Вита Пшеничная

По перрону метров тридцать, или Так просто...

очерк


 

В одном из недавних писем к своему старшему другу я написала следующее: «Странные мысли иногда мне не дают покоя: как-то убывает возможностей быть  Человеком. Счастливым человеком. Светящимся. Свет другим дарящим. А ведь это так просто, казалось бы. Так просто, а вот что-то иногда совсем никак...».

Уж и письмо то отправила, и другие следом, а осадок остался. И непокой. И словно в поддержку им, а мне в укор память то один эпизод из прошлого, то другой, как козырную карту вытаскивала, а мне  крыть было нечем, но всё равно противилась, не находя в себе ни малейшего желания согласиться с её правотой. Чем бы этот молчаливый спор закончился, не знаю, если бы не неожиданное воспоминание об одной встрече. Она - тоже давняя и почти забытая мною – заставила меня сперва  усомниться в моих словах, а потом и вовсе устыдиться их.

 

***

Я осторожно шла, еле подладившись под неуверенную, медленную поступь женщины, которую только что едва не сбила с ног, а теперь поддерживала под руку. За несколько минут, пройденных нами рядом,  случайная попутчица  успела объяснить, что и круп накупила удачно и дешевле, чем в центре, и справилась быстро, да вот беда - до остановки не смогла дойти самостоятельно: мышцы ног и рук сковало – шагу не ступить, лоб и спина взмокли от напряжения – так ведь кто видит? Конечно, потом отпустит, всегда отпускает, но не стоять же истуканом посреди дороги, вызывая недоуменные взгляды?..

Рассеянно кивая головой, я почти не вслушивалась в суть того, что мне говорят. Гораздо больше меня беспокоило другое: с какой стати, зачем посторонний человек рассказывает первому встречному, то есть мне, про какие-то свои проблемы, заботы?.. Мы ж не в поезде за стаканом чая, в конце-то концов?..  Это там исповедуйся на здоровье, никто слова поперёк не скажет…

Я и сейчас, пробуя описать те свои чувства, очень ясно помню своё внутреннее раздражение: «Поговорить что ли больше не с кем?..» Мы благополучно перешли дорогу, но у скамьи, приставленной к боку газетного киоска, Даша, как представилась  женщина,  остановилась и попросила:

- Давайте присядем. Побудьте со мною, пожалуйста, еще, я вижу, что Вы хороший человек, Вы поймёте (ну, скажите, кому из нас не хочется быть хорошим человеком?) Вы, наверно, думаете, вот навязалась на мою голову… Мне и правда, не с кем поговорить. (При этих словах я вздрогнула – настолько точно истолковал моё молчание совершенно незнакомый человек). Читаю-то помногу с трёх с половиной лет – счастье для таких несчастных, как я, спасибо родителям. Какие радости у больного ребенка? Это раньше можно было ездить по санаториям, там тоже такие же дети: эпилептики, дэцэпэшники… Там мы все были на равных со своими бедами. Но тоже хватало – и слёз, и обид, и непонимания. А здесь…всё иначе, всё не так. Толком ни с кем не поговоришь. А попытаешься, в глазах – жалость. Какое там общение!..

Даша разволновалась и потому, наверное, говорила медленно, слова с трудом подчинялись ей, порой соскальзывая с языка в невнятности или застревая на труднопроизносимом слоге:

-  Как ни думала, всё равно обидно, ведь мы – здоровые, здоровее многих. А держат     нас чуть ли не за дурачков. Разве моя вина, что пьяная акушерка не подоспела и мамочка моя выкинула меня на пол! Разве я виновата?! Да что уж теперь!.. –  махнула рукой Даша. - Одна радость, Боженьке спасибо, Коля, муж мой. Он хороший, но молчун, все в себе носит,  друзей близких у нас нет, не нажили, деток Бог не дал... А!.. – Даша глубоко вздохнула, махнула свободной рукой и замолчала, отвернувшись. «Как выдохлась…» – мелькнула у меня мысль. Пока она говорила, я так и не проронила ни звука, сидела, крепко-крепко зажав ладони коленями, словно от холода. Мне было неловко. А, может, стыдно, не знаю. Даша же, помолчав, продолжила…

…Когда-то, будучи совсем ребенком, она истово и искренне верила в   придуманную ею самой историю о том, что если люди разнятся внешне - лицом, фигурой, ростом, то с какой стати у них на всех должна быть одна-единственная походка? Ведь так не бывает? А значит, никому не должно быть дела до того, как ходят другие. Это маленькое, но важное открытие детский разум с готовностью принял. Правда, почему-то, когда люди слишком пристально смотрели Даше вслед (она всегда безошибочно, с любого расстояния распознавала такие посторонние посылы), или хуже того прямо на ноги,  на  то,   к а к   она идет, - сердце ее не могло продолжать стучать ровно, сбивался шаг и умишко тщетно искал хоть какого-нибудь объяснения. Но проходило время,  все забывалось, а потом повторялось снова. Наверное, уже до конца  дней Даша будет продолжать "спотыкаться" о  любопытствующие взгляды, вероятно, не совсем воспитанных людей, которым никто не объяснял, что вот так, в упор, без всякого стеснения смотреть на физические недостатки другого человека нельзя. «Негоже это...» - как говорила мама. Иногда Даша шокировала какого-нибудь нового знакомого (или прежнего, давнего?) неожиданным потоком словесной грубости только за то, что его угораздило подойти внезапно, со спины. Она просто боялась, когда так происходило, все время казалось, что  вот-вот послышится противный смешок, – видимо, в   Детстве что-то случилось что-то похожее  и Память, стерев подробности, навсегда  оставила это ожидание быть осмеянной только за то, что  Даша – другая.  Сейчас Даша замужем. Своего Николая она встретила случайно – друг за другом стояли в длиннющей очереди за мукой (тогда, в начале девяностых часть продуктов выдавали по талонам). Николай – тоже инвалид  детства. Вместе оказалось не так страшно  жить…

-  А где сейчас Ваш Николай? Почему Вы одна… здесь? – спросила я. Даша пожала плечами.

- В последнее время мы редко выбираемся на улицу вдвоем. Как перемена погоды – так Колю с ног валит. Выпивать стал… На коляску денег нет, стоим в очереди, ждем… А раньше часто гуляли. Все наши местные церковенки обошли… Особенно вдоль Псковы. Знаете, перед мостом по левую сторону к Дмитровской церкви тропинки? – Я кивнула. – В весну берег часто подтапливался, поэтому мы где-то с середины лета там бывали. На другой стороне частные дома: шумно, грязно, пьяные компании попадались – мы туда ходить перестали.

- А школа? Вы ведь учились в школе? – вдруг спросила я и тут же внутренне чертыхнулась:  совсем не хотелось обидеть Дашу неуместным любопытством.

- Школа? Школа… - Даша вздохнула и улыбнулась. – «Мой вечный бой…» - иначе не скажешь. Первые два класса я закончила в Ачинске, там жили мои родители после распределения в институтах, там родилась я. Мне повезло с первой учительницей, повезло, как никому. Я и не сомневалась в своей нормальности, у меня были друзья и в классе, и во дворе. Все плохое началось здесь. – Даша помолчала. – Если можно так сказать – моё детство осталось там…

- ?..

- В здешней школе меня невзлюбили сразу. Директор мечтал отправить меня во вторую вспомогательную, и ведь отправил бы, если б не мама. Она настояла на том, чтобы меня оставили. Но друзей у меня там не было, все восемь лет я воевала за себя, как могла, только не понимала этого. Что может понимать ребенок, когда над ним постоянно смеются? Я настолько привыкла к такому отношению со стороны, что по окончании школы не знала, что делать дальше, как жить. Я была готова в любом человеке увидеть врага, но оказалось, что вокруг много добрых людей. Знаете, чего я боялась больше всего? Своей нелюбви. К этому городу, к этим людям, к этой земле. Того, что здесь я не приживусь… А вот живу, до сих пор. У меня  есть друзья, знакомые. Правда, немного. Некоторые даже не знают, что для меня они – самые-самые близкие. Они просто есть и все. Иногда я встречаю их на улице, и так светло становится на душе. Так тоже бывает, Вы поймете… потом. Вы так молоды… – Даша чуть улыбнулась и отвернулась.  –  Ачинск мой так странно снится, так редко, но всякий раз меня накрывает волна тоски по нему. Не грусти, не сожаления, а тоски… Как подумаю, что, может, никогда в нем больше не побываю… Или это тоска по детству?… - Даша внимательно посмотрела на меня.  - Совсем я Вас заговорила, да? Простите меня. Это такая редкость, когда тебя слушают и не жалеют, спасибо. Мне пора. – Женщина решительно встала со скамьи, как бы намеренно лишая меня шанса остановить её. Я поднялась следом:

-  Можно мне проводить Вас? – Даша не ответила, лишь отступила шаг назад. Мы  едва успели поравняться с остановкой, как подошел нужный ей автобус.

- Ну, надо же, как быстро, я обычно долго жду, - растерянно произнесла она, неуклюже  хватаясь за поручень. Я поддержала её за локоть, отдала сетку и успела произнести "всего доброго..." - жёлтые, покорёженные дверцы видавшего виды «Икаруса» сомкнулись, в громком  хлопке проглотив ответную фразу.

Автобус  скрылся за поворотом, на остановку подходили другие маршруты, мимо меня хаотично мельтешили лица,  разноцветье курток, сумок, голоса, фразы…   «И не встретимся больше, наверное, - с грустью подумалось вдруг. - И впрямь как в поезде: было, не было - не поймешь, а поймешь – не поверишь. И на то, чтоб в себя прийти – по перрону метров тридцать (или  сколько там?), нырнёшь в толпу -  здравствуй, мир, это снова я! – и затеряешься в ней».

Я ещё немного потопталась на месте, стряхивая лёгкое оцепенение, и повернула обратно, зачем-то в точности повторяя только что пройденный  с Дашей путь. Никак не оставляло ощущение, что я только что сошла на перрон, и впереди те самые тридцать (или сколько там?) метров…

Только вот «нырять в толпу» отчаянно не хотелось.

Мы действительно больше не встретились. А тогда, по прошествии нескольких дней, я внезапно вспомнила, что давно знаю и Дашу, и её мужа,  Николая. Они жили (да живы ли сейчас?) в соседнем – тоже отстроенном в хрущёвские времена - доме, на первом этаже. Часто, вечерами выгуливая собаку, я проходила мимо окон их квартиры, из которых доносился грубый, вечно кого-то ругающий голос немощного, хмельного хозяина. Иногда, завидев их на улице, я кивком головы здоровалась и, отойдя на расстояние, оглядывалась и смотрела вслед женщине, идущей рядом со старой, скрипящей на все лады инвалидной коляской, в которой сидел её муж. Я никогда не видела его улыбающимся и счастливым…

 

*** 

Почему это вспомнилось?.. Не знаю. Как не знаю, зачем было угодно судьбе спустя годы и годы столкнуть меня и Дашу ещё раз на короткое время. Впрочем, может, только затем, чтобы вот как сейчас, в какую-нибудь горькую, долгую минуту душевной хвори поддержать, не дать отчаянию ни воли, ни пристанища, ни силы. Чтобы запомнилось - теперь уже навсегда, - что в этой  жизни, что бы нам там не казалось, какое бы лихо не пыталось нас подкосить - не убывает (и не убудет) возможностей  быть  Человеком. Счастливым человеком. Светящимся. Свет другим дарящим. Ведь это так просто. Так просто…

 


Это интересно!

Николай Довгай

Утраченный свет, повесть

Виктор Кузнецов

Из песни слово выкидывали, эссе

Николай Ганебных

Стихи стареют. Увядает плоть, стихи


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования