Николай Довгай

Горемыка

Начало

 

Горемыка, повесть, начало


 

1

Было коло трех часов пополудни, когда Геннадий Гвоздев – молодой инженер с темными жгучими глазами, львиной гривой и очень мужественным подбородком – вошел в свою квартиру, сбросил с ног пыльные туфли, проследовал из прихожей в залу и тяжело опустился на стул.

Геннадий Гвоздев чувствовал невероятную усталость. Он сидел, опустив на колени красивые руки, и ему не хотелось не то, что вставать, но даже и пальцем шевелить. 

Но лежать – все-таки лучше, чем сидеть, не так ли? Вот сейчас он скинет с себя пропыленную одежду, примет душ, слегка перекусит и… и наконец-таки приляжет!

Но что же перехватить?

Изжарить яичницу? Пожалуй… Но как? Просто – или же с ветчиной? Пожалуй, лучше все-таки с ветчиной…

Э-эх! Не хочется вставать – ан надо! Надо! Ибо Геннадий Гвоздев – человек очень волевой. И уж если он себе что-то наметил – то исполнит непременно.

И вот наш герой уже стоит под струями прохладной воды; вот он уже растирает свое молодое, стройное тело мохнатым полотенцем; наконец, он объявляется на кухне и собственноручно жарит себе яичницу с ветчиной…

Аппетит у Геннадия Гвоздева – отменный. В два счета он уплетает яичницу, бутерброд, краснобокое яблоко, выпивает две чашки чая, съедает несколько конфет «Белочка» и «Кара-кум», после чего ложится немного вздремнуть, а когда просыпается, то видит, что стрелки настенных часов приближаются к половине шестого.

Пожалуй, пора и вставать! Сладко потянувшись, Геннадий Гвоздев поднимается с дивана. 

Тут следует отметить, что Геннадий Гвоздев – человек не только волевой, но и интеллигентный. И, как и всякий интеллигент страны Советов, довольно прилично играет в шахматы.

Так что, конечно, и удивляться тут нечему, когда на кухонном столике появляется шахматная доска с расставленными на ней фигурками, а за щекой нашего героя – новая конфетка «Кара-кум». Рядом с доской раскрыта и изрядно потрепанная книжица «Шахматы до Стейница»; в напряженной тишине Геннадий Гвоздев двигает по полю брани деревянные фигурки.

За этим занятием его и застает жена.

– О! И что это тут наш папка делает? Играет в шахматы? – приветливым голосом восклицает она, появляясь на пороге кухни с тяжелой сумкой в руке.

Геннадий Гвоздев хмуро передвигает по доске белого слона. Жена ставит сумку на пол. Рядом стоит дочь, уцепившись за подол маминого платья.

Лида подходит к мужу и ласково треплет его за чуб:

– Эй, Ботвинник, очнись!

Дочь пытается взобраться к отцу на колени. Геннадий Гвоздев отстраняет ее и сосредоточенно двигает по полю черного ферзя. Супруга начинает вынимать из сумки продукты – хлеб, булку, яички, сливочное масло – и складывать все это возле доски!

Нет, в такой обстановке решительно невозможно проследить за всеми нюансами шахматной партии! Так что Геннадию Гвоздеву поневоле приходится переместиться, вместе с шахматной доской, в иное место.

Этим местом оказывается диван под часами с ходиками, на котором он не так давно почивал.

Тут Геннадий Гвоздев благополучно оканчивает партию Пола Морфии победным матом. Затем пробует себя в роли Чигорина, Петрова, Алехина – выходит недурно! Время летит, как стрела: и глазом не успел мигнуть, а уже без четверти семь!

Ну-с, и что там присочинила на ужин его женушка? Какие такие блюда будут поданы ему, на сей раз?

Чинной поступью главы семейства, Геннадий Гвоздев вступает в епархию жены – на кухню.

Ба! А где же ужин?

Стол девственно чист. Если, понятно, не считать детской книжки-раскраски, которую Аленка, взобравшись с ногами на стул, разрисовывает цветными карандашами. Ни жены, ни ужина нет!

Где же она?

Первое, что приходит на ум – это заглянуть в ванную. Так и есть! Жена укрылась от него в своем излюбленном месте - в ванной! И, склонившись над тазиком, стирает там детские трусики, колготки и прочую мелочевку. 

– Ну, и что там у нас с ужином? – осведомляется Геннадий Гвоздев, постукивая указательным пальцем по запястью левой руки. – Уже, между прочим, без пятнадцати семь! 

– Спасибо за напоминание,– отвечает супруга, разгибая спину и утирая лоб мокрой покрасневшей рукой. – Но, к твоему сведению, я не реактивная.

Ответ – не слишком-то вежливый... но… Смирение! Вот еще одно из тех редких качеств, которыми обладает наш герой!

Ни слова не сказав жене в ответ на ее дерзкий выпад, Геннадий Гвоздев возвращается к дивану…

Стрелки часов монотонно волочатся по циферблату, и Геннадий Гвоздев смиренно возлежит на диванчике, почитывая Аргументы и факты (без особого, впрочем, интереса). Проходит пять минут… десять… пятнадцать! Когда же, наконец, его соизволят пригласить к столу?!

Ведь даже и ангельское смирение не безгранично, не так ли?! И когда наш герой вновь появляется на кухне, в воздухе начинает веять грозой.

Да и как же не быть грозе, скажите на милость? Ужин просрочен на добрых сорок минут! А на кухне – тишь да гладь: ни жены, ни еды как не было, так и нет!

Но даже и в такой форс-мажорной ситуации Геннадий Гвоздев сохраняет спокойствие и толерантность. Скромно, очень скромно просовывает он свой нос в ванную и, смиряя раздраженные интонации в голосе, произносит:

– Лида… так я не понял? Мы будем сегодня ужинать, или нет?

– Обожди, – отвечает жена. – Достираю белье – потом…

– А нельзя ли,– предлагает Геннадий Гвоздев свой, компромиссный вариант,– сначала поужинать, а уже затем заниматься всей этой дребеденью?

– Нет,– отвечает жена, принимаясь за стирку. – Нельзя.

– И сколько же еще ождать?

– Пока не достираю.

И вновь Геннадий Гвоздев выказывает себя весьма терпимым и покладистым семьянином. Он не вступает в перепалку с женой – просто стоит в дверях ванной, привалившись спиной к дверному косяку и скрестив руки на груди.

– Ну, что ты гипнотизируешь меня, как Кашпировский? – не выдерживает жена. – Уже скоро дырку прожжешь.

Не прерывая елозить в тазике какое-то там тряпье, она делает ему свое, встречное предложение.

– А если хочешь, чтобы было быстрей – возьми, и помоги мне.

Что-о?! Помочь? Уж не ослышался ли Геннадий Гвоздев? Он с изумлением округляет свои ясные очи.

– То есть, ты хочешь, чтобы я… я… – Геннадий Гвоздев взволнованно постукивает кончиками пальцев по своей груди, пытаясь осмыслить эти в высшей степени странные слова,– занялся стряпней?!

– А что тут такого?

О, Боги!

Что тут такого! И она еще спрашивает? Она предлагает ему заняться своей, чисто женской работой – и не видит в этом ничего такого!

– Ну, хорошо,– говорит жена, разгибая спину; мыльная пена капает в тазик с ее тонких припухших рук. – Не хочешь готовить – возьми, достирай белье. А я, тем временем, что-нибудь приготовлю.

Физиономия Гвоздева цепенеет, как маска.

– Что? И это тебе не подходит? Ну, а Аленку-то ты мог пораньше из садика забрать? Или я, как Фигаро, должна повсюду поспевать сама?

Супруг производит легкое шевеление пальцами правой руки:

– Я не мог…

– Почему это? Это ж, как раз тебе по пути? А мне надо было еще сделать крюк. Или, может быть, забрать дочь с садика тебе тоже не позволяет твое мужское самолюбие?

Физиономия Геннадия Гвоздева вытягивается от изумления.

– Ну, ты даешь! Да ты хоть знаешь, где я сегодня был, а?!

– Где?

– На се-но-ко-се! – супруг произносит это слово четко, по слогам, чтобы жена как можно лучше уяснила его смысл. – Нас бросили на заготовку сена для коров! Понятно? И, к твоему сведению, я наломался там, как лысый черт!

– До такой степени,– с иронической смешинкой в глазах уточняет жена,– что у тебя уже не осталось сил, чтобы заскочить в садик за ребенком?

– А нас, к твоему сведению, не стали завозить на завод! – возражает Геннадий. – Нас, к твоему сведению, выкинули на Николаевском шоссе! А это, между прочим, – совсем в другом конце города!

– Ну, и во сколько же ты явился домой? – уличает супруга. – Я вижу, и посуда немытая, и диван – могу поспорить, на что хочешь – уже хорошенько примят…

– Неважно! – он чувствует, что его начинает заносить на вираже. – Я навкалывался, как лысый черт! И теперь хочу есть! Есть! Понятно?

Он разворачивается и делает несколько спортивных пробежек по кухне. Ярость начинает закипать в его груди. И – прорывается наружу.

– Хорошо! – влетая в ванную, взрывается Геннадий Гвоздев. – Хорошо! Согласен! Пусть будет по-твоему! Ну, так что там тебе надо перестирать?! Трусы? Колготы? Где они? Давай! Сейчас Я тебе тут все перестираю, раз ты неспособна!

Он вырывает колготы из рук у жены и швыряет их в тазик.

– Повернись!

– Зачем?

– Па-вер-ниись! – рычит супруг.

Геннадий Гвоздев хватает жену за плечи и рывком ставит к себе спиной. Присев на корточки, он пытается развязывать узел на пояске ее фартука. Наконец ему удается распутать этот гордиев узел; он стягивает фартук через голову жены и, с кривою ухмылочкой на устах, выскакивает с ним на кухню.

Здесь Геннадий Гвоздев напяливает фартук. Желая насолить жене еще сильней, он, вдобавок к этому, повязывает на голову и цветастый женский платок.

– Ну, что? Довольна? – с драматическими вибрациями в голосе восклицает несчастный супруг, вздымая руки над головой. – Добилась своего? Завяжи!

– Что завязать?

– Бретельки!

Не в силах погасить улыбку на лице, жена заходит за спину мужу. Но лишь только ее пальцы касаются пояса - раздается негодующий крик:

– А-а! Сама! Своими собственными руками завязываешь мне пояс!

– Но ты же меня попросил...

– А ты и рада стараться! Я вижу, тебе нравится делать из меня бабу!

С этими словами, Геннадий Гвоздев устремляется в ванную.

– Хорошо! Пусть я буду бабой! Пусть!

Его глаза мечут молнии.

– Ну, так что тут тебе постирать? – гремит несчастный муж. – Вот это белье? – его указующий перст вытягивается в направлении тазика. – Хорошо! Давай! Давай! Сейчас я тебе все, все тут перестираю!

Он яростно окунает в тазик руки, выхватывает колготы – словно гремучую змею – и, расплескивая воду, начинает терзать их со злобной физиономией.

На его плечо ложится мягкая ладонь жены:

– Гена, успокойся. Ты порвешь колготы, и потом Оксанке будет нечего одеть.

– А-а! Так тебе жаль это тряпье?! А меня! Меня,– Геннадий Гвоздев стучит себя кулаком по груди,– тебе не жаль?

– Ладно, Гена, иди. Я достираю сама.

– Нет уж! Нет! Из-ви-ни-те! Я – сам!

Жена пожимает плечами и выходит из ванной. Не проходит минуты, как следом выскакивает нахмуренный супруг. Он нервно сдирает с себя фартук и швыряет на стул.

– Что, уже настирался?

– Да! Настирался!

 

2

Среди ночи раздался стук. Ольга Николаевна вздрогнула, точно ее ударило током, и широко открыла глаза. Спросонья ей почудилось, что кто-то ударил палкой в оконную раму, или же прыгнул в форточку.

Ольга Николаевна включила лампу на ночном столике и взглянула на будильник. Она думала, что уже далеко за полночь, но часы показывали лишь четверть второго. Мужа рядом не было.

Ольга Николаевна откинула одеяло, спустила ноги на ковер и нащупала тапочки. Она подошла к окну, сдвинула гардину вбок, отодвинула тюль и прижалась лбом к переплету открытой форточки.

Ночь была темная и, несмотря на то, что было только начало марта, за окном мягко шелестел дождь. Ольга Николаевна уже хотела отойти от окна, как вдруг раздался душераздирающий крик. Поначалу она решила, что это кричит ребенок, но затем на крыше сарая что-то загрохотало, и тут же сразу завыло два или три ужасных котячьих голоса.

– Брысь! – закричала Ольга Николаевна в форточку. – Брысь, с-сабаки!

Крики на короткое время смолкли, но затем возобновились с такой силой, что ни о каком сне уже нечего было даже и мечтать.

Раздосадованная этим, Ольга Николаевна решила пойти к мужу и пожаловаться ему на несносных котов, а заодно рассказать и о странном стуке в окно. В голубом пеньюаре и в мягких тапочках на босую ногу, она вошла в его кабинет, полагая, что муж все еще проверяет курсовые работы своих студентов. На письменном столе лежало белое пятно света от включенной настольной лампы. Однако мужа в кабинете не было.

Возможно, он на кухне?

Что ж, случалось и такое – в особенности, когда он засиживался за работой допоздна. И если среди ночи вдруг начинала хлопать дверца холодильника, или гремели крышки от кастрюль – это был верный признак того, что там орудует ее муженек.

Ольга Николаевна даже улыбнулась при мысли о том, как она сейчас застукает его на горяченьком и добродушно воскликнет: «Ну, конечно! Так я и знала! Чем же еще может заниматься в два часа ночи наш котик Мурзик!» Но уже в коридоре она поняла, что ошиблась: желтое узорчатое стекло на кухонной двери не светилось. На всякий случай, она зашла на кухню и включила свет, но, как и следовало ожидать, там мужа не было тоже. Пусто было и в ванной, и в туалете. Она вошла в комнату дочери и включила ночник. Оксана спала, подложив ладонь под нежную щечку; Ольга Николаевна поправила на ней одеяло, погасила ночник и на цыпочках вышла.

Итак, ее котика Мурзика нигде не было.

Теряясь в догадках, Ольга Николаевна подошла к входной двери. Но та была заперта на засов и, следовательно, выйти через нее муж тоже не мог.

Она обошла комнаты еще раз и осмотрела оконные рамы. Клейкая лента на рамах указывала на то, что окна не открывались с прошлого года. Таким образом, муж не имел возможности вылезти в окно. И, тем не менее, его не было нигде!

Так, где же он? Не улетел же он в дымовую трубу? Впрочем, и дымовой трубы в доме не было.

Не зная, что и думать, Ольга Николаевна вновь прочесала комнаты. Теперь она заглядывала в шифоньеры, под кровать, и даже для чего-то распахнула холодильник.

Тщетно. Муж исчез бесследно.

Ольга Николаевна вернулась в спальню и, сев на кровать, безвольно уронила руки на колени. Казалось, все это происходило в какой-то искривленной, потусторонней реальности…

Снова омерзительно завыли коты. Ольга Николаевна сорвалась с кровати и подскочила к окну. Она вскинула кулаки, намереваясь забарабанить ими в раму и… замерла, как будто пригвожденная.

Светила ясная луна. За окном, под цветущим абрикосом, стоял ее муж и какая-то рыжеволосая девица. Муж был в досвадебных еще брюках в серую полоску, с клиновидными складочками на клеше (последний писк моды!) и в бордовой нейлоновой рубашке. У него были кудрявые волосы и совсем еще юное лицо. На девице – сексапильной, как кукла Барби – было надето светлое платье в золотистый горошек, с узким пояском. Чрезвычайное внимание обращали на себя ее ноги – красивые, стройные, и это-то было страшнее всего!

Муж и девица стояли не просто так – нет, они целовались! Вот рука ее Котка-мурзика скользнула к ноге рыжеволосой, поползла под подол ее платья и… в голове у Ольги Николаевны помутилось.

Пришла в себя она уже на постели. Она приоткрыла глаза. Перед ней светлело окно. Штора была сдвинута на бок, и через стекло сочился лунный свет.

Снова что-то грохнуло в стекло, и она увидела, как за ним шевельнулась черная тень. В форточке показалась морда мохнатого кота с бантом на шее. Не отнимая головы от подушки, Ольга Николаевна следила сквозь прищуренные веки за происходящем. Вскарабкавшись на оконный переплет, кот осмотрелся, тяжело спрыгнул на пол, по-хозяйски отряхнулся и, подняв хвост трубой, прошествовал мимо затаившейся Ольги Николаевны к двери в прихожую.

Ольга Николаевна соскочила с кровати

– Ах, ты, подлец! – закричала она. – Ты посмотри-ка на него!

Скопившееся в ней раздражение прорвалось наружу, и она замахнулась на этого мохнатого наглеца тапкой. Кот метнулся под кровать.

– Брысь! Брысь! – завизжала Ольга Николаевна, притопывая ногами.

Опустившись на колени, она заглянула под кровать и стала тыкать тапочком в усатую морду, но никак не могла дотянуться до нее. Кот забился к стене, сверкая из темноты зелеными глазищами.

– Да пошел вон, пошел, пошел! – взревела Ольга Николаевна и швырнула в кота тапкой. Кот выскочил из-под кровати и метнулся в коридор. Вооружившись второй тапкой, Ольга Николаевна бросилась в погоню. Кот заскочил в кабинет мужа.

– А-а! – злорадно завопила Ольга Николаевна. – А-а! У-лю-лю! А вот я тебя сейчас! Вот я тебя, погоди!

Она ворвалась в кабинет, потрясая тапочкой и… застыла, как статуя. Муж сидел за столом, делая какие-то пометы на листах бумаги. Он поднял голову.

– А… где кот? – спросила Ольга Николаевна, прижав тапок к груди.

– Какой кот? – недоуменно осведомился ее супруг.

– Дымчатый. С бантом на шее.

Геннадий Борисович внимательно посмотрел на жену.

– Нет тут никакого кота... – сказал он.

Жена ответила ему взглядом, исполненным недоверия.

– А ты откуда взялся?

– То есть как это – откуда взялся? – На лице мужа отразилось недоумение. – Я, к твоему сведению, в этом доме живу?

– Да неужели? – иронично заметила жена.

Муж предпочел промолчать.

– И чем же, интересно знать, ты так занят в этом доме?

– Да вот, сижу…

– Вижу, что сидишь… – с истеричными нотками в голосе произнесла Ольга Николаевна. – Не слепая!

– И что же?

– Ничего!

Разговор зашел в тупик.

– Так, значит, сидишь? – снова приступила супруга, выдержав паузу.

– Да. Сижу. Проверяю курсовые работы студентов… А что?

– И студенток? - уточнила супруга.

- Да, и студенток.

– Все трудишься, аки пчелка?! – кольнула Ольга Николаевна.

– Ну, да.

– В три часа ночи!

Геннадий Борисович сдвинул плечами.

Она почесала тапкой кончик носа. Муж сидел перед ней в рубахе абрикосовых тонов; на плечи у него была накинута спортивная куртка.

– И как? Много уже напроверял? – осведомилась Ольга Николаевна таким тоном, который ясно давал понять, что она не так уж глупа, как он предполагает.

– Порядком,– сказал Геннадий Борисович. – Еще немного, и закончу.

– А кота видел?

– Да в чем дело, малыш? – Геннадий Борисович обеспокоено посмотрел на жену. – Тебе что, снова что-то привиделось?

– Только не надо делать из меня дурочку, ладно? – сказала Ольга Николаевна. – Не надо, Гена. Я еще, пока что, не сошла с ума.

– А я, похоже на то, уже начинаю. Может быть, ты все-таки объяснишь мне, в чем дело?

– Только не надо выкручиваться, Гена,– сказала Ольга Николаевна. – Не надо. Будь хоть раз в жизни мужчиной.

– Да в чем дело, малыш? Объясни же мне, наконец!

– А сам ты как считаешь?

– О, боже! – вздохнул муж.

– Да хватит, Гена! Хватит!

– Что хватит?

– Ломать эту комедию.

– Согласен,- сказал Геннадий Борисович. – Но ты хотя бы намекни мне, в чем я провинился на этот раз?

– А сам ты и знать не знаешь, и не ведаешь, да?

– Нет,– сказал Геннадий Борисович, отрицательно качая головой. - И знать не знаю. И не ведаю.

– Ну да… Ты ж у нас – как агнец божий! Но скажи мне тогда вот о чем,– сказала Ольга Николаевна, приподнимая палец,– только что сюда вбежал кот. Как же ты его не видел?

– Оставь, Бога ради, в покое этого дурацкого кота!

– Конечно! – нервно отреагировала Ольга Николаевна. – Кот дурацкий. И я дура. А ты у нас гений, верно? Высоко-духовная личность! Куда уж нам тягаться с Вами!

Она улыбнулась жалкой вымученной улыбкой и, с дрожащими губами, опустилась на колени. Затем поползла под стол.

– Что ты делаешь?

– Ищу кота.

– Послушай, Оля, – сказал Геннадий Борисович,– уже третий час ночи. – Давай поищем этого кота как-нибудь в другой раз?

Вместо ответа, она заглянула под кресло, потом под диван – там кота тоже не было. Она поднялась с колен и воскликнула с горькой усмешкой:

– Вот именно!

– Что – именно?

– Третий час ночи!

– И?

– Не стоит прикидываться ангелочком, Гена!

– Послушай, Оля,– сказал Геннадий Борисович, начиная терять терпение,– может быть, хватит уже загадок?

– Ха-ха! Загадок действительно слишком много!

– И, например?

– Ну, например, куда подевался кот?

– О, Боже!

– Или еще одна тайна Бермудского треугольника: где ты был?

– В смысле?

– Я хочу знать, где это тебя носило до трех часов ночи?

Геннадий Борисович посмотрел на супругу внимательными глазами:

– У тебя что, опять начались видения?

– Ладно, Гена. Давай не будем...

– Что не будем?

– Лепить из меня дурочку.

Они помолчали.

– Не такая уж я кобра, как ты меня повсюду расписываешь,– с горечью в голосе заговорила Ольга Николаевна после некоторой паузы. – Лучше скажи мне честно. Я все пойму!

– И что же ты поймешь?

– Все! Все пойму! Ведь я ж не девочка, верно? И ты не мальчик. Мы взрослые люди, не так ли? И мы прекрасно можем разобраться в наших отношениях.

– В три часа ночи?

– Вот видишь!

– Не понимаю, к чему ты клонишь?

– Не выкручивайся, Гена. Не надо. Тебе это совсем не к лицу.

– Ты абсолютно права, дорогая,– сказал Геннадий Борисович мягким тоном. – И все-таки было бы лучше, если бы ты прямо сказала, к чему ты ведешь?

– А ты и не догадываешься, а?

Разговор пошел по наезженной колее. Геннадий Борисович обреченно вздохнул.

– Ладно. Не хочешь отвечать – дело твое,– сказала Ольга Николаевна. – Оставим это разговор.

Она всхлипнула и прикрыла глаза кулачками. Послышался ее сдавленный плач. Она стояла перед Геннадием Борисовичем – босая, в полупрозрачном пеньюаре, с бессильно вздрагивающими плечами – живой укор мужу, его нечистой совести…

– Оля, да что с тобой?

Жена застучала себя кулачком по лбу – похоже, у нее начиналась истерика.

– Так мне и надо! Так, дурехе такой, и надо! Да и чего еще было от тебя ожидать? Чего? – Ольга Николаевна окинула мужа сверкающим взором и, вскинув руку, воскликнула обличительным тоном. – Да! Так оно и должно было быть!

Уткнувшись мокрым лицом в ладони, она зарыдала. Геннадий Борисович, выйдя из-за стола, приблизился к жене, взял ее за кисти рук и мягко отвел их от ее лица.

– Да что такое? – ласково проворковал он, улыбаясь супруге. – Ты можешь, наконец, мне толком объяснить?

Жена нервно дернулась, вырывая руки, и с болью в глазах выкрикнула:

– Не надо прикидываться овечкой, Гена! Не надо вилять! Или ты думаешь, что я и в самом деле уже такая дуреха, как ты себе возомнил? Если у тебя опять завелась женщина – так и скажи!

– Какая женщина? – оторопел Геннадий Борисович.

– Тебе виднее!

– Да что ты такое выдумала? Какая женщина? Какая еще женщина? – заизумлялся муж – О, Боже мой!

– Обыкновенная! Та, с которой ты шатаешься до трех часов ночи!

– Оля, успокойся.

– А, по-моему, так: решил жить с другой – так и живи. Никто ж тебя не неволит. Ради Бога! Живи, с кем хочешь! Но ты скажи об этом прямо, честно и открыто. Зачем же лгать? Зачем изворачиваться? Вот этого я никак не пойму!

– Оля, послушай,– Геннадий Борисович старался говорить с женой миролюбивым тоном. – Все это твои фантазии. Никакой женщины у меня нет.

– Конечно! – живо откликнулась супруга. – Ко мне в форточку прыгает кот – но, оказывается, это мои фантазии! Я ищу тебя по всему дому, как последняя дура, и нигде тебя не нахожу – и это тоже мои фантазии! А ты в это время проверяешь курсовые работы… с какой-то рыжей босявкой! Вот и выходит, что я – сумасшедшая фантазерка!

– Никто не говорит тебе, что ты сумасшедшая фантазерка,– произнес Геннадий Борисович ободряющим тоном. – Просто ты устала, переутомилась, и тебе опять что-то привиделось…

Он шагнул к жене, намереваясь заключить ее в супружеские объятия.

– Не прикасайся ко мне! – вскричала Ольга Николаевна с таким лицом, словно он был исчадием ада. – Иди! Иди к своей драной кошке! Никто тебя не держит!

– Оля…

– Ты можешь забирать все: дом, мебель, вещи! А мы с Оксанкой пойдем на улицу! Мы обойдемся и без тебя, мир не без добрых людей!

– Оля, прекрати сейчас же этот концерт!

Он снова обнял жену. Она, конечно же, попыталась вырваться из его ненавистных объятий, но не смогла – муж держал ее слишком уж крепко.

– Ну, ну,– приговаривал Геннадий Борисович, целуя Ольгу Николаевну в мокрые от слез щеки. – Ну, что ты, что ты, дорогая…

– И что я тебе такого сделала, Гена, что? – обливаясь горючими слезами, рыдала на его груди Ольга Николаевна. – За что ты со мной так? За что? Чем я заслужила такое твое отношение?

– Да что случилось? – недоумевал Геннадий Борисович, лаская жену. – И что это ты вобрала себе в голову?

– Потому что ты не любишь меня! – уколола супруга.

– Неправда. Я люблю тебя,– проворковал ей на ушко муж, стараясь поскорее загасить ссору.

– Нет. Ты не любишь меня! Не любишь! Я для тебя – выжатый лимон! И теперь тебе нужна другая – молодая, красивая, с длинными ногами!

– Ты у меня самая молодая и самая красивая,– заверил ее нежный супруг, и Ольга Николаевна почувствовала, как растворяется в его объятиях…

 

3

Летнее солнышко плывет высоко над землей. На синем небе – ни облачка; в ярких лучах сонно блестит река Кошевая. Ее левый берег – невысокий, кряжистый, поросший мхом – скрыт под зеленым шатром акаций и верб; перед деревьями, у зеленой воды, стоят тугие ряды камышей. В тихих плесах и заводях нежатся белоснежные лилии, произрастают колючие водяные орехи. С правого берега тянется отвесная гряда, напоминающая некий каньон. Быть может, это какой-то древний славянский бог, еще в перуновы времена, взял в руки топор и отколол от холма добрую его часть? Или же река некогда подступала к подошве этой возвышенности и вымыла ее край? Как бы там ни было, эта высокая бледно-лимонная круча издавна известна местным жителям под названием «Глинища», и отсюда испокон веков наши предки брали великолепную глину не только для строительных нужд, но и для всевозможных гончарных изделий.

Между этими-то Глинищами и берегом реки простирается отлогая низина, плавно переходящая в довольной обширную пойму, поросшую высокой сочной осокой и молодым камышом. На пойме мы видим фигурки мужчин в сапогах, косящих «зеленую массу». Скошенный камыш и траву перетаскивает на берег пестрая группа мужчин и женщин, одетых по-пляжному – одни вытягивают траву из водяной хляби граблями, другие переносят ее вилами и укладывают в невысокие стожки. Еще одна группка – по всей видимости, представители конструкторского отдела – соорудила из куска брезента волокушу, нагрузила на нее сено и, впрягшись в лямки, бредет к бережку, воскрешая в памяти бессмертную картину Ильи Репина: «Бурлаки на Волге». 

На суше, между двух стожков, стоит грузовик, уже почти до бортов наполненный зеленной массой. По этой массе топчется девушка в темно-коричневых резиновых сапогах – она уплотняет корма для коров. Ее габариты как нельзя лучше соответствуют этой цели. Фигура – пышная, крепкая, или «мацатая», как говорят на Украине – еще не успела расплыться (что непременно произойдет с ней в ближайшие пять-шесть лет) и привлекает взоры мужчин пышностью форм. В особенности если принять во внимание, что на девушке – довольно смелый купальник бордового цвета, прикрывающий ее женские прелести по самому минимуму. На голове – соломенная шляпка, из-под которой выбиваются чуть рыжеватые волосы и довольно красивыми волнами ниспадают на спину и грудь. Глаза под густыми бровями – темные, смешливые и озорные; при улыбке на смуглых щечках появляются милые ямочки.

Два работника с вилами в руках переносят «зеленую массу» из ближайших стожков в грузовик; солнышко припекает.

– Гена, дай мне, пожалуйста, воды! – просит девушка.

Ее голос звучит сладко, как мед, а лицо озаряет нежная улыбка.

Геннадий Гвоздев, к которому обращены эти слова, небрежно втыкает вилы в землю, утирает со лба пот тыльной стороной руки, и какой-то вальяжной, покачивающейся походкой направляется к бидону с водой. Кажется, он идет не к бидону даже, а к некой даме на балу, с намерением пригласить ее на танец. Вид у него при этом довольно меланхоличный. Почерпнув воды, он несет ее девушке.

– А почему именно Гена, а? – с грубоватой веселостью басит напарник Гвоздева – молодой человек исполинских размеров, с жирным брюшком и округлой красной физиономией. – Почему не Ваня, например?

– А потому!

– Нет, ты объясни, объясни нам, почему снова Гена – а не Ваня? – добродушно гудит исполин. – Ведь я же стою у самого бидона! Мне только руку протянуть, взять кружку с крышки и набрать воды. А Генке надо еще воткнуть вилы в землю, утереть пот со лба, обойти машину, дойти до бидона…

Девушка опускается на колени, перегибается через борт и, протянув руку к кружке, которую ей подносит Геннадий Гвоздев, впивается в него ласковым взором.

– Нет, вы только поглядите, что она себе позволяет! – в благодушном негодовании восклицает толстяк. – Ирка, прекрати сейчас же! Кому я сказал! У него же семья, дети! Смотри, дождешься, жена придет с жалобой в профком! Оно тебе надо? Хочешь заигрывать – так заигрывай со мной! Я – парень молодой, холостой, как ветер… моя половина только вчера в командировку уехала… Ой-ей-ей!

Этот возглас вырывался у Ивана после того, как девушка выплеснула ему на спину остатки воды.

– Вот это да! – восклицает он в притворном негодовании. – С Генкой любовь крутит – а меня водой обливает! Где справедливость, люди?!

– Спасибо, Гена!

– Пожалуйста,– Геннадий Гвоздев берет кружку у девушки и ленивой поступью отступает к бидону.

– Ай-яй! Что делается, а? Люди добрые, что тут творится, вы только поглядите! Сплошная аморалка!

– А тебе завидно?

– Да, завидно!

Стать у Геннадия Гвоздева гибкая, красивая; живот поджарый, плечи довольно широкие. Волнистые пряди волос ужасно красивыми кольцами ложатся на гладкий, слегка выпуклый лоб. Нос – прямой, изящный, с легкой горбинкой; щеки прямые; губы очерчены тонко и очень красиво, с небольшою как бы припухлостью. Движется Гвоздев вкрадчиво и легко, как лев на охоте.

– Нет, вы только взгляните на это безобразие, а! – не унимается Иван. – Ирка, у тебя что, шея на шарнирах, что ли? Куда Генка – туда и ее шея поворачивается. Куда Генка – туда и Ирка, точно на поводке идет! Генка пошел к правому борту – и Ирка уже тут как тут, у правого борта ошивается. Генка двинулся к левому борту – и Ирка у левого борта маячит, никак от его синих плавок своих ясных глаз отвести не может. Гена, у тебя там что, магнит в плавках спрятан, чи шо? Все, люди, завтра тоже надеваю синие плавки, и пускай Ирка на меня одного глядит!

– Гена, помоги мне, пожалуйста, слезть,– просит между тем девушка.

– Ну вот! Опять Гена! А почему не я? Давай я тебя с машины сниму! Мне ведь не тяжело! Ага… Все ясно! Все понятно… Так, так, так! 

Перебросив ногу через борт, и утвердив стопу на колесе, черноокая красавица протягивает к Гвоздеву руки; она спрыгивает ему на грудь под это многозначащее: «так, так, так!», и Геннадию Гвоздеву не остается ничего иного, как подхватить девушку в свои объятия, которая, в свою очередь, незамедлительно обвивает его за шею. Несколько мгновений Геннадий Гвоздев держит девушку на руках, а затем осторожно опускает на землю.

– Спасибо, Гена!

– Пожалуйста, – галантно бормочет Геннадий Гвоздев.

– Ну, все, пропало дело! Любовь-морковь! Признайся по-честному, что ты в него втюрилась?

– Да, втюрилась!

– Слыхали?

– Ну и что? – смеясь, отшучивается Ира. – А если он тут – самый красивый из вас, что ж мне прикажешь делать, а?

– Да? И что же в нем такого красивого? Признавайся.

– Глазки.

– Ух, ты! Глазки Генкины ей понравились, надо ж, а! Да я как вмажу полкило водяры – у меня такие глазки! Мама мия!

– Ну, все, хватит трындеть,– хмуро обрывает Гвоздев. – Давайте работать.

– Действительно… Гена, подсади меня, пожалуйста, на машину!

– И не совестно тебе, а? – восклицает толстяк. – А у Вани что, руки отсохли?!

Он поднимает свои могучие руки, демонстрируя их силу. Девушка ставит ногу на колесо. Геннадий Гвоздев подсаживает ее в грузовик.

– Спасибо, Гена, – благодарит Ирина, перевалившись через борт.

– Пожалуйста. 

– Даа… Я вижу, мое дело – швах,– басит толстун. – Эй, Фантомас! Давай, подъезжай вон к той куче!

Из окна кабины вываливается тощая рука, потемневшая до локтя от загара, и от этого кажется, что на нее надета длинная перчатка; рука безжизненно повисает на дверце. Вслед за нею высовывается и голова – лысая, костлявая, с каким-то нездоровым сине-зеленым отливом. Уши у шофера большие и оттопыренные, а глаза – как у наркомана.

– К какой? – справляется Фантомас.

– Вон той,– Иван указывает на стожок.

Двигатель запускается с ужасающим скрежетом. Ира поднимается с четверенек на ноги, машина дергает с места и девушка, всплеснув руками, падает ничком на траву.

– Эй, Фанто! – кричит толстяк шоферу. – Не тяни руль на себя, а то взлетишь!

Прыгая по кочкам, машина подкатывает к стожку. Ирина снова встает, Фантомас тормозит, и девушка совершает новый полет.

Ирина, с рассерженным видом, встает на ноги.

– И что ты ныряешь туда-сюда, как поплавок? – басит Иван.

Тем временем Геннадий Гвоздев бросает незаметный взгляд в другую сторону – к реке. Его взор притягивается к некой белокурой особе. Она стоит к нему спиной и вытягивает граблями «зеленную массу» из поймы на сушу.

Толстяк поднимает на вилы пук сена:

– Ну что, дадим стране корма?!

Геннадий Гвоздев подключается к погрузке. Через пятнадцать минут ударной слаженной работы машина загружена, и Гвоздев помогает девушке спуститься на землю. Иван с шофером обвязывают траву веревками.

– Ну, кто едет разгружать? – спрашивает Ирина, устремляя зовущий взгляд на Гвоздева. – Гена, поехали?

Гвоздев неопределенно сдвигает плечами – он явно колеблется; что-то как бы удерживает его на месте. Виляя тугими полными бедрами, девушка направляется к кабине. Она ставит ногу на подножку и, призывно оглядываясь на Гвоздева, зовет его вновь:

– Ну, так ты едешь?

Геннадий Гвоздев чешет за ухом, потупив очи. Видя его нерешительность, Иван вонзает вилы в зеленую массу на грузовике:

– Ладно! Раз Генка не хочет – так уж и быть, поеду я!

Он забирается в кабину вслед за Ириной.

Лязг. Скрип. Подозрительный стук, и какое-то явно нездоровое тарахтение. С немалой натугой машина заводится, выезжает на грунтовку, проезжает вдоль Глинищ, забирает вбок и начинает подъем по желтой излучине дороги.

Продолжение


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования