Николай Довгай

Горемыка

Окончание

 

Горемыка, повесть, окончание


 

8

После ухода мужа, Ольга Николаевна принялась сопоставлять все имеющиеся в ее распоряжении факты и отматывать, если можно так сказать, ленту своей жизни назад, в те минувшие дни, когда она еще была девушкой с осиной талией и доверчивыми, как у ребенка, глазами.

В своего супруга Ольга Николаевна втюрилась еще молоденькой студенткой технологического института – впрочем, как и большинство девчонок их курса, в той или иной степени тайно влюбленных в милашку Перепелкина. Стройный, хорошего роста, всегда ухоженный и одетый с иголочки, с мягкой повадкой и певучим бархатистым баритоном, он был, в свои двадцать шесть с хвостиком просто неотразим. 

Никто не умел носить костюмы с таким изяществом, выслушивать своего собеседника столь внимательно, быть таким вежливым, тактичным и остроумным, как Геннадий Борисович Перепелкин. Свежее, гладко выбритое лицо его всегда было добрым, открытым, покойным, а приветливые серые глаза излучали ясный манящий свет. И, что удивительнее всего, ведь он и пальцем не шевелил для того, чтобы нравиться девушкам – все это выходило у него как-то само собой, без всяких усилий с его стороны.

Для Ольги Николаевны и по сей день оставалось загадкой за семью печатями, как это сам Перепелкин из всех своих студенток выделил ее (хотя, конечно, было за что и выделять!) и те дни его первых робких ухаживаний, первых застенчивых поцелуев она хранила в своем сердце как самую заветную драгоценность. 

Медовый месяц пролетел у них, словно единый миг и… ничего не менялось! Семейная жизнь четы Перепелкиных протекала самым счастливейшим образом. Супруги жили в частном секторе, в родительском доме Перепелкина, подаренном сыну, то бишь ее мужу, были внимательны и добры друг к другу – и минуты не проходило, чтобы они как-нибудь не перекинулись ласковым словцом или каким-либо иным способом не обнаружили свои нежные чувства. Ольга Николаевна, кажется, была готова с мужа пылинки сдувать. И, если бы это только было возможно, она бы, наверное, повесила бы в доме икону с изображением своего супруга.

Да и было, было за что: муж не пил, не курил, не шатался невесть где по вечерам и, когда не было никакого особого дела, сидел себе тихо-смирно в своем закутке, в своем любимом кресле, и читал – и, причем, читал только самую отборную литературу: Диккенса, Достоевского, Вальтера Скотта или Бальзака.

И такой он был из себя весь ухоженный, такой покладистый, такой ласковый – одним словом, такой домашний, что иной раз ей хотелось даже бантик ему повязать, как какому-нибудь котику. В такие минуты Ольга Николаевна ласково гладила мужа по челке или почесывала его за ушком и приговаривала с довольной улыбочкой: «Мур-мур! Домашний, домашний наш котик-мурзик!»

И эта идиллия, как казалось ей, будет длиться вечно, и никакая тень не сможет омрачить волшебного света их любви. Но – все течет, все меняется. Первые симптомы ни то, чтобы охлаждения, но как бы некоторого отстранения Ольга Николаевна почувствовала вскоре после родов.

Во-первых, зажегся еще один дивный свет: родилась их дочь, Оксана, которую родители очень любили, и которая требовала к себе постоянного внимания и постоянных забот. И теперь, несмотря даже на то, что дочь наполняла их жизнь новым смыслом и новыми звонкими красками, ее Котик-мурзик иной раз и хмурился на то, что от жены ему достается уже меньше внимания и ласк. И, во-вторых – что куда страшнее! – после родов Ольга Николаевна стала утрачивать свою былую красоту.

На ее лице, дотоле свежем и светлом, как сметана, начал проступать местами как бы некий шоколадный налет, в особенности на подбородке и лбу; пышные каштановые волосы слегка поредели и, что самое неприятное, она стала полнеть!

С этой напастью Ольга Николаевна боролась, как только могла: она носила тугие пояса, втягивала живот, делала гимнастические упражнения, сидела на суровых диетах, но добиться прежних параметров своей фигуры ей так и не удавалось. Дело осложнялось еще и тем, что Ольга Николаевна с детских лет росла сладкоежкой, а после родов эта наклонность в ней почему-то еще и возросла. Впрочем, сидя в декрете, она еще так-сяк боролась с искушениями съесть лишний кусочек торта или пирожного, но едва лишь вышла на работу, как все ее героические усилия пошли прахом. 

В самом деле: в их секторе, состоящем преимущественно из молодых женщин, начинали жевать и гонять чаи-кофеи едва ли не с самого утра. В дело шло все: сдобные булочки, тортики, крендельки, шоколадки, конфетки… Этот процесс жевания и распивания, приблизительно с полуторачасовыми интервалами, тянулся до конца рабочего дня. (А в особых случаях лукулловы пиры устраивались и после работы). Устоять напору коллектива было решительно невозможно, причем ели в основном как раз все то, от чего женская талия плавно обращается в некое подобие бочки. И когда Котик-мурзик как-то раз в шутку заметил ей, что ее живот скоро придется скреплять обручами…

Словом, симптомы были неутешительными, и Ольга Николаевна со страхом предчувствовала, что плывет куда-то вниз по течению, но… продолжала наседать на шоколадки и сдобу.

Дело усугублялось еще и тем, что во время всех этих поеданий и распиваний женщины не молчали.

В особенности не молчала Зоя Ефимовна Четвероногова.

Эта довольно экстравагантная, дважды разведенная дама, известная также как Зойка-феминистка, щеголяла в ободранных джинсах, высоких сапогах со шпорами на длинных каблуках, подбитых цокающими, словно у кобылы, подковами, носила какие-то немыслимо авангардные блузки и жакеты, судила обо всем очень резко, категорично и превосходно знала все местные сплетни – словом, видела в землю на целый километр. Несмотря на то, что Зоя Ефимовна уминала за обе щеки ничуть не меньше остальных, фигура у нее оставалась худосочной, лицо было острым, желчным и почти всегда чем-нибудь недовольным. Очень хорошо ее можно было бы представить себе в образе дрессировщицы тигров, с хлыстом в руке, в особенности, когда она, в качестве своего жизненного кредо, провозглашала: «Я – садистка феминистка!»

Людей эта «продвинутая» дама разделяла на два сорта: умных, высоко-духовных и обаятельных женщин, и – на мужчин. К последним она относилась как к некой низшей форме жизни на планете Земля, выделяя их в особый биологический класс.

– Все мужики – козлы! – объявлялось на иных женских сходках какой-нибудь «прогрессивной высоко-духовной» особой под одобрительное хихиканье подруг.

Зоя Ефимовна решительно рассекала воздух ладонью, держа на отлете булочку с джемом:

– Козлы членистоногие!

При этом она многозначительно косилась на Ольгу Николаевну, желая вызвать ее на дебаты, поскольку все остальные были уже давно на ее стороне, и ей оставалось обработать лишь эту глупую подушку.

– Ведь мужики – они, по-твоему, чем думают, а? – проповедовала феминистка. – Головой? Нет! У них мозги, знаешь, где спрятаны? Вот-вот! Именно там… в том самом месте и спрятаны! Куда их член поведет – туда и ноги бегут! – и, приподняв чашечку кофе, презрительно фыркала: – Членистоногие!

Осведомленность этой дамы со шпорами поражала всякое воображение; вся подноготная в радиусе ста километров была у нее как на ладони, так что по сектору даже гуляли слухи, будто бы она пьет сорочьи яйца – иначе объяснить феномен ее всеведения не мог никто.

В самом деле: откуда, спрашивается, могла узнать Садистка-феминистка прошлым летом, что муж Ольги Николаевны уехал отдыхать в Железный порт? Сорока на хвосте принесла? Ведь Ольга Николаевна никому об этом и словечка не проронила! А между тем уже на второй день после его отъезда Зойка-феминистка заявила ей с косой усмешкой:

– Напрасно ты своего головастика на море одного отпустила. Гляди, найдет там себе молодую, с длинными ногами…

Ольга Николаевна в тот раз в долгу не осталась и заявила этой вяленой вобле со шпорами, что не стоит, де, мерить всех по себе – не у всех же, мол, мужья членистоногие. Феминистка взглянула на нее, как на полоумную и свысока изломила губы в ядовитой улыбке: «Ну, ну…»

А через пять дней эта бдительная Мата Хари (еще одно прозвище Зои Ефимовны) донесла Ольге Николаевне, что ее муж крутит на море роман с некой Аленой Кошкиной. Ольга Николаевна не поверила ей; Зоя Ефимовна гадко усмехнулась и через некоторое время предъявила компромат: фотографию, на которой ее муж стоял в обнимку с какой-то рыжеволосой длинноногой девкой в бесстыдном купальнике.

Вскоре после этих неприятных известий Котик-мурзик вернулся с моря домой – загорелый, веселый, полный энергии и сил. Ольга Николаевна встретила его довольно прохладно.

– В чем дело, Оля? Что случилось? – удивленно допытывался Геннадий Борисович. – Ты что, мне не рада?

Жена, поджав губы, хмуро отмалчивалась. А потом в их доме раздалась телефонная трель звонка, и Ольга Николаевна сняла трубку. Игривый женский голосок попросил к телефону "Гену."

– А кто его спрашивает? – осведомилась Ольга Николаевна.

– Одна знакомая.

– Как вас зовут?

– А что?

– Представьтесь, пожалуйста. Как Ваше имя?

– Ладно,– после некоторого раздумья произнес голос. – Я потом перезвоню.

И, действительно, потом было еще три звонка, и каждый раз Ольга Николаевна успевала поднять трубку раньше мужа.

– Алло? Кто это? Говорите, я слушаю Вас!

Наконец нервы у Ольги Николаевны сдали. Держа руку за спиной, она подступила к мужу, читавшему в кресле Королеву Марго, и спросила его ироническим тоном:

– Ну, и как там на море? Хорошо отдохнул?

– Да. Неплохо, – сказал муж. – А что?

– Поразвлекался на славу!

– Что ты имеешь в виду, Оля?

– А вот что!

Ольга Николаевна, высвободив руку из-за спины, гневно швырнула ему фотоснимок.

– Что это? – спросил Геннадий Борисович, поднимая снимок с пола, и лицо его вдруг поскучнело. – Где ты это взяла?

– Неважно! – вскричала Ольга Николаевна. – Хочешь идти к этой драной кошке – иди! Я тебя не неволю! Но передай ей там, чтобы она прекратила названивать, иначе я ей хвост оторву!

– Оля, упокойся, пожалуйста, ты все не так поняла…

– Конечно! Куда уж нам!

– Погоди, Оля, погоди, давай не будем горячиться. Уверяю тебя, у меня с этой курицей нет ничего общего… – муж блекло улыбнулся. – Ну, снялись вместе на пляже? И что с того?

С большим трудом ему удалось загасить ссору. Осторожными расспросами он выведал у жены об источнике компромата: в запале, Ольга Николаевна выложила ему все – и о садистке-феминистке, и об ее теории членистоногих мужей.

На следующий день Геннадий Борисович завел с женой окольный разговор: а почему бы ей, де, не уволиться с работы? И в самом деле: зарабатывает он прилично, а если им будет не хватать – он всегда сможет взять дополнительные часы, или же подработать репетиторством. Ведь надо же подумать и о дочери! Оксанка то и дело простужается в садике, слабенькая еще, не окрепла... Пускай бы посидела дома с мамой хотя бы лет до четырех или пяти, а там… там жизнь покажет… Ольга Николаевна подумала, подумала и согласилась с аргументами супруга.

И закрутилась домашняя карусель!

Раньше, на работе, Ольга Николаевна обреталась в кругу своих девчат, гоняла с ними чаи-кофеи, была в курсе «последних известий» их узкого корпоративного мирка. Производственный цикл задавал определенный ритм, заставлял поддерживать тонус; она ощущала свою нужность, свою причастность к делу, и это придавало ее жизни определенный смысл.

Но теперь она не работала. Нет. Теперь она, по ее собственному выражению, вкалывала за троих дурных: готовка, постирушки, приборки в доме, хождение по магазинам… и, ни единого просвета в этом беличьем колесе! И при всем том она не имела права заявить своему Котику-мурзку: «Я, как и ты, тоже пришла с работы, и тоже хочу отдохнуть!» – ведь она-то била баклуши, сидела дома!

Впрочем, вся эта домашняя круговерть принесла и свои добрые плоды.

Как показали последние контрольные замеры, даже и без всяких спортивных обручей и диет Ольге Николаевне удалось, не только приостановить дальнейшее расползание фигуры, но и приблизить ее к прежней, досвадебной форме!

 

9

Геннадий Гвоздев возвращался домой.

Он пребывал в чрезвычайно меланхоличном состоянии духа. Геннадий Гвоздев уныло плелся через дворы, едва волоча за собой ноги и уронив голову на грудь.

Перед горемыкой нашим тянулась тропинка, протоптанная в невысокой чахлой траве. Со всех сторон его обступали бетонные корпуса многоэтажных зданий, и летнее солнце уже скатывалось за высокие кровли домов  – казалось, оно лило свои печальные лучи прямо в его изнуренную душу.

На спортивной площадке ватага мальчишек играла в футбол. На скамеечках уже расселись бабульки – заняли свои боевые позиции, словно фигурки на шахматной доске.  Из распахнутого окна четвертого этажа лилась песенка о веселом соседе.

Но Геннадий Гвоздев, погруженный в свои горькие думы, не замечал  ни мальчишек, ни бабушек, и песенка о веселом соседе доносилась до его ушей как бы из параллельной вселенной.

Возле старого тополя наш герой остановился и в бессилии оперся рукой о его теплый ствол…

Вчерашняя стычка с женой не только не рассеялась за эти сутки, но и приобрела даже некий глобальный смысл.

В самом деле! Ведь мало того, что ему наплевали в душу! Мало того, что им пренебрегли, вытерли об него ноги, словно об некую ветошку… не поставили ни во что… Но теперь еще выходило и так, словно это он был во всем виноват!

Он!

И это – после того, как он был доведен ею до последней черты! После того, как он стоял, с петлей на шее, у ее кровати – уже одной ногой в могиле! А она в это время преспокойно посапывала себе в две дырочки, как ни в чем, ни бывало!

В особенности же его уязвляло то, что она не поверила ни в его страдания, ни в то, что он решил покончить с собой!

«Совсем сказился!» – вот каких слов удостоился он, Геннадий Гвоздев, от своей супруги, уже начиная биться в предсмертных конвульсиях!

И теперь выходило (коль скоро он не удавился ей на радость!) что ОНА была и права! Выходило так, что все эти его душевные катаклизмы – это фарс, мелодрама и бутафория! Комедия, которую он ломал перед ней!

Но что творилось в эти мгновения в его душе? Она об этом знает?

О, нет! Об этом знает только он, да Господь Бог!

И после всего этого ЕЮ не предпринято никаких мер для того, чтобы хоть как-то загладить свою вину!

Да она просто захомутала его! Тупо свесила ноги, и ездит на нем верхом! Но, в таком случае (уж извините!) и он тоже волен поступать по-своему! Что ж, на белом свете найдется немало красивых девушек и молодых женщин, которые посмотрят на него совсем, совсем другими глазами! И, если он изменит ЕЙ – то сделает это с ее же подачи! Ибо она загнала его в угол, в капкан! И, следственно, вина за его неверность  целиком и полностью ляжет на ее плечи! Ведь это она сама, своими собственными руками, толкнула его в объятия других женщин, не оставив ему никакого выхода из тупика!

И, коли так… Коли она так добивается этого…

Губы Геннадия Гвоздева исказила мефистофельская улыбка, и мысли улетели уже совсем чёрт знает куда.

Ах, если бы он был свободен! Если бы только он, каким-нибудь чудом, вдруг оказался холостым! Если б жена погибла, например, в автомобильной катастрофе! (Пусть даже вместе с дочерью). Или сгорела бы в доме тещи, поехав к ней погостить… Или еще каким-нибудь образом развязала ему руки… И вот он, молодой, импозантный вдовец, встречается с какой-нибудь там молодой женщиной, типа Светланы, у какой-нибудь там кладбищенской ограды… или, еще лучше, у могилы трагически погибших дочери и жены… и он в скупых словах повествует участливой незнакомке драматическую историю своей жизни… и вот между ними уже устанавливается некая тонкая связь… Некий духовный контакт… который в скором временем перерастает и в контакт физический…

Геннадий Гвоздев отрывает руку от тополя и с задумчивым видом ковыряет пальцем в носу. С такими вот бредовыми прожектами в поникшей голове, он продолжает свой тернистый путь.

Вечернее солнце дрожит за крышами домов. Старый тополь остается за плечами Геннадия-горемыки, печально покачивая листвой...

Он идет мимо детской площадки.

И ребяческий гомон, и хлопотливые лица карапузов, лазающих по перекладинам радуги, съезжающих с горки, копошащихся в своих песочницах – все это пролетает мимо его сознания. Одинокий, непонятый, с душою жестоко израненной, наш герой входит в подъезд своего дома, устало взбирается на шестой этаж по бетонной лестнице и, с опустошенным сердцем, входит в свое безрадостное жилище…

Жена уже прискакала! Воротя от нее нос, Геннадий Гвоздев просачивается к себе в коморку, переодевается в домашнюю одежду и смиренно следует в ванную, чтобы помыть там руки и лицо.

Жена околачивается на кухне. Она осведомляется у него сухим официальным тоном:

– Есть будешь?

– Нет! – также подчеркнуто сухо и официально роняет Геннадий Гвоздев.

В воздухе веет войной.

Проходя мимо жены, Геннадий Гвоздев отворачивает от нее лицо с горько поджатыми губами. Жена, в свою очередь, не предпринимает никаких шагов к примирению. В итоге наш горемыка вынужден прилечь на диванчик и погрузиться в чтение детектива.

Между тем супруга хлопочет на кухне – занимается какими-то там своими, чисто женскими делами. Ей даже в голову не приходит позвать его ужинать еще раз!

А ведь он наломался сегодня на сенокосе, как лысый черт! Он голоден – но разве это ЕЕ волнует? Ну, что ж! Он тоже покажет ей свой непреклонный, железный характер! И Он ей докажет, что отнюдь не тряпка, не ветошка, о которую можно вытирать ноги! Пусть даже и не надеться, что он склонится перед ней!

Итак, он объявляет ей бойкот !

Ближе к полуночи, когда супруга его уже засыпает, на кухне чавкает дверца холодильника, и полная луна освещает спину мужчины, склонившегося у полок с едой.

 

10

Чингачгук и Следопыт недаром размахивали руками на Глинищах: на следующий день бригада косарей перемещается вниз по течению реки. Здесь речная пойма идет на сужение, загибается своеобразным кренделем и упирается в мшистый берег, поросший деревьями и кустарником. В этом-то кренделе-закутке лежит, как гигантская рыба сом, старая проржавелая баржа, вросшая своим днищем в илистое дно реки. Перед баржей блестит тихая неглубокая заводь.

Камыш и осока в этих местах хороши, дело движется споро, с веселыми шутками-прибаутками; к половине четвертого работа уже окончена, и последняя ходка с сеном оправлена на разгрузку. В ожидании машины кое-кто из заводчан решает искупаться, и старая баржа оказывается отличным местом для тех, кто собрался понырять.

Геннадий Гвоздев весь этот день пребывает в меланхолично-минорном состоянии духа, и толстяк Иван, обратив на это внимание, замечает ему в своей обычной грубоватой манере:

– Эй, Гвоздодер! А ты чо ходишь сегодня весь день, как в воду опущенный? Что, жена не дала?

Вопрос, разумеется, довольно бестактный, и Геннадий Гвоздев лишь свысока пожимает плечами, хотя в глубине своей души чувствует и некий укол: не то, чтобы Иван-пошляк со своими шуточками попал в яблочко… нет… но если посмотреть в самый корень… вглубь проблемы…

А Ирина весь день вертится около него, как пчела вокруг медового цветка. И, что более всего удивительно: чем менее Геннадий Гвоздев обращает внимание на эту прыткую девицу, тем упорнее она пытается с ним флиртовать.

В скором времени происходит одно знаменательное событие: Светлана идет купаться. В легком купальнике, бесподобная, как жрица любви, она ступает своими чудными ножками в воду и бредет к тихой заводи, слегка покачивая бедрами. Геннадий Гвоздев смотрит ей в спину зачарованными глазами, как лев на охоте.

В этот день ОНИ еще не перемолвились ни словом. Но и без всяких слов ЕЙ ясно, что она – в эпицентре его внимания. И сейчас, входя в эту мирную заводь с грациозностью белой лани, она ощущает на своей спине жгучий взгляд красивого печального мужчины...

Солнышко палит немилосердно, и Геннадий Гвоздев решает тоже освежиться – а почему бы и нет? Он выходит на баржу и красивой ласточкой ныряет в воду.

Баржа возвышается над рекой, пожалуй, метра на полтора, а глубина реки возле ее края достигает груди среднего человека. Вынырнув, Геннадий Гвоздев забирает немного в бок и подплывает к барже. От стального борта на воду падает короткая тень, и Гвоздев погружается в воду по самое горло, укрываясь от солнца в этой прохладной тени.

В некотором отдалении от него, белеет одинокая шляпка – это купается Светлана. Дав небольшую петлю, женщина медленно плывет к берегу. Вот нога ее уже ступает на дно реки, и Светлана медленно движется по направлению к барже. Геннадий Гвоздев решает, что, пожалуй, и ему пора выходить. И уж как-то так совпадает, что пути молодых людей пересекаются у баржи. И даже складывается таким удивительным образом, что ни Ирины, ни Ивана, ни кого-либо еще поблизости нет. Метнув беглый взгляд в сторону берега, Геннадий Гвоздев убеждается в том, что из-за баржи ИХ не видать! Это ль не перст судьбы?

И Геннадий Гвоздев делает шаг навстречу Светлане. И Геннадий Гвоздев молча смотрит в ее дивные глаза глубокими тоскливыми очами… И наш горемычный герой обнимает Светлану за талию и привлекает ее к себе – очень нежно и бережно... И… целует ее в сочные губы…

Позже, когда между ними уже установятся более тесные,  так сказать, сексуально-доверительные отношения, она сознается ему, что этот поцелуй перевернул ее сердце. И что никогда в жизни еще никто, никто так ее не целовал!

Но сейчас, оторвавшись от губ этой восхитительной женщины, Геннадий Гвоздев воровато оглядывается по сторонам – не заметил ли кто-нибудь, как они целовались?

– Я буду там! – шепчет Геннадий Гвоздев, указывая на поросший густыми деревьями берег вниз по течению реки. – Придешь?

На лице Светланы – загадочная улыбка. Она не отвечает ему ничего, но ее улыбка, в совокупности с ее блестящими глазами, красноречивей всяких слов.

И Геннадий Гвоздев выходит из воды, подобный прекрасному Аполлону. И Геннадий Гвоздев огибает баржу и с задумчивым видом движется к деревьям на берегу реки.

И вот наш герой уже шагает по узенькой тропке, и над его головой смыкаются ветви верб и акаций, а со стороны реки стеной стоят камыши. Пойма с баржей остается где-то там, за спиной Геннадия Гвоздева; не слышно более людских голосов, звуков музыки и других признаков человеческой цивилизации – первозданная тишина и покой… Впереди – заросли молодой ивы, и Геннадий Гвоздев, не колеблясь, подходит к этим кустам. Подобно отважному охотнику из романов Фенимора Купера, он раздвигает ветви руками, и тут же пугливо отпрядывает назад: шумно хлопая крыльями, из-под его ног взмывает куропатка, едва не задев его щеку крылом. Сердце Геннадия Гвоздева обрывается, падает в пятки и там, на мгновение замирает. После чего короткими толчками всплывает вверх и начинает биться в учащенном ритме. Кто же из них испугался больше? Геннадий Гвоздев куропатки, или же куропатка – его?

Впрочем, несмотря на глупую куропатку, Геннадий Гвоздев пробирается сквозь кустарник, и его очам открывается прелестная картина: округлый лужок, заключенный в полукружье камышей и кустарника, лежит у берега реки, врезаясь в нее небольшим мыском – лучшего места для предстоящего свидания и выдумать невозможно.

Геннадий Гвоздев выходит на лужайку; Геннадий Гвоздев подходит к бережку и, присев на корягу, омачивает ноги в теплой зеленоватой воде. Затем встает и начинает нетерпеливо расхаживать по полянке.

Проходит минут десять, а может быть, и все пятнадцать. Нетерпение Геннадия Гвоздева все возрастает. Возможно, она не придет? И ему пора возвращаться? Но, чу! Что это?! Слышен шум… Треск… Кусты шевелятся… И из зарослей ивы выходит Светлана! Наш Аполлон устремляется навстречу своей неотразимой Афродите. Он обнимает ее и пылко целует – сначала в губы, затем в шею… Женщина откидывает голову назад, и из ее груди вырывается легкий стон. Геннадий подхватывает Светлану на руки и переносит на лужок. С бесконечной нежностью он опускает свою прелестную добычу на траву-мураву и покрывает поцелуями эту роскошную женщину, а его руки уже жадно шарят по ее телу, и одна из них пробирается ей за спину, пытаясь расстегнуть непослушную застежку на лифчике, и тут… тут раздается треск!

Молодые люди вскакивают на ноги и отлетают друг от друга, как бильярдные шары. Кто там? Возможно, это дикий кабан? Похоже на то: треск становится все сильнее, кусты зловеще раскачаются, и из них выходит… Иван!

– А, так вот вы где,– произносит толстяк, сурово топорща брови. – Понятно…

Сложив на груди могучие руки, он окидывает парочку строгим взглядом – так порою, школьный учитель смотрит на проказников-учеников. Щеки Геннадия Гвоздева покрываются румянцем.

– Гена, у тебя плавки уже высохли? – осведомляется гигант.

С этими словами он приближается к Геннадию Гвоздеву и с самой серьезной миной ощупывает его плавки.

– Да. Высохли… И у меня трусы тоже высохли... А у тебя, Света?

Иван протягивает руку к Светиным трусам, желая проверить, высохли они, или нет. Женщина хлопает его по ладони и отбегает в сторону.

– Ну, а если трусы у вас высохли,– как ни в чем, ни бывало, подытоживает баламут,– то пора ехать. Фантомас уже вернулся, все поджидают только вас…

Он окидывает парочку пытливым взором:

– Или, может быть, вы остаетесь здесь?

Но ни Геннадий Гвоздев, ни Светлана не изъявляют желания оставаться в плавнях, и молодые люди пускаются в обратный путь.

Фантомас, действительно, уже приехал, и большинство заводчан сидят в кузове грузовика в ожидании остальных. Минут через десять машина трогается. Трясясь на ухабах, она проезжает мимо Глинищ, преодолевает крутой извилистый подъем и выезжает на грунтовую дорогу. Начинается хоровое пение. Первым номером программы идет Черемшина. Затем следует Червона рута, после чего звучит украинская народная песня: Ти ж мене підманула.

Во время этой поездки Геннадий Гвоздев оказывается на скамье рядом с Иваном, а Светлана – возле Виктора Лося, который залез в кузов в числе первых и специально захватил для нее местечко рядом с собой.

Певцы распевают звонкими задорными голосами:

 

Ти ж казала у суботу

Підем разом на роботу.

Я ж прийшов – тебе нема:

Підманула, підвела!

 

Лось поет с большим энтузиазмом, попутно предпринимая плохо замаскированные попытки прижаться к Светлане и как бы нечаянно ухватить ее за руку или колено на поворотах и скачках. На его длинном лопатообразном лице играет самодовольная улыбка.

 

Ти ж мене підманула,

Ти ж мене підвела,

Ти ж мене, молодого…

 

При словах: з ума розуму звела Виктор Лось высвобождает руку и небрежным жестом Казановы опускает ее на плечи Светланы, которая, впрочем, тут же и сбрасывает ее. Иван толкает локтем в бок Геннадия Гвоздева и басовито рифмует в своем привычной шутовской манере:

 

Светлане нужен Виктор Лось,

Как голой сраке ржавый гвоздь!

 

Пение прерывается дружным ржанием, и смущенный Лось несколько умеряет свой пыл.

Заготовители кормов успевают исполнить с десяток песен, среди которых: Рідна мати моя, Марічка, Ніч яка місячна, и другие шедевры украинской песенной классики, прежде чем машина въезжает в город. С этого момента заводчане начинают время от времени барабанить по кабине, сигнализируя, таким образом, шоферу, чтобы он сделал остановку. Когда Фантомас выезжает на Николаевское шоссе, в кузове остается едва ли треть пассажиров.

На Пугачева выходит и Светлана, а за нею с машины соскакивают Лось и Геннадий Гвоздев.

– Тебе куда? – интересуется Лось у Светланы.

– А тебе? – спрашивает Геннадий Гвоздев у Лося.

– Мне – направо.

– Ну, а нам – налево,– заявляет Гвоздев и, небрежно махнув на прощанье Лосю, роняет. – Пока!

И Геннадий Гвоздев со Светланой идут налево, а Виктор Лось смотрит им в спины, разинув рот.

Ну, да делать нечего: Лось поворачивает направо и идет домой – к жене и своим маленьким лосятам.

Между тем Геннадий Гвоздев и Светлана бредут по Пугачева. Разговор не клеиться, и они в молчании доходят до перекрестка.

– Ну, вот мы и пришли… – вздыхает Светлана у пешеходного перехода, вскидывая на Гвоздева синие очи. – Я живу там… на той стороне!

Она машет рукой через улицу, в направлении пятиэтажных домов.

Для пешеходов загорается зеленый свет, и Светлана ставит свою прелестную ножку в черной туфельке на зебру. Обернувшись к Гвоздеву, она протягивает ему руку ладонью вверх:

– Ну, так что? До свидания, Гена?

В ее словах – явный намек на то, что ей вовсе не хочется уходить, а в глазах – дивный манящий блеск. Геннадий Гвоздев отвечает ей тоскливым вожделенным взором. Он робко пожимает ее ладонь.

– А, может быть, погуляем еще немножко, Света?

– Ну, что ж… – на лице Светланы – ласковая улыбка. – Раз тебе этого так хочется… Давай погуляем… немножко.

Она убирает ногу с зебры:

– И куда мы пойдем?

Геннадий Гвоздев пожимает плечами:

– Не знаю.

– Там, во дворе, есть лавочки… – сообщает Светлана. 

– О! Давай посидим на лавочке!

Тихий дворик… Лавочка под каштаном. На лавочке – молодой мужчина в тенниске бледно-кофейного цвета, с малиновым силуэтом звезды неправильной формы на левой стороне груди. С ним – шикарная, просто шикарная блондинка в красивом ситцевом платье чуть выше колен.

Мужчина сидит, понурив голову и сцепив ладони у живота. На его челе – печать какой-то давней, глубоко выстраданной думы.

– Ты знаешь, Света… – голос Гвоздева звучит глухо, сдержанно, с едва заметным трепетом. – Наверное, я разведусь с женой…

Сделав это предисловие, Геннадий Гвоздев умолкает – держит паузу. Женщина тактично молчит.

– Ты понимаешь, Света…

И Гвоздев поднимает на женщину свои ясные печальные очи, и принимается объяснять ей причины такого непростого решения.

С присущим ему великодушием, Геннадий Гвоздев винит во всем лишь только себя одного! И – ни единого слова упрека в адрес своей жены!

Ведь это он во всем виноват! Он!

Ему недостает выдержки, хладнокровия, и он никак не может смириться с тем, что его жена пренебрегает им, бывает с ним неприветлива и холодна! А он, вместо того, чтобы подобрать к ней ключик, как-то сгладить углы, ведет себя с нею излишне горячо и несдержанно!

Иной раз дело доходит даже до таких степеней, что он кротко журит жену из-за какой-нибудь там не пришитой пуговицы! А потом сам же казнит себя, и искренне кается. Пусть, пусть жена не заботится о нем! Пусть она не понимает его души, отгородилась от него стеной своего равнодушия! Но… кто же дал ему право ее судить?

Светлана внимает исповеди молодого грешника с большим состраданием, и Геннадий Гвоздев углубляется в этическую сторону проблемы. Он ставит вопрос ребром: что нравственней, что этичней: исполнять свой долг примерного семьянина, прекрасно видя, что супруга уже охладела к нему, и теперь они просто живут под одной крышей? Влачить серую убогую жизнь, принося в жертву себя, свою молодость, свою индивидуальность? Лицемерить и фарисействовать? Кривить душой? Или же вырваться, наконец, из этой душной ханжеской клетки и – взлететь в небеса?

На его нервно сплетенные пальцы ложится мягкая ладонь прелестной утешительницы:

– Взлететь в небеса!

Ибо, оказывается, перед Светланой уже стояла подобная дилемма. Ее бывший муж – очень грубый, низкий и эгоистический человек, всячески ущемлял ее, относился к ней как к своей рабыне, к бесплатной кухарке и прачке. Он не желал видеть в ней живое существо, но видел лишь куклу, лишь ее тело для удовлетворения своих похотей. И она смиренно терпела это чудовище! А он всячески измывался над ней, закладывал за воротник, таскался по бабам, и даже позволил себе оскорблять ее с употреблением матерных слов! Она же в то время была еще такой невинной, такой домашней девочкой, выросшей в очень культурной интеллигентной семье, и это все было для нее так мерзко, так дико…

– А ты… Ты совсем другой! Ты – хороший. Ты очень добрый, порядочный и совестливый человек… Я чувствую это! Просто… просто ты попал не в те руки…

– Да, но…

И Геннадий Гвоздев поясняет Светлане, что у него имеется дочь, ради которой он, собственно, и терпит все эти мытарства. Однако Светлана развеивает его сомнения и по этому пункту. Ведь у нее тоже растет ребенок, очень хороший мальчик! И она тоже терпела все свои унижения ради него, считая, что у сына должен быть отец. Но потом рассудила иначе. А что лучше для ее ребенка? Чтобы он жил в атмосфере лжи и лицемерия? Чтобы он видел все эти ссоры, всю эту семейную грязь, и потом возненавидел своих родителей? Или чтобы он рос без отца, но зато получил бы взамен двойную дозу ее материнской любви и ласки?

– Да, да! Это так! Это ты, Светочка, верно рассудила! – восклицает Геннадий Гвоздев, и его глаза увлажняются от переизбытка чувств.. – Ах, Света! Ты такая… ты очень сильная, мудрая… ты такая шикарная женщина! И, знаешь… знаешь… мне так хочется узнать тебя поближе…

– И мне этого тоже хочется… – с простодушной доверчивостью роняет женщина, так, что Геннадий Гвоздев даже несколько удивлен тем, как все легко решается.

– И… как бы мы могли это устроить?

– Ну… – уклончиво поводит плечами Светлана. – Вообще-то, об этом должен заботиться мужчина… Ему следует думать, куда повести свою женщину… Ну, да ладно уж… так и быть… – присовокупляет она с ласковой улыбкой и нежно взъерошивает волосы на голове Геннадия Гвоздева. – Есть у меня одна подруга… Попробую договориться с ней на завтра, чтобы мы встретились на ее квартире.

Этим вечером происходит еще одно чрезвычайно важное и довольно редкое событие, сопоставимое, быть может, лишь с полным затмением солнца: явившись домой, Геннадий Гвоздев берет утюг и собственноручно выглаживает себе рубаху и брюки!

А ведь он наломался сегодня на сенокосе, как лысый чёрт!

 

На следующий день, в условленный час, Геннадий Гвоздев приходит к одному из домов, прозванных в народе хрущевками. Он входит в обшарпанный подъезд, поднимается по полутемной лестнице на третий этаж и звонит в одну из квартир. Дверь открывается. Перед Геннадием Гвоздевым – мило улыбающаяся Светлана. Женщина впускает его в квартиру. На ней – пышное платье в аленький цветочек, с большим бантом на пояснице… Квартира двухкомнатная, с довольно скудной мебелью, полинялыми и местами отставшими обоями и, как тут же отмечает зоркий глаз Геннадия Гвоздева, с густым слоем пыли на книжной полке и столе.

Пыль и некие иные признаки, свидетельствующие о неряшливости хозяйки этого жилища, несколько коробят тонкое эстетическое чувство Геннадия Гвоздева; он целует Светлану в щеку, стараясь не замечать беспорядка, и обменивается с ней несколькими ничего не значащими фразами. Ибо все значащие фразы сказаны вчера. Сегодня – время действий.

Тахта, покрытая зеленым узорчатым покрывалом, вполне приемлема для той цели, ради которой они сошлись. Молодые люди присаживаются на постель, и Геннадий Гвоздев целует женщину в губы; облапив Светлану, он пытается завалить ее на тахту, а она нежно мурлычет ему в ушко:

– Погоди, Гена… Ох, и какой же ты нетерпеливый! Ну, погоди, милый! Ты изомнешь мне все платье. Сейчас… я только переоденусь, обожди...

И Геннадий Гвоздев выпускает женщину из своих объятий, и она скрывается в другой комнате, но вскоре вновь появляется в легком халате лимонного цвета. И Геннадий Гвоздев устремляется к ней и, перво-наперво, развязывает пояс халата. После чего раздвигает его полы и видит перед собой великолепное белое тело с черным клинышком волос между ног. Светлана отводит руки назад, и халатик соскальзывает на пол.

 

…На улицах зажигаются фонари. Завернувшись в халатик, Светлана провожает Геннадия Гвоздева к двери.

– Ну что, милый, тебе понравилось?

– Да, милая… – Гвоздев нежно целует Светлану. – Спасибо тебе. Все было очень здорово!

Геннадий Гвоздев прикрывает за собой дверь.

Божественная женщина!

 

11

В палату заглянула нянечка и сообщила Светлане, что к ней пришли. Недоумевая, кто бы это мог быть (возможно, мать или сестра?) она спустилась по мраморной лестнице, уже давно утратившей следы былого великолепия, в высокий холл первого этажа.

Холл этот – обширный, с просторными арочными окнами – не видел ремонта, быть может, еще с 1914 года и ныне производил унылое впечатление. Краска на пыльных грязно-синих панелях местами облезла, рамы обветшали, а по гранитному полу, от входных дверей к лестнице, протянулась ложбинка, проторенная множеством ног. Посетителей в холле было двое. Какой-то мужчина, нетерпеливо курсирующий взад-вперед, заложив руки за спину и устремив взор себе под ноги, и женщина в красивом темно-зеленом пальто.

Женщина эта сидела на узкой скамеечке под плакатом с изображением кормящей матери, которой давались всевозможные рекомендации насчет того, как обходиться с грудным младенцем. При появлении Светланы женщина поднялась со скамьи и, сделав ей шаг навстречу, задержалась в выжидательной позе. Поскольку в холле кроме этих двоих никого не было, а мужчина не обратил на Светлану никакого внимания, она подошла к женщине в темно-зеленом пальто: 

– Вы ко мне?

– Да,– сказала Ольга Николаевна. (Это была она). – Вы ведь и есть та самая Света?

– А Вы кто?

– А Вы и не догадываетесь, а? – с тонкой иронией ответила Перепелкина.

Светлана вгляделась в незнакомку. Лицо – простоватое и бесхитростное, как у колхозницы – хотя и было довольно красивым, но уже утратило свежесть цветущей юности. Впрочем, была в нем и какая-то дородная величавость, как на портретах старинных русских красавиц. Глаза – темно-коричневые, блестящие, глубокие и как бы подернутые поволокой. Фигура, пожалуй, чуток тяжеловатая, но довольно стройная, с широкими бедрами и хорошей грудью – этого не могло скрыть даже пальто. Было в облике этой женщины и нечто такое, что сразу притягивало к себе внимание, но чему трудно было найти определение – некая как бы погруженность в себя, словно бы женщина эта еще не очнулась от сна и витала в мире своих грез.

– Так вы… Жена Геннадия? – с некотрым недоумением сообразила Светлана.

– Она самая,– Перепелкина подняла лучистый взгляд на "соперницу" и чуть заметно улыбнулась. Светлана отвела глаза:

– И зачем вы пришли?

– Да вот… Захотелось взглянуть на вас… И узнать, так сказать, из первых рук, о Ваших планах на будущее… Ведь согласитесь, что я, как законная жена, имею право…

– Да, да, конечно…

Даже в больничном халате, после перенесенных родов, Светлана выглядела довольно эффектно. Как-то не сговариваясь, женщины отошли к окну, подальше от расхаживающего мужчины.

– Но… кто же вам рассказал обо мне? – спросила блондинка. – Неужели Геночка?

– Нет, Геночка, – с ударением на Геночку, отчеканила Перепелкина,– мне ничего не рассказывал. Постеснялся, наверное… Вы же ведь знаете, какой он у нас застенчивый?

– А как же вы тогда узнали?

– Позвонила Ваша подруга… Лида, кажется… ну, та самая шлюшка, на квартире которой вы трахались с моим мужем. А я, представьте себе, подняла трубку параллельного аппарата...

– И что она сказала? Ведь я же просила ее не звонить!

Перепелкина усмехнулась:

– Сказала, чтобы он заглянул к вам больницу. И потребовала, чтобы "подкинул бабла". Так, кажется, это у вас называется? А наш Геночка – представьте себе – отказался!

Светлана потупила взор.

– И, кроме того,– с некотрым даже злорадством произнесла Ольга Николаевна,– наш Геночка заявил этой вашей своднице, что ребенок не его!

– А чей же он? – нервно усмехнулась блондинка.

– Вам лучше знать! Ведь это же вы, а не я, вешаетесь женатым мужчинам на шеи и находите им притоны для блуда.

Лицо Светланы напряглось, щеки пошли пятнами.

– Допустим,– произнесла она сдавленным голосом и сглотнула слюну. – Допустим, что это так. Но, если я уж такая развратная… если я такая ужасная дрянь… а вы из себя вся такая святая и праведная, то почему же тогда ваш Геночка ускакал от вас ко мне?

– И почему же? – проронила Перепелкина, обдавая Светлану холодным презрительным взором. – Уж не любовь ли у вас с моим мужем?

– Да! Представьте себе! Любовь! Но вам этого не понять…

– Конечно! Куда уж нам…

– А о ребенке можете не беспокоиться! Мне ничего не надо ни от вас, ни от вашего мужа! Выращу как-нибудь свою дочь и сама!

– Ну, вот и отлично! – сказала Перепелкина. – Пожалуй, это все, что я хотела узнать.

Она повернулась к Светлане спиной, но та не позволила ей уйти победительницей.

– И вот что я вам скажу напоследок,– кинула она ей вслед.– Если мужчина ходит налево – то виновата в этом жена!

Перепелкина развернулась вспять, как боевой конь, услышавший глас трубы:

– Да? И в чем же это, интересно знать, я так перед ним провинилась?

– В том, что не любите его!

– Да вам-то, откуда это знать?

– Да уж оттуда! Когда жена не заботится о своем муже, когда ей на него наплевать…

– Что, что? – изумленно переспросила Ольга Николаевна, приставляя указательный палец к своей груди. – Это мне на него наплевать?

– Ну, уж не мне же! Если рубашки не глажены! Если у него на носках дыры величиною в кулак! Паршивую пуговицу – и ту пришить не в состоянии!

Перепелкина остолбенела.

– Да что вы плетете?

– И, знаете, я даже не удивлюсь, если вдруг окажется, что он стирает вам трусы!

– Да ты с ума сошли! – возмутилась Ольга Николаевна. – Да... как ты смеешь!

– Ничего, ничего, успокойтесь! Геночка мне про вас все рассказал! И как он ходит у вас полуголодный, и что у вас на столе пыль толщиной в палец, и фикусы не политы, и брюки измятые...

– Ой-ей! Да что ты поешь! А кто ты вообще такая, чудо-юдо, чтобы судить меня? Да пусть мой муж хоть с кастрюлей на голове ходит – тебе-то какое дело?

– А как он стоял с петлей на шее – ты думаешь, я не знаю? Ха-ха! Все знаю! Так что не надо нам тут ля-ля!

– С какой петлей?

Как-то незаметно для себя женщины перешли на ты. Светлана, подняв хвост трубой, пошла в контратаку:

– Да я, может быть, была для него отдушиной, понятно?! Глотком чистого воздуха в его пошлом мещанском болоте!

– И отчего же тогда он не уходит к тебе, к такой светлой отдушине?

– А оттого, что он – мягкий, порядочный человек, который принес себя в жертву! А ты этим пользуешься и вьешь из него веревки. Да он, может быть, и рад был бы развестись с тобой хоть сейчас – да только не хочет наносить травму ребенку; не хочет он, чтобы его дочь росла без отца. А еще, кстати, и потому, что это я, я не желаю разбивать чужую семью, и строить свое счастье на чужом несчастье! Да если б я только пальчиком шевельнула, только б топнула пяткой – он бы тут же побежал за мной!

– Так отчего же ты не топаешь пяткой? Бери – и топай!

– Э! Да что там с вами говорить… – Светлана махнула на Перепелкину холеной ладошкой. – Такой муж достался, а! Добрый, порядочный, нежный! И кому? Да если бы вы попытались заглянуть к нему душу, вместо того, чтобы строить из себя Орлеанскую девственницу…

– Ух, ты, какие мы словечки знаем! – восхитилась Перепелкина. – Ах, да! я ж и забыла совсем! Ведь мы же такие высоко-духовные личности! Читаем Киплинга! И, причем, в оригинале, с чужими мужьями наедине. А потом залетаем от них в Тропинку, не так ли?

– При чем здесь Киплинг? – Светлана сдвинула плечами. – У нас с Геночкой – родственные души, понятно? Мы Богом, Богом созданы друг для друга! Но судьбе-злодейке было угодно распорядится так, что мы встретились слишком поздно... Но я все равно благодарна своей судьбе! Я благодарна ей за то, что она подарила мне хотя бы этот маленький кусочек счастья…

– Украденного счастья,– подчеркнула Перепелкина.

– Пусть так! Пусть, я воровка! Пусть я буду самая последняя дрянь! Но это счастье, которое даровал нам сам господь Бог…

Завершить фразу ей не удалось, ибо в этот момент нянечка перегнулась через перила лесничной площадки на втором этаже и крикнула:

– Белоусова! Идите в палату, вам принесли кормить ребенка!

– Иду! – откликнулась Светлана.

– А теперь послушай меня… – сказала ей Ольга Николаевна. – И намотай себе на ус. Если ты еще раз приблизишься к моему мужу, хотя бы на пушечный выстрел – я тебе глаза выцарапаю! Понятно?

 

12

Вечер.

Два кота стоят в бойцовских позах во дворе Перепелкиных, и пристально глядят друг другу в глаза, словно боксеры перед началом боя. Шерсть на них вздыблена, и они не замечают ничего вокруг себя.

Ольга Николаевна увидела котов в окно веранды, и ее возбуждение разом прорвалось наружу. Она схватила качалку, которой обычно раскатывала тесто и выскочила во двор.

– А-а! – закричала Ольга Николаевна, размахивая качалкой. – Брысь! Брысь, с-сабаки!

Коты прыснули в разные стороны.

Один из них – очень крупный и весьма упитанный, с длинной рыжей шерстью, прыгнул на старую собачью будку, оттуда сиганул на забор, ловко вскарабкался на него и неторопливо, с достоинством, пошел по его верху. Чинно прошествовав до самой калитки, он приостановился, весь подобрался и срыгнул на улицу.

Тут же клацнула ручка калитки, и во двор, словно по волшебству, вошел Геннадий Борисович. Увидев жену в легкой кофточке нараспашку, он удивленно сказал:

– Оля! А ты что тут делаешь? В одной кофте?

– Читаю Киплинга! – разгневанно бросила ему в лицо Ольга Николаевна, взмахнув качалкой. – Вместе со Светланой Павловной Белоусовой!

– С какой еще Белоусовой, Оля? О чем ты?

– Только не надо опять лепить из меня дурочку, ладно? Не надо прикидываться невинным ангелочком, Гена…

 

13

Прошло без малого тридцать лет. Теперь Геннадий Борисович – профессор, он заведует кафедрой в Технологическом институте. Голова у него поседела, но глаза все такие же ясные и проницательные, как и в дни его молодости. Перепелкин завел себе небольшие усики и очень красивую, профессорскую бородку. Он все еще строен и элегантен, и костюмы его безупречны. И, что удивительнее всего, студентки по прежнему ходят за ним табунами, как и тридцать лет тому назад.

Ольга Николаевна вышла на пенсию. У нее с мужем трое детей и столько же внуков. Все живут дружно и счастливо. Давняя история с телефонным звонком, внесшим раскол в их мирную семейную жизнь, давно прояснилась – ибо, как сказано в святом писании, все тайное становится явным. И иной раз, подтрунивая над женой, Геннадий Борисович говорит Ольге Николаевне в тесном домашнем кругу:

– А ну-ка, бабушка Оля, расскажи внукам, как ты бегала в роддом к роженице выяснять отношения. Мне кажется, внучатам это будет интересно. 

Ольга Николаевна удивленно округляет глаза и машет на мужа руками:

– К какой еще роженице? Что ты выдумываешь?! Ну, а вы что уши развесили? – обращается она к внукам. – Вы что, не знаете, какой у вас дедушка выдумщик?

Геннадий Борисович не перечит – он давно взял за правило не спорить с женой, поскольку занятие это, как говорят в профессорской среде, контрпродуктивное.

 


Это интересно!

Николай Довгай

Стихи о бабуине

Андрей Подколокольный

Батюшка, благослови, приключенческий рассказ

Николай Толстиков

Поздней осенью, рассказ


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования