Николай Довгай

Горемыка

Продолжение

 

Горемыка, повесть, продолжение


 

4

Солнце клонится к линии горизонта. Геннадий Гвоздев, с поднятым вверх указательным пальцем, вновь появляется в ванной. На его губах играет саркастическая улыбка.

– Лида, а можно задать тебе один вопрос?

Его супруга продолжает стирку, даже и не подумав ответить. 

– Лида, я, кажется, к тебе обращаюсь… Ты что, глухонемая?

Молчок!

Своим строптивым поведением она явно провоцирует его на конфликт. Но, на сей раз, Геннадий Гвоздев проявляет железную выдержку. Он подносит палец к носу жены.

– Лида… вот как ты думаешь, что это такое, а?

– Не знаю.

– А хочешь, я тебе скажу?

– Нет.

– А давай-ка я тебе все-таки скажу, а? Давай?

Ответа нет.

– Не хочешь? Ну, хорошо... Ладно. Тогда пойдем, я тебе кое-что покажу.

– Мне некогда.

– Ну, на минутку. Это же не за сто километров ходить, верно? Это тут, рядом. Пошли, я хочу провести один эксперимент!

Геннадий Гвоздев берет жену за локоть и с таинственной физиономией тянет ее за собой к столу в гостиной. Здесь Геннадий Гвоздев проводит свой следственный эксперимент: его палец прочерчивает на столешнице волнистую линию. За ним остается коричневый след.

– Ну, что скажешь?

Так и не дождавшись ответа, Геннадий Гвоздев назидательно помахивает падьцем перед лицом своей жены:

– Это пыль, Лида! Пыль! Понимаешь? И в связи с этим у меня к тебе возникает такой вопрос. Лида, объясни мне, пожалуйста, почему я должен жить в грязи? Тебе что, так тяжело взять в руки тряпку и вытереть пыль со стола?

– А тебе? – взгляд жены напряжен и колюч; он не предвещает ничего доброго.

– Что – мне?

– Тебе – тяжело взять в руки тряпку, и вытереть со стола пыль? Или боишься, что руки отломятся?

Губы Геннадия Гвоздева вытягиваются в трубочку. Он погружается в раздумья. 

– Нет, руки у меня не отломятся... – наконец отвечает он подчеркнуто сдержанным тоном, за которым, однако, чувствуется довольно сильное напряжение. – И мне не тяжело взять в руки тряпку и вытереть пыль со стола. А также постирать белье, помыть полы и приготовить ужин… Я – сама знаешь – работы не чураюсь! Но ты пойми, Лида. Пойми же ты, наконец! Для того чтобы в доме царили мир и покой – каждый должен заниматься своим делом. Женщина – своим, женским делом. А мужчина – своим, мужским.

Для лучшего усвоения этой глубокой мысли, Геннадий Гвоздев решает привести жене наглядный пример.

– Вот, допустим… допустим нужно вбить в стенку гвоздь! Или там передвинуть шкаф. Я же не стану обращаться к тебе за помощью? Нет, я засучу рукава и сам займусь этим делом! Потому что я знаю: это – моя, мужская работа!

– Да? – усмехается жена. – И много ты в этом году понабивал в стенку гвоздей и передвинул шкафов?

– Неважно! Я говорю так, для примера! Но если это для тебя такая уж неразрешимая проблема… Если тебе действительно так тяжело взять тряпку в руки и вытереть пыль со стола… Что ж! Хорошо! Дай мне, пожалуйста, тряпку, и я сам, своими собственными руками, вытру пыль со стола!

С этими словами Геннадий Гвоздев протягивает руку к жене и терпеливо ожидает, когда она положит ему в ладонь тряпку, чтобы он имел эту возможность – собственноручно вытереть пыль со стола! Но… где же тряпка?

– Лида, – звонко чеканя имя жены, произносит Геннадий Гвоздев,– я, кажется, попросил тебя дать мне тряпку, чтобы я мог вытереть пыль со стола!

– Тебе надо – ты и возьми.

Брови несчастного мужа недоуменно ползут вверх.

– Но где же я возьму? – искренне удивляется он. – Ведь я ж не заведую тряпками? Тряпки – это твоя, женская парафия!

– Бери, где хочешь,– роняет жена.

– О, Боже! – Геннадий Гвоздев выступает в центр комнаты, словно Отелло, терзаемый кипучими страстями. – О, Боже ты мой! Есть ли в этом доме тряпка, чтобы я мог вытереть пыль со стола?!

Он воздевает руки горе, и его реплика тонет в тишине комнаты.

– Хорошо! – восклицает Геннадий Гвоздев. – Хорошо! Не хочешь дать тряпку – не надо!

Он уверенным шагом направляется к вешалке и срывает с крючка полотенце. С самым решительным видом Геннадий Гворздев устремляется к столу, дабы собственноручно вытереть с него пыль! Жена, с не менее решительным видом, преграждает ему путь.

– Повесь полотенце на место!

– Но должен же я чем-то вытереть пыль со стола?

– Я сказала, сейчас же повесь мое полотенце на место!

– А чем же я тогда вытру пыль со стола?

Жена выдергивает полотенце из рук своего супруга и вешает его на крючок.

– И не смей больше трогать его, понял?

– О, Боже!

Геннадий Гвоздев расхаживает по комнате, всплескивая руками.

– О, Боже ты мой!

Где, где взять тряпку? Чем вытереть пыль со стола? Почему в этом доме никогда ничего не найти? Начинаются усиленные поиски тряпки. На батареях отопления ее нет, на подоконнике…

Нотабене!

Физиономия мужа вытягивается так, словно он увидел за окном свою покойную прабабушку.

– Лида! Лида! Иди скорее сюда! – палец Геннадия Гвоздева драматически нацеливается на горшок с фикусом. – Посмотри!

Сосредоточенно сдвинув брови, он ковыряет землю под фикусом:

– Нда-а… – резюмирует Геннадий Гвоздев, покачивая головой. – Земля – как камень… Интересно, когда ты поливала его в последний раз?

– Что еще?

Взор мужа цепляется за вазу с цветами.

– О! Цветы завяли!

Желая понюхать цветы, он приближает к букету свой нос...

– Фи… – нос брезгливо морщится. – Ну и духман, однако!

Бедный супруг с укоризной глядит на жену:

– Вода задохнулась! Неужели так тяжело было ее поменять? 

– Все?

Лида намеревается уходить, но муж удерживает ее за локоть.

– Погоди. Давай поговорим спокойно – тихо, мирно, без всяких эксцессов, как подобает культурным людям. Ты думаешь, я не знаю, о чем ты сейчас думаешь? Знаю. Ты замоталась, устала, не успела полить цветы и вытереть пыль со стола, а я – деспот. Я мелочный, эгоистичный человек, я к тебе придираюсь, вместо того, чтобы взять и помочь тебе. Так? Так… И даже не спорь со мной.

– А кто с тобой спорит?

– Так вот… я хочу, чтобы ты уяснила себе, наконец, одну простую мысль,– он собирает пальцы в щепотку и шевелит ими перед носом жены. – Вся наша жизнь как раз и соткана из таких вот мелочей. Понимаешь? Не давай мне повода – и я не буду мелочным. Понимаешь, нет?

Геннадий Гвоздев всматривается в лицо своей супруги, но, к своему великому сожалению, так и не встречает на нем никакого понимания.

– Ну, как же мне достучаться до тебя, а?! Как объяснить тебе, чтобы ты поняла меня, наконец!

В отчаянии от ее женского скудоумия, Геннадий Гвоздев берется руками за голову, после чего раскидывает ладони по сторонам:

– Ну, хорошо! Ладно! Допустим, ты не успела вытереть пыль со стола… Допустим, ты забыла полить фикус и сменить воду в вазе. Согласен! Но давай тогда возьмем другой пример…

Геннадий Гвоздев приближается к шифоньеру и распахивает дверцу. Он роется, словно крот, в недрах платяного шкафа, приговаривая себе под нос: «так… трусы не глажены… брюки помяты…» Наконец, выуживает новый вещдок – байковую рубаху в темно-синюю клетку. Он перебрасывает рубаху через руку таким образом, что в ладони у него оказывается конец правого рукава.

– Смотри, Лида! Смотри! – уличает Геннадий Гвоздев. – Пуговица – оторвана! И это – факт, от которого нам с тобой никуда не уйти. А ведь я просил тебя пришить ее еще три дня назад! Ты скажешь: ха! мелочь! пустяк! Но ведь именно из-за таких вот пустячков и рушатся семьи! Понимаешь, нет? И кто в этом повинен? Скажи, кто? Я?

Тяжкий вздох и какое-то неразборчивое бормотание сквозь зубы – то ли «достал», то ли «заколебал», то ли еще что-то в этом же роде – вот и все, чего смог достичь своей пламенной речью наш эксепериментатор. Ну, да вода камень точит. Он вновь собирает пальцы в щепоть.

– Я, конечно, мог бы пришить эту злосчастную пуговицу и сам! И руки у меня бы не отломились! Но дело – не в этом. Дело – Геннадий Гвоздев покачивает перстами, соединенными в щепоть, у носа своей супруги,– в принципе, в твоем отношении ко мне!

Развивая и, так сказать, углубляя тему не пришитой пуговицы, Геннадий Гвоздев преобразует сложенные в щепотку пальцы в фигуру пистолета с взведенным курком.

– Не пришитая пуговица,– нравоучительно размахивая пальцем-стволом, выговаривает жене Геннадий Гвоздев,– это лишь внешнее проявление того, как ты относишься ко мне, понимаешь, нет? Это – та лакмусовая бумажка, по которой можно увидеть твое истинное лицо. Тест на то, как ты заботишься обо мне. Уважаешь ты меня – или нет? Любишь ли ты меня – или же я для тебя пустое место, нечто вроде засохшего фикуса, который ты забыла полить…

Конец этой блестящей тирады сопровождает хлопанье двери – это жена, не желая более выслушивать мудрых сентенций своего супруга, удаляется из комнаты. И, когда Геннадий Гвоздев вновь объявляется в ванной с дырявым носком в руке, губы у нее оказываются горестно поджатыми, а на глазах стоят слезы.  

– Что, правда глаза колет? – в качестве предисловия приступает Геннадий Гвоздев. – Или, может быть, скажешь, что я не прав? Но, смотри, Лида. Смотри. Вот тебе еще один аргумент. Ты видишь этот носок? На пятке – дырка! 

С этими словами он подносит к лицу склонившейся над тазиком жены свой носок-аргумент:

– О чем свидетельствует эта дырка?

Жена вырывает носок из руки мужа и с возгласом, «да пошел ты!» швыряет его прямо ему в лицо. Отвернувшись от мужа, она горько плачет.

Конструктивного диалога не получилось - разумеется, не по его вине. Но, даже видя, что жена кругом не права, Геннадий Гвоздев проявляет такое редкое душевное качество, как смирение!

Ведь ему, Геннадию Гвоздеву только что брошен в лицо носок! Вместе с носком Геннадию Гвоздеву брошено и это пошлое: «да пошел ты!» (И это – при всем том, что он со всех сторон прав!) И что же Геннадий Гвоздев? Возмутился? Ответил на обиду обидой? Воздал злом за зло?

Нет! С поистине христианским смирением наш добрый самаритянин подходит к своей плачущей супруге и нежно обнимает ее за подрагивающие плечи, пытаясь загасить ссору…

– Ну, ну,– ласково воркует Геннадий Гвоздев. – Ну, чего ты так… разошлась? Что я такого тебе сказал, а?

Супруга сбрасывает с плеча его руку.

– И это – из-за какой-то там мелочи? Из-за какого-то там дырявого носка? Ну, перестань… Не понимаю, и чего ты так завелась?

Геннадий Гвоздев целует жену в висок, пытаясь утешить ее.

– Ну, ладно, давай не будем ссориться, а, Лида. Давай не будем заострять, ломать копья из-за всяких там мелочей. Ведь мы же с тобой – взрослые люди, не так ли? Ну что, мир?

Приятно улыбаясь, Геннадий Гвоздев протягивает согнутый крючком мизинец к мизинцу жены.

– Мир! Мир! 

Он цепляется мизинцем за скользкий от мыльной пены мизинец жены. Сердце его преисполнено небесной доброты и нежности к своей супруге. Он прижимает ее к своей груди, и целует в мокрые щеки, и гладит ее по спине.

– Ну, ну, какие мы обидчивые девочки! – приговаривает Гвоздев. – А ну-ка, вытерли глазки! Ну-ка, улыбнулись! Ну, кто это тут такой нехороший обидел нашу Лидочку? А вот мы сейчас ему!

И ни слова упрека! (Хотя носок-то в лицо брошен ему!)

Сердце женщины податливо, как воск, не так ли?

Гроза налетела и миновала, пронеслась, словно и не бывало ее вовсе, и вновь все задышало покоем и радостью. И в воздухе как бы даже повеяло неким духовным озоном, освежая несколько притупившиеся чувства молодой четы.

Геннадий Гвоздев, в порыве благороднейших чувств, пошел на смелый, можно даже сказать, беспрецедентный шаг: он самолично почистил, а затем и сварил картофель! Жена, тем временем, окончила стирку, развесила сушить белье и подключилась к общему делу: приготовлению ужина.

И вот семейство Гвоздевых сидит за вечерней трапезой, наслаждаясь тихим семейным уютом. После ужина супруга Геннадия Гвоздева перемывает посуду, укладывает дочь спать и занимается иными, чисто женскими делами, а Геннадий Гвоздев, устроившись поудобней в кресле, смиренно коротает вечерние часы досуга за просмотром телевизионного остросюжетного кинофильма.

 

5

Утром, около половины десятого, Геннадий Борисович Перепелкин стоял перед зеркалом – моложавый, импозантный мужчина в строгом пепельно-сером костюме. Он как раз поправлял галстук, намереваясь уходить в институт, когда раздался телефонный звонок. Он поднял трубку. Хриплый женский голос спросил:

– Это ты, Гена?

– Да,– сказал Геннадий Борисович.

Ольга Ивановна, находясь в смежной комнате, сняла трубку параллельного аппарата. Какая-то женщина произнесла наглым тоном:

– Что ж это ты, сволочь такая, заделал Светке ребенка – и в кусты?

Ее муж ответил осевшим голосом:

– Какой Светке? Вы ошиблись номером.

– Слушай сюда,– сказала женщина. – У Светки родилась девочка, понял? Три сто. А ты мне тут – ошиблись номером! Ты лучше, блин, не петляй, а сходи к ней в больницу, если у тебя еще осталась, хотя бы капля совести. Она лежит в Тропинке, палата №9...

– Да что вы такое плетете! – прервал ее муж. – Кто вы такая?

– Лида, ее подруга,– каркнула в трубку женщина. – Она мне про тебя, мерзавца, все рассказала.

– Не знаю я никакой Светки,– отпирался Геннадий Борисович. – Вы меня с кем-то путаете.

Сиплый, полный ненависти голос, произнес:

– Слушай сюда, гвоздодер. Ни с кем я тебя не путаю, понял? Любишь кататься – люби и саночки возить. Сходи в больницу и проведай Светку. И подкинь ей хотя бы немного бабла.

– Повторяю Вам,– сказал Геннадий Борисович,– вы набрали не тот номер!

– Ай-яй! Да что ты говоришь! – саркастическим голосом ответили в трубку. – У тебя что, анемия? А не ты ль окучивал Светку на моей хавире?

– На какой хавире? Черт знает что!

– Так, значит, ты отрекаешься от своей дочери? – гневно зашипела трубка. – А Светку бросаешь на произвол судьбы?

– Да, отрекаюсь! – нервно ответил Геннадий Борисович.

– Ну, ты козел…

На этой неприятной ноте разговор прервался.

– Бред какой-то! – пожимая плечами, проронил Геннадий Борисович и опустил трубку на рычаги. В комнату вошла жена.

– Ну, и как там Светка? – осведомилась она с дрожащей улыбочкой на губах. – Говорят, уже родила? Три сто?

Она старалась выглядеть веселой, но это ей плохо удавалось. Муж глупо улыбнулся.

– А, так ты все слышала? – он небрежно махнул рукой. – Чепуха какая-то. Очевидно, опять неполадки на телефонной линии. Ты ж знаешь, как работает наша связь: звонишь в баню – а попадаешь в морг.

– Да что ты говоришь! – жена с усмешкой покачала головой. – Ай-яй! Связь виновата… А это что тогда такое?!

С этими словами она швырнула в лицо мужу скомканный клочок бумаги. Он упал на пол, и Геннадий Борисович, подняв и разгладив его, стал читать. На измятом листке было выведено каллиграфическим женским почерком: Светлана Павловна, а напротив – телефонный номер. На лице мужа отразилось недоумение.

– Что это?

– А ты не догадываешься?

– Нет.

– Телефонный номер твоей Светки!

– Где ты его взяла?

– Вывалился из кармана твоих брюк! Когда я гладила белье! Так что впредь будь осмотрительней.

Муж насупился. Его физиономия выражала напряженную работу мысли, и это лишь усилило подозрения Ольги Николаевны.

– Что, уже сочиняешь новую сказочку, сказочник мой?

– Постой, постой! – пробормотал муж, недоуменно почесывая затылок. – Какая же это может быть Светлана Павловна?

– Тебе виднее! Скорее всего, та, что сейчас в роддоме? Или у тебя есть какая-то еще?

– А! Вспомнил! – воскликнул муж, радостно хлопая себя ладонью по лбу. – Так это же наша англичанка! Да! Точно! Я ж просил у нее почитать Киплинга в оригинале. Да вот же он, на полке стоит!

– Я так и поняла,– полным сарказма голосом заметила супруга. – Вы вместе читали Киплинга. И в результате у нее родилась девочка. Три сто.

– Оля, ну при чем тут это! Я же объясняю тебе, это – Светлана Павловна, наша преподавательница английского языка…

– Которая так любит Киплинга! Не то, что я, серая да убогая. Кстати, вы еще не решили, как назвать девочку?

– Оля, поверь мне, это совсем не то, о чем ты думаешь!

– Конечно, не то! Ты знаешь, я уже сыта по горло твоими сказками.

– Какими сказками, Оля? Какими сказками!

– А вспомни хотя бы ту драную кошку с облезлым хвостом, с которой ты снюхался в Железном порту!

– Оля, давай не будем ворошить прошлое, ладно? Ведь мы же условились никогда больше об этом не упоминать.

– Вот именно. Условились! И я поверила тебе, как последняя дура! И вот теперь – твой новый финт! И с каким ярким финалом! Прямо как в австралийском телесериале! Можно и телевизор не включать.

Геннадий Борисович взял гребешок, и еще раз пригладил свои густые волнистые волосы. Оправдываться было бесполезно.

– Ну, все,– произнес он солидным сочным баском, спрятав расческу в карман пиджака и деловито взглянув на свои позолоченные часы. – Мне пора в институт, обсудим это позже.

– И, кстати, не забудь заскочить по пути в роддом,– посоветовала жена. – Это же совсем неподалеку.

– Оля, ты прекрасно знаешь, что у меня с утра лекция! Дался тебе этот дурацкий роддом.

Уходя из дома, он заметил дочь. Она только что встала с постели, очевидно, разбуженная их разговором, и стояла в дверях, пытаясь понять, о чем спорят родители.

 

6

Светлана подгребала граблями зеленую массу к одной из куч. На ней были белые шорты, тонкая светлая блузка и широкополая соломенная шляпа. Фигура у женщины статная, с широкими бедрами и узкой талией. 

В какой-то даже как бы рассеянности Геннадий Гвоздев подходит к бережку, нанизывает на вилы порядочный пук травы и, по странному стечению обстоятельств, направляется с ним к той самой куче, к которой движется и блондинка. И как-то так уж случается, что они сходятся возле копны. Геннадий Гвоздев поднимает на женщину тоскливые очи:

– Как дела, Света?

Голос Гвоздева – проникновенный, загадочный и грустный, как струна эоловой арфы.

– Ничего. А у тебя?

– Нормально…

Он потупляет взор. Что, в совокупности с похоронным вздохом, сопровождающим это «нормально», свидетельствует как раз об обратном: дела у Геннадия Гвоздева отнюдь не блестящи: его душу гложет какая-то неведомая тоска-кручина.

– Что же ты не поехал с ней? – с чуть ироничной полуулыбкой спрашивает Светлана. – Такая красивая девушка… 

Гвоздев кривится так, словно ему попало на зуб что-то кислое и, глядя в землю, пренебрежительно машет рукой:

– А, ну ее…

Ироническая полуулыбка Светланы превращается в полновесную улыбку – весьма даже удовлетворенную. Вид у нее просто убойный. Фигурка, как уже сказано выше, великолепна, с роскошной грудью; ножки крепкие, литые. Холеное и, если можно так выразиться, породистое лицо в рамке волнистых белокурых волос светится спокойной мудростью зрелой женщины, прекрасно знающей себе цену.

Геннадий Гвоздев отрывает взгляд от земли. Геннадий Гвоздев глядит в лицо этой шикарной женщины глубоким, пронзительным взором:

– Ты завтра будешь?

– Не знаю,– уклончиво поводит плечами Светлана. – Если пошлют.

– Но ведь ты можешь попросить, чтобы тебя послали? – настойчиво произносит Геннадий Гвоздев. – Ведь можешь, Света?

– А ты будешь?

– Да! Буду!

– Ну… что ж … Может быть, буду и я…

От женщины исходят физически осязаемые флюиды чего-то близкого, желанного… Чего-то такого, чему очень трудно найти объяснение... Геннадий Гвоздев чувствует, как между их душами устанавливается таинственная связь… И тут, словно гром с ясного неба, раздается веселый крик:

– Глядите, люди! Чингачгук – большой змей!

Слышится смех, и чары развеиваются.

Молодые люди оборачиваются. Один из косарей указывает пальцем на вершину холма. Там, словно на неком перуанском плато, стоит, расставив ноги, брюхатый пожилой человек в широких семейных трусах. Голова его обвязана майкой. Тело покрывает бронзовый загар. Левой рукой Большой змей держится за древко косы, воткнутой черенком в землю, а другой выводит какие-то расплывчатые полукружья.

Рядом стоит и его верный Следопыт – долговязый молодой человек в узких плавках, смахивающих на набедренную повязку. Он также вычерчивает рукой неопределенные каракули, держась за косу.

По всей видимости, мужчины держат военный совет, намечают план каких-то важных действий. Для полноты картины недостает лишь грифа, который парил бы над их головами в зловещей тишине.

Чингачгук – Большой змей – это ни кто иной, как Семен Григорьевич Капустняк, инспектор отдела кадров, назначенный приказом по заводу старшим среди заготовителей кормов. Следопыт – инженер техотдела Виктор Лось. Его никто ни на что не уполномочивал. Но такие люди, как Лось, и без всяких уполномочиваний каким-то волшебным образом всегда оказываются там, где имеется хотя бы малейшая возможность поруководить.

 

7

Преступник – весьма опасный и хладнокровный убийца – ловко заметал следы, а все улики указывали на другого человека, уже судимого за кражу. Улики подбрасывал сам убийца. И весь уголовный розыск, включая даже самого главного генерала с лампасами и в кокарде, шли по ложному следу. Дело можно было и закрывать, (да и начальство сверху теребило) так что самый главный генерал уже отрапортовал «наверх» о раскрытии преступления. И тут в единоборство с коварным преступником нежданно-негаданно вступил молодой дотошный практикант с математическим складом ума. Благодаря всяким мелким зацепкам, на которые, однако же, кроме него никто не обратил внимания, он вычислил убийцу. После чего, в одиночку, явился в его волчье логово и произнес  там обличительную речь. В самый кульминационный момент, когда отважный практикант навел на убийцу пистолет, оканчивая свою филиппику словами: «Игра окончена, сэр! Пора платить по счетам!» на сцене появилась внучка генерала – молоденькая лаборантка-криминалистка, по уши влюбленная в отважного практиканта. Матерый злодей тут же взял ее в заложницы. И, поскольку сцена разворачивалась в одном из заброшенных цехов, ныне перепрофилированных под производство наркотиков, выскочил с нею во двор. Здесь он затолкнул девушку в кабину грузовика, заскочил в машину сам и сорвался с места.

Не успел грузовик скрыться – как во двор выбежал раненый в голову практикант. Он лихо запрыгнул в седло мотороллера, за кадром загремела бравуарная музыка, и началась погоня! И в этот-то весьма напряженный момент из ванной вышла супруга Геннадия Гвоздева. Зайдя за спину мужу и обняв его за шею, она прошептала ему на ухо с явным подтекстом:

– Ну что, идем спать?

– Сейчас, – рассеянно пробормотал Геннадий Гвоздев, не отрывая от экрана напряженного взора. – Вот только убийцу поймают...

Между тем убийца лихо уходил от погони, сметая на своем пути какие-то прилавки с бахчой, давя колесами кур и гусей, врезаясь в стекла витрин и выныривая в лабиринты шанхайских проулков. Практикант на мотороллере висел у него на хвосте; преступник, корча злодейские рожи, крутил руль и так, и эдак, машину заносло на виражах, скрипели тормоза, крупным планом мелькали протекторы на колесах… и супруге Геннадия Гвоздева поневоле пришлось идти спать одной.

Тем временем неугомонный преступник выполнил очередной удалой разворот, сминая в лепешку с дюжину автомобилей... Он вылетел на встречную полосу, и стал плясать меж встречных автомобилей… И вся эта киношная галиматья длилась добрых пятнадцать минут, пока, наконец, внучка генерала не бросилась на своего похитителя и грузовик, вильнув с шоссе на обочину, не врезался в дерево.

Несмотря на удар страшной силы, у девушки никаких ранений не оказалось (кроме, разве что, легкой ссадины на лбу) а ее похититель выглядел мертвым. Стажер подлетел к месту происшествия и, первым долгом, бросился к девушке, которая,  до поры до времени, пребывала в шоковом состоянии. После чего последовала финальная сцена схватки внезапно воскресшего злодея с практикантом, в ходе которой (не без помощи генеральской внучки, очнувшейся от шока и нанесший злодею удар палкой по голове) последний одержал вверх. После всей это несусветной дичи, наконец-то, раздались трели сирен – и появилась группа захвата в черных масках общей численностью с десантную роту. Зазвучали заключительные аккорды бодренького мотива. И - хэппи энд: злодей обезврежен, стажер заключает генеральскую внучку в объятия и, уже к самому разбору шапок, прибывает взволнованный генерал с лампасами и в кокарде. Вот и сказке конец, а кто смотрел ее – молодец. Можно выключать телевизор. И тут… начинается весьма интересная передача: «Необъяснимо, но факт». И, когда она оканчивается, уже переваливает за полночь.

Теперь – спать! Спать, спать, спать! Ведь завтра утром – на сенокос, трудиться в поте лица своего, заготавливая корма для коров! Сладко зевая, Геннадий Гвоздев направляет свои стопы к супружескому ложу.

Спальня освещена мягким вишневым светом прикроватной лампы. В изголовье кровати, на тумбе, рядом с будильником, заведенным на шесть часов, лежит раскрытая книга. Жена спит на боку, и ее стройная фигура весьма аппетитно очерчивается под тонкой простыней.

Это, конечно, весьма досадно, что она уснула, так и не дождавшись его! Да еще, словно нарочно, избрала при этом такую соблазнительную позу! Отлично зная, между прочим, что он – отнюдь не евнух, и не монах, живущий в затворе (несмотря даже на все свои добродетели).

Нет, он – молодой мужчина с отличным уровнем тестостерона в крови! И, вполне естественно, при виде всех этих аппетитных выпуклостей и округлостей, скрытых под тонким покровом, у него пробуждается желание, и отнюдь не ангельское!

Движимый этим вполне понятным желанием, Геннадий Гвоздев сбрасывает с себя одежду, ложится на супружеское ложе и начинает ласкать жену – очень нежно, вкладывая в свои ласки всю свою душу, всю страсть... Но… жена не отзывается на эти сокровенные движения его души! Больше того: она отворачивается от него и дрыгает во сне ногой, отбиваясь, как от назойливой мухи!

Да! Такова горькая реальность! Она – спит! Дрыхнет, как ни в чем, ни бывало!

Ни его нежные объятия, ни страстные поцелуи не действуют на нее! (С таким же успехом он мог бы лобзать бесчувственное бревно или какой-нибудь камень!) И такая судьба уготована ему… ему! Геннадию Гвоздеву!

Досада. Раздражение. Уязвленное самолюбие и горечь. А также вполне понятный гнев на свою бесчувственную супругу – вот какая сложная гамма чувств овладевает его душой!

Не на шутку раздосадованный, Геннадий Гвоздев отворачивается от жены лицом к стене. Геннадий Гвоздев лежит, уткнувшись носом в стенку, и злобно поскрипывает зубами – одинокий, ненужный... Словно ветошка! Словно тряпка, на которую ЕЙ наплевать!

Вдруг, точно подкинутый невидимой пружиной, Геннадий Гвоздев вскакивает с кровати! Он спрыгивает на пол с яростно сжатыми кулаками и застывает мрачным вопросительным знаком над спящей женой.

По щекам Геннадия Гвоздева идут пунцовые пятна, его лицо пылает. Сердце безответного страдальца колотится в учащенном ритме, и по телу струится липкий пот. С глухим рычанием он заламывает над головой руки.

А ОНА – спит!

Он начинает сновать взад-вперед по полутемной спальне – обездоленный, одинокий, никому не нужный в этом мире!  Затем склоняется над телом своей нахально дрыхнущей жены... С перекосившимися от гнева губами, он протягивает к ней руку и трясет ее за плечо... Жена разлепляет сонные очи…

– Что, спишь? – шипит Геннадий Гвоздев. – Ну, спи, спи!

Но что ей до его страданий,  до его растоптанных чувств?  

Она снова смыкает вежды! И, как ни в чем не бывало, продолжает свое спанье! Но… чему же тут удивляться? Он может сейчас хоть повеситься, иль перерезать себе глотку – ей это все равно! Она будет лишь только сладко посапывать себе на своей мягкой постельке!

О, да! Теперь она заякорила его! Захомутала и вьет из него веревки! Теперь им можно и пренебречь!

А вот он сейчас возьмет, и повесится! Да! Возьмет, и нарочно повеситься! Назло ей! А что? Прямо вот тут, в этой спальне, у нее на глазах, и накинет себе петлю на шею! А? Каково? Пусть полюбуется потом, до чего она его довела!

Распаляя себя этой идеей, Геннадий Гвоздев подходит к крючку возле двери, на котором висит ЕЕ махровый халат. Геннадий Гвоздев нервно выдергивает из петель пояс и с отчаянием обреченного швыряет халат себе под ноги… Что ж, пояс отлично подойдет для его цели! Отлично! С обиженно трясущимися щеками, Геннадий Гвоздев мастерит удавку. Горючие слезы капают из его глаз и текут по щекам. Ему невыносимо жаль себя, свою забубенную молодость! Прощайте, люди! Прощай, красно солнышко! Прощай жена, любимая дочь!

Геннадий Гвоздев закрепляет конец удавки на крюке. Геннадий Гвоздев просовывает голову в петлю…

Вот, он сейчас упадет на колени – и все будет кончено! Навсегда! И вина за это будет лежать на ней! На ней одной!

Ну-ка-с, и как это будет выглядеть в натуре?

Желая отрепетировать свою безвременную кончину, Геннадий Гвоздев подгибает колени… его тело виснет на поясе; петля затягивается все туже… туже… так, что ему уже приходится, на всякий случай, придержать ее у горла рукой…

Голова горемыки безжизненно свешивается на бок, изо рта выпадает язык и раздаются предсмертные хрипы…  А жена, для которой, собственно, и разыгрывается весь этот спектакль, по-прежнему спит!

Несчастный висельник, как бы уже в предсмертной агонии, начинает судорожно стучать кулаком по тумбе письменного стола, стараясь привлечь внимание жены к акту своего самоубийства.

И она, наконец-то, просыпается! Приподнявшись на локте, жена спросонья мотает головой. Заметив, что зритель пробудился, Геннадий Гвоздев бьется в агонии с удвоенной силой, закатив глаза и сдвигая язык набок.

– О, Боже! – бормочет жена. – Совсем сказился!

Неприлично зевнув, она бросает взгляд на будильник и… поворачивается на другой бок.

 


Городская больница имени Афанасия и Ольги Тропиных, сооруженная на средства их наследников и переданная в дар жителям г. Херсона в 1914 году.

Сказился – сошел с ума

 

Окончание


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования