с алкогольным глюками попал в психушку. Отклонения в мозгах, многих пациентов сразу не заметны. Лишь со временем он начал подмечать. Иногда становилось просто страшно.

Когда произносят слово маньяк — воображение рисует что-то здоровое, с садистско-тупой, самодовольной мордой. Ничего подобного. Сумашедший с маникакально-депресивным психозом, — что-то сутулое, маленькое, плюгавенькое, с трясущимися руками. Существо боится выйти с палаты в коридор даже на завтрак. Передвигается держась за стенку. Если кто-то проходит мимо, маньяк спиной вдавливается в стенку и дрожит. Стоит с ним заговорить или просто обратиться с вопросом, начинает трястись всем телом. Широко распахнутыми в испуге глазами, он смотрит на тебя, как на исчадие ада. Около своей кровати всегда ставит стулья, чтобы отгородиться от остального мира. Но тем оно и страшней ста тысяч тупорылых «гоблинов», что совершенно непредсказуемо.

Мишка воевал спецназовцем в Чечне. С его слов, попал в дурку после контузии. Может, правда воевал? Как большинство солдат, вернувшихся с Кавказа, лечили его от наркомании. Самое несуразное в том, что своим лицом Мишаня, до неприличия похож на голубое пугало эстрады — Бориса Моисеева. Особенно, когда с задумчивой ухмылкой Джоконды, тихо улыбается сам с собой. Увязать службу в армейском спецназе, с внешним обликом Мишани затруднительно.

Его койка стоит сразу за Андрюхиной. Днем он отсыпался. Только наступала полночь, вставал и, аккуратно разложив на полу простынь, слюнявил пальцы и усердно-старательно разглаживал каждую складочку. Так до самого утра.

— Не могу уснуть на мятом белье, — начал искренне сокрушаться Мишка.

Андрюха прикололся:

— Мишань! Ты по ходу косишь? Может харэ? А то перестараешься… — Он никак не мог врубиться, как днем нормальный парень, а с наступлением ночи его «запрягают демоны». Сколько можно прикидываться? Ну, одну ночь, другую… — не каждую же подряд, — мысленно пожал Новиков плечами.

 

Сказки пьяного леса, продолжение 12

Продолжение здесь

 

 

 


Это интересно!

Николай Довгай

Футбольный репортаж

Игорь Краснов

Два солдата, рассказ

Леонид Марченко

Озеро детства, стихи


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования