Николай Довгай

В созвездии Медузы

Продолжение 8

 

В созвездии Медузы, роман-сказка Николая Довгая, продолжение 8


 

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

 

Глава первая

Город великанов

Конфеткин плавал в объятиях сна, но его дух витал далеко за пределами волшебной амфоры.

Он находился в мире ином, в некой комнате, у стеклянной стены. За столом, в профиль к нему, сидел мужчина и читал книгу. На столе горела лампа с зеленым абажуром, и ее свет золотистым пятном ложился на страницы книги и на кисти рук человека. Зловещие волны опасности наполняли комнату, и что-то нехорошее должно было случиться очень скоро, но погруженный в чтение мужчина не чувствовал надвигающейся беды. 

Он протянул руку к абажуру, чтобы поправить его, и свет упал ему на щеку. Конфеткин узнал в нем Василия Никитича, Олиного отца.

Конфеткин был уверен, что этот человек стоит на пороге страшной опасности. Угроза надвигалась извне, и комиссар обязан был ее предотвратить. Но как это сделать?

Он приблизился к Олиному отцу и попробовал было заговорить с ним - но Василий Никитич его не видел и не слышал.

Окончив чтение, Василий Никитич подошел к кровати, что стояла возле стенки, расстелил ее, погасил свет настольной лампы и улегся спать. Однако Конфеткин продолжал его видеть и во тьме. Он знал, что теперь, в темноте, Василий Никитич был полностью беззащитен перед силами тьмы. Комиссар подошел к стеклянной двери и замер в ожидании.

Но что это? За стеной проплыла лохматая тень, и какая-то ужасная баба стала открывать стеклянную дверь. Конфеткин навалился на нее всем телом, не позволяя ей войти. И все-таки, несмотря на его усилия, дверь подалась, и незваная гостья проникла в комнату. Теперь он мог ее рассмотреть. У бабы была угрюмая темная рожа и долговязая фигура. Пришелица двинулась к кровати, на которой спал Олин отец. На полпути к нему, она по-звериному свирепо оскалилась и зарычала, обнажив острые клыки. Потом бросилась на Василия Никитича и стала его душить. Конфеткин подбежал к ведьме, схватил ее за плечи и начал оттягивать от Василия Никитича. Баба обернулась, скаля пасть, и он, не мудрствуя лукаво, залепил ей кулаком по морде. Ведьма взревела, и он ударил ее еще и еще. Под его натиском, незваная гостья стала отступать, и Конфеткин грозно надвигался на нее до тех пор, пока она не исчезла за стеклянной дверью. Тогда он помахал ей пальцем и сказал:

– Сюда больше не приходи!

И снова воцарилась мертвая тишина. Конфеткин стоял посреди комнаты, словно неподвижная глыба, чутко вслушиваясь в ночную тьму. Время растянулось, как меха гармони.

Но вот как бы электрическая рябь пронеслась по его телу, он вздрогнул, рывком откинул одеяло и поднялся с кровати. Его полусонный взгляд скользнул по комнате, оклеенной бледно-розовыми обоями с цветочным орнаментом. Перед собой он увидел окошко, и в него сочился слабый ночной свет, но его вполне хватало для того, чтобы увидеть дверь в этом бледно-розовом каземате и стул, на котором были сложены рыцарские доспехи.

Конфета встал, облачился в доспехи, взял меч, который был прислонен к спинке стула и, открыв дверь, вышел из волшебной амфоры.

Небо было темным, сыпал мокрый снег, и Светлый Воин пошел по грязной скользкой тропинке, окутанный сырым полумраком. Внезапно край неба озарился, и над ним появилось светящееся облако. На нем стояли две прекрасные фигуры – седобородый старец и молодая женщина необычайной красоты, в которой он узнал Олину маму. Они смотрели на Конфеткина, и их силуэты светились мягким нежным светом, как два дивных солнца. В их ласковых лучах небо очистилось, и Светлый Воин увидел, что он стоит на горной тропе. Сверху, на склоне горы, цвели деревья, похожие на акации. Их гроздья были нежно-белыми и удлиненными, с вытянутыми лепестками, а иные имели густой синий цвет. Вдали, подобно выгнутому клинку, падал с гор водопад, и под ним серебрилась река, и вдоль ее берегов были видны багряные крыши сонных домов. Тропа извивалась по склону горы, сбегая к реке. Постепенно облако стало меркнуть, фигуры таять, и в небе заблестели звезды. 

Рыцарь двинулся по тропе, освещенной звездным светом.

Он не знал, что находится глубоко под землей, в стране великанов, и что его миссия близится к концу. Он не знал и о том, откуда взялась дверь в его темнице. Что ожидало его впереди? Куда вела его эта горная стезя? И этого он тоже не знал – просто шагал вниз по тропе с чистой совестью и с твердой верой в то, что рано или поздно ему улыбнется удача.

Меньше всего в этой странной сказке он походил на знаменитого сыщика, расследующего сложное дело. Да и, в общем-то, никакого дела, как такового, и не существовало вообще.

Разве он вел следствие, подобно тому, как это делают другие известные Шерлоки Холмсы? Разве он строил версии, просчитывал варианты, делал некие хитроумные ходы? Какое там! Он и понятия не имел о том, что случится с ним уже через минуту! О каком анализе, каких премудрых ходах могла идти речь!

Все, что случалось с ним, происходило помимо его воли. И, вместе с тем, именно его воля, его несгибаемое упорство привели его в этот мир!

Черные силы плели ему козни? И что же? Именно их козни, их взаимные интриги и послужили тому, что старая ведьма, принеся его в страну Великанов, сама приблизила развязку этой удивительной истории. Не было ли в этом воли провидения? Не распорядились ли небеса так, что даже и злоба сил тьмы, их непомерная гордыня и взаимная ненависть – слепая по своей природе – в конечном итоге послужили во благо бедной девочки и ее друзей?  

Спуск занял не слишком много времени – он скользил по тропе, словно в сказочном сне. А потом он шел вдоль берега реки и, наконец, дорога привела его в спящий город.

Дома здесь были большие, громоздкие, похожие на угрюмые серые короба, вознесенные к темным небесам, на широких улицах был разбросан мусор, а под ногами зияли зловещие люки. Желтые огни огромных фонарей роняли мертвенный свет на булыжные мостовые, матово отражались на темных громадах зданий, сооруженных из больших каменных глыб. Несколько раз ему чудилось, что впереди промелькнули странные карликовые фигуры, и даже привиделось, будто бы у одного из них на плечах было две головы! Что это? Некие загадочные существа, наводняющие ночной город? Или же обман зрения, вызванный неверным освещением фонарей?

На всякий случай, рыцарь опустил руку на эфес меча, готовясь отразить нападение. 

Громады домов подавляли, отбрасывали густые тени, и невозможно было различить, что же скрывается в темноте. Раза два или три ему почудилось, что он слышит чьи-то приглушенные голоса и дробный перестук убегающих ног. Но ручаться за то, что эти звуки издавали человеческие существа, он бы не стал.

Так бродил он по сонному городу, пока не вышел к большой площади, окруженной гирляндой фонарей, подвешенных на высоких мачтах, словно огромные цветки-колокольчики. В центре ее возвышалась статуя мужчины исполинских размеров. Одна щека у него была отколота; тяжелая, с плутоватым прищуром раскосых глаз физиономия хранила загадочное выражение. Большой палец правой руки был задвинут за вырез жилетки, другой же рукой – отбитой почти по локоть – гигант указывал в неведомую даль.

Конфеткин уже вознамерился было выйти  на площадь, как вдруг тишину взорвали громкие звуки, похожие на взрывы петард. На соседней улице послышался тяжелый топот ног, под которыми задрожала булыжная мостовая, и город огласился громоподобными выкриками: «Держи!», «Уходят!»

Рыцарь отступил в тень большого, в три обхвата дерева – и как раз вовремя: темноту за статуей прорезали яркие вспышки. Длинный, словно от автомобильной фары, луч заплясал, запрыгал, зашарил по мостовой, и в его свете Светлый Воин увидел, как на площадь выскочила мятущаяся орава красных карликов с рогами на головах. Они были в черных плащах, на поясах у них болтались кинжалы, а за спинами виднелись рюкзаки. Лица у краснокожих мутантов были хищные и горбоносые, а иные были о двух головах! Вылетев на площадь, беглецы кинулись врассыпную, словно мыши, преследуемые котом. Некоторые, обогнув памятник, устремились в сторону Конфеткина. За спинами мутантов выросли две фигуры исполинского роста – Конфеткин едва ли доходил им до коленей, а карлики были и вовсе не выше их башмаков. Один из великанов освещал убегающих уродцев фонарем, другой приставил к плечу какой-то механизм, смахивающий на винтовку  и нажал на спусковой курок. Тонко запела стрела с неким подобием плавников, рассекая воздух и разматывая за собой мелкую сеть. Стрела упала впереди основной массы бегущих, и сеть накрыла многих из них.

В то время, как пойманные карлики барахтались в накрывшей их сети, титаны приблизились к своей добыче. В руке у того, что светил фонарем, была корзина из толстых прутьев с крышкой. Он поставил ее на землю рядом с сетью.

– Вот это выстрел! – произнес он, слепя мутантов ярким светом.

Он сунул руку под сеть и стал вылавливать оттуда пленников, а затем бросать их в корзину. Тот, что стрелял, самодовольно улыбнулся: 

– Ну, так чья же школа!

Его товарищ поднял над головой мутанта с двумя головами.

– Глянь-ка, какой красавец! У любого циркача за него можно будет получить не меньше десяти монет.

Он выгреб из-под сети остальную добычу, побросал ее в корзину и захлопнул крышку.

– Ну и развелось же их нынче! Прямо кишат!

– Ничего. Этих мы знатно шуганули,– сказал тот, что стрелял. – Теперь они к нам долго не сунуться. Пусть орудуют в других местах. 

– А я всегда говорил, что ночная охота – дело стоящее,– сказал его напарник. – В особенности перед рассветом, когда они теряют бдительность.

Хвастливо переговариваясь, великаны собрали сеть, взяли корзину с пленниками и отправились восвояси.

Конфеткин постоял под деревом еще немного, не рискуя выходить на освещенное место, и чутко прислушивался к ночным звукам. Но все было тихо и ничто не нарушало больше спокойствия сонного города. Тогда он вышел из густой тени и, свернув на боковую улицу, растворился во тьме.

Постепенно начал заниматься мутный холодный рассвет. Захлопали двери в подъездах больших безликих домов – Титаны выходили их своих квартир, спеша по делам. Большинство из них были одеты в серые куртки и темные брюки, сшитые на один манер, и даже женщины почти не отличались от мужчин – редко на ком-то из них можно было увидеть платье или какую-нибудь безделицу женского туалета, которая выделяла бы их из унылой толпы.

С первыми лучами лохматого солнца, на улицах появились диковинные животные, напоминавшие огромных жирафов. Эти странные  существа были запряжены в некое подобие кибиток – тройками, как кони, и управлялись возницами-великанами.

Распахнулись ставни лавок, торгующих мануфактурой, открылись магазины, парикмахерские, всевозможные заведения, подобные земным кафе. Город ожил, наполнился скрипами, возгласами, цокотом копыт, и укрыться на его мостовых от пробудившихся исполинов становилось уже невозможно. Поэтому Конфеткин, с первыми лучами солнца, забрел во двор ближайшего дома и спрятался в деревянном  сарае.

Внутри его царил полумрак.

В углу были свалены в кучу бидоны, ведра, лопаты, грабли и прочий инвентарь, предназначенный для существ колоссального роста. На задней стене одна из досок была отколота.

Просунув голову в щель, Конфеткин увидел пустырь, поросший травой и изрезанный балками. Щель была достаточно широка для того, чтобы светлый воин мог в нее пролезть, а пустырь, с его ложбинами и густой травой, являл собой превосходное укрытие на случай внезапной опасности.

Внимательно изучив местность за сараем, светлый рыцарь приступил к обследованию его внутренней части. Имелись ли в нем укромные места, в которых можно было бы схорониться? Размеры ведер и бидонов вполне позволяли ему сделать это. Но если Великаны обнаружат его в бидоне, или в ведре, не окажется ли он в ловушке? 

По неистребимой мальчишеской привычке, Конфеткин закусил палец и, в глубокой задумчивости, принялся грызть ноготь. Его чело прорезала едва заметная складка. Стараясь не упустить ни малейшей детали, он вновь окинул помещение пытливым взором.

Его внимание привлекла серая тряпка из грубошерстной ткани, небрежно брошенная на кучу с рабочим инвентарем. Она также могла послужить для маскировки. Если подлезть под нее…

За сараем раздались громкие голоса. Быстрой рысью метнулся Конфеткин к передней стене. Сквозь просветы в досках сочился мутный утренний свет. Он приник глазом к одной из щелей. В поле его зрения попала часть тротуара перед подъездом дома. На нем стояли великанша и великан. На поводке великан держал двухголового рогатого мутанта, а великанша – пожилого солдата в военном обмундировании.  

– Что-то раненько, Матвеевна, вы сегодня вышли на променад! – произнес исполин трубным голосом. – Что, тоже решили выгулять своего барбоса?

– Да,– сказала великанша. – Это ж не какая-нибудь там шавка! Ему необходим свежий воздух и движение. Иначе захиреет.

– Ай-яй! – сказал исполин, рассматривая солдата. – Хорош, стервец!

Он протянул палец ко рту воина:

– Грр, грр, грр! На, куси, куси!

– Бросьте, Дубович,– сказала Матвеевна. – А то и впрямь укусит.

– Я те кушу! Я те кушу! – сказал великан, убирая, однако, палец. – Пусть только попробует. Я ему мигом башку отшибу!

– Смотри, чтоб я тебе сама башку не отшибла,– заворчала Матвеевна. – Вон своему бери и отшибай.

– Эх, злодей! – не унимался Дубович. – Ах ты, мерзавец! Вы знаете, Матвеевна, я еще ни разу не видал такого крупного мутяру! Выставить бы его на потешные бои – так я вам скажу, Матвеевна, он один с десяток карлов порвет, гадом буду! Я в этом деле – уж поверьте мне – мутанта съел. И я вам скажу так. На этом барбосе можно неплохие деньги заколотить. И причем очень даже легко! 

В этот момент поводок в руке титана дернулся – это двухголовый мутант злобно бросился на солдата.

– Цербер! Место! – грозно осадил великан своего карлика, оттаскивая его от воина.

Солдат, в свою очередь, сделал угрожающий шаг к рогатой твари. Великанша натянула поводок.

– Цезарь! Стоять! – она хлопнула себя рукой по бедру.

Воин был вынужден отступить. Он поправил рукой тугой ошейник.

– Ты смотри, какая умница! – похвалил его великан. – Я вижу, он у тебя уже и команды понимает!

– А-то как же! – сказала великанша самодовольным тоном. – И это при всем том, что я его почти и не дрессировала!

– Да… Хорош, хорош, бродяга! – сказал исполин. – У, рожа ты прохиндейская… Продай-ка его мне, а? Я тебе за него хорошие деньги заплачу.

– Ну, уж нет,– отказалась Матвеевна. – Даже и не проси об этом. Мне за него целых 250 монет сулили – и то не отдала! Где ж я еще найду себе такое сокровище? А моя Лелька знаешь, как к нему привязалась? Кормит, поит его из ложечки! Сшила ему матрасик, чтобы он мог на нем спать! Представляешь? Я говорю ей: «Ты что дурью маешься? Ведь это же карлик». А она мне: «И ничего ты не понимаешь, мама. Он такой же, как и мы! Просто маленький»

– Э-хе-хе! – сказал Дубович, глубокомысленно покачивая головой. – И чего только дети не выдумают!

Великанша благодушно махнула рукой:

– А! Перерастет! Повзрослеет, наберется ума-разума – и будет такая же, как и мы.

– Это точно. Мой обормот тоже знаешь чего учудил? Приходит как-то из школы, и прямо с порога: «А знаешь, папа, что кроме мира, в котором мы живем, существуют еще и другие миры?»  Каково? Ну, я и спрашиваю у него: «И где же это ты таких глупостей нахватался? А он мне: «Мальчишки на переменке сказывали». Ну, я ему, естественно, и объясняю, что никаких миров, кроме нашего, нет и быть не может. А он мне в ответ знаешь что? А откуда же, говорит, тогда берутся мутанты? И ты знаешь, Матвеевна, я в первый момент даже и  не нашелся, что ему сказать!

– О-хо-хо! Дети-дети! И что с них возьмешь? – благодушно заметила великанша. – Мы тоже когда-то такими были – верили в сказки и всякую прочую чушь. А вот теперь поумнели.

– Да,– со вздохом умудренного жизнью человека, проговорил Дубович. – А вот так вот задуматься, Матвеевна… Живешь-живешь на этом свете – а для чего живешь, зачем живешь – и сам не ведаешь. Одна только и прелесть в этом долбаном мире – так это выпить, да пожрать от пуза.

– А время как летит? – вставила великанша. – Ой-ей! Словно на крыльях!

– И не говорите. Еще вчера, казалось, за девками бегал – а не успел оглянуться, и уже, бляха-муха, на остров Морро пора!

– А куда ж деваться? Все там будем,– сказала Матвеевна. – Призовет труба – и двинемся в поход, как миленькие.

И в этот момент Конфеткин принял решение. Он бесшумной тенью приблизился к приоткрытой двери.

– И сколько не крутись на этом свете – а конец у всех один,– разглагольствовал титан. – Ну, ладно, Матвеевна, я пойду. Приятно было пообщаться с умным человеком. А то мне еще надо к Лехе из третьего подъезда заскочить, пока он никуда не смылся.

– А зачем он тебе?

– Да вот, хочу своего цербера свести к его крале на случку. А то он без мадам уже совсем озверел. Видала, как на твоего кидался?

Поболтав еще немного, Титаны разошлись, и Конфеткин осторожно выскользнул из приоткрытой двери. Пригибаясь к земле, он побежал за великаншей. Никем не замеченный, он догнал солдата, выхватил из ножен меч и перерубил поводок. Затем вложил меч в ножны и махнул рукой освобожденному пленнику, призывая его следовать собой. Он устремился к сараю. Солдат побежал за ним. Великанша, почувствовав, что поводок ослабел, оглянулась. Она увидела, как солдат убегает от нее вслед за каким-то малышом в рыцарских доспехах. В первый момент она остолбенела от неожиданности, а потом завопила:

– Дубович! Дубович!

Великан оглянулся.

– Гляди-ка Дубович! – потрясая перерезанным поводком, ревела великанша. – Мой Цезарь убегает!

Заметив беглецов, титан поднял с тротуара обломок кирпича и размахнулся. Просвистев над головой Конфеткина, кирпич тяжело шмякнулся в землю. В следующий миг рыцарь уже проскочил в приоткрытую дверь сарая. За ним влетел солдат. Мгновенно оценив ситуацию и поняв, что рослый воин вряд ли сумеет пролезть в щель, ведущую на пустырь, Конфеткин воскликнул:

– Прыгай в бидон, и ожидай меня здесь! А я попробую поиграть с ними в прятки!

У сарая уже слышался топот – казалось, то бежало стадо носорогов. Солдат проворно влез в один из пустых бидонов, Конфеткин набросил на его горловину тряпку и устремился к задней стене. Дверь распахнулась. В проеме показалась исполинская фигура Дубовича. За его плечом маячила Матвеевна.

– Вот они где! – вскричала великанша, заметив рыцаря. – Держи!

Конфеткин юркнул в щель задней стены. За его спиной о стену грохнул камень. Рыцарь, не оглядываясь, припустил к пустырю.

 

Глава вторая

Рассказ солдата

Весь день он скрывался в одной из лощин, выжидая, пока стемнеет. Когда же стало смеркаться, он прокрался обратно в сарай и тихонько постучал по бидону:

– Служивый! Ты здесь?

За его спиной послышался шорох. Рыцарь стремительно обернулся, обнажая меч.

– Тсс! Это я,– раздался негромкий голос из завалов инвентаря, и вслед за тем оттуда выполз солдат.

– Ты мечом-то шибко не маши! – предостерег он Конфеткина. – А то еще мне, ненароком, ус мне отрубишь.

Рыцарь вложил меч в ножны. Солдат встал на ноги, отряхнулся и протянул рыцарю руку:

– Ну, што, давай знакомиться, что ли? Иван.

– Витя,– сказал светлый воин, пожимая крепкую, шершавую ладонь Ивана.

– А по фамилии как будешь?

– Конфеткин. 

Служивый окинул его улыбчивым взглядом:

– Что ж, фамилия добрая… И откуда ты только такой взялся , браток?

– Какой такой?

Солдат почесал затылок:

– А я знаю? Чудной какой-то… Ну, да откуда б ты ни был – а все равно спасибочки. Ослобонил меня от этой проклятущей бабы.

– А как же ты к ней угодил?

Иван усмехнулся:

– Долго рассказывать.

От его плечистой, кряжистой фигуры веяло богатырской силой. Простоватое, широкоскулое лицо Ивана вызывало у Конфеткина симпатию. Глаза светились юмором и добротой. Несмотря на кажущуюся грубоватость, он вызывал к себе доверие – такой не выдаст!

– Ну, так и что, что долго? – сказал Конфеткин. – Время у нас есть – великаны улягутся спать еще не скоро. Выйти отсюда мы все равно пока не можем. Да и делать нам нечего. Так что, коль есть охота, расскажи мне, как ты очутился в этих местах. Авось вместе и надумаем, как быть дальше.

– Ладно,– сказал Иван. – Ты, как я погляжу, парень свойский, смекалистый. Слушай, да мотай на ус. Узнаешь, какие дивные дела творятся на белом свете!

Похоже, он тоже с первого взгляда признал в Конфеткине своего.

Среди всевозможного хлама валялось несколько колод. Солдат кивнул на одну из них:

– Сидай. В ногах правды нет.

Они уселись на обрубки бревен и заговорили вполголоса – так, чтобы их, не дай Бог, не услышали великаны.

– В брюхе урчит, как у скаженной собаки,– посетовал Иван. – Может, сперва перекусим чего?

– Да чего же мы перекусим-то?

Иван хитро подмигнул Конфеткину и, со словами: «Есть тут у меня одна заначка!» опустил руку в карман мундира. Он вынул оттуда сверток и развернул его. В нем оказалась краюха хлеба. Солдат преломил хлеб и протянул добрый кус своему товарищу:

– Держи.

Хлеб был черствый, давнишний – видать, служивый берег его на крайний случай. Тьма сгустилась, и теперь они сидели почти в полной темноте.

– Слыхал про такое местечко: Ясные зори?

– Не-а,– сказал Конфеткин, с аппетитом уминая черствый хлеб.

– Так вот, я с тех краев. Село у нас богатое, зажиточное. Есть в нашем краю все – и пшеница, и гречка, и просо и всяческая живность. И даже мёд! А посреди селения растет чудо-яблоня.

– Да ну! – сказал светлый рыцарь с едва заметной иронией. – И чем же это она такая чудесная?

– А вот тем и чудесная,– произнес Иван строгим тоном. – Ствол у нее такой, что не обхватишь и вдесятером. А ветви выше облаков растут! И яблоки-то на ней не простые! Как съешь яблочко – так никакая хворь тебя и не возьмет, и будешь ты во всех своих делах удачлив.

– И ты те яблоки ел?

– А то!

– И как же ты тогда в ошейник к великанам угодил? – сказал Конфеткин. – А говоришь – удачлив!

– Ай, не скажи! – возразил ему солдат. – Ты-то меня ослобонил?

– Ослобонил.

– Во! Видишь! В краю титанов, у самого, не к ночи будь сказано, черта на куличках – а таки нашелся добрый молодец, выручил меня из беды! Выходит, удача улыбнулась мне. И, значит, не даром я ел волшебные яблочки!

С его словами трудно было не согласиться. Похоже, Иван не унывал ни при каких обстоятельствах. Он был не из тех, кто носится со своими бедами, как курица с яйцом.

– А что? Пожалуй, ты и прав,– сказал Конфета.

– Ага! Так слушай дальше. Яблоки на этом дереве такие – что и описать их тебе невозможно, так и тают во рту! И чем выше они растут – тем вкуснее. А уж аромат какой от них стоит – за версту слышно! И что самое чудное: если человек какой глуп или, положим, выжига какой-нибудь, то, отведав этих самых яблочек, тотчас становится разумным, и тут же отрекается от всякого своего зла и всякой лжи. И, сказывают, кто постоянно эти яблоки ест, тот обретает такую силу и познание всех тайн небесных, что даже и вообразить невозможно. И живет он себе поживает, как у Бога за пазухой, да добрым людям помогает во всех их благих начинаниях и защищает от всяческой нечисти. И не подумай, брат ты мой, что эти яблоки нужно покупать! Куда там! Приходи, бери задаром – была бы твоя воля!

– И что, берут?

– А то! Хотя, конечно,– негде правды деть – есть и такие, что все им недосуг! То, вишь, погода плохая стоит, то дела по хозяйству не отпускают, или неможется там, или же просто лень идти. А как припечет, да как прищучит беда какая – так и побегут к яблоне, в любую непогоду, позабыв все свои дела и свою лень. И начинают тогда умолять: «Ах, яблонька, милая, помоги мне, век тебя помнить буду!» А как дело-то на поправку пошло – так многие тут же и забудут про чудо-яблоню. Вот так-то, брат ты мой…

Солдат помолчал, размышляя о чем-то своем, несказанном, и светлый рыцарь почувствовал, что он как будто даже и дышат с ним одинаково; и что и думают, и чувствуют они тоже сходно. И уже в самом молчании Ивана была заключена некая притягательная сила – так, кажется, и сидел бы с ним на этой колоде целую вечность.

– Ай, есть и такие, что отродясь и в рот не брали этих яблок,– нарушил тишину Иван. – Дрянной народец, доложу я тебе, сударь ты мой – злобный, коварный. Спит и видит, как бы сделать пакость добрым людям. Но эти, правда, уже за канавкой живут.

– Какой канавкой?

– Э! Есть такая канавка,– солдат пошевелился, устраиваясь на колоде поудобней. – Вот послушай. Сказывают старые люди, что яблоню посадил еще наш предок, Горисвет. И с той поры все село у нас  Горисветы. В какую хату не зайди – ты кто? Горисвет! Да. Так вот, праотец-то наш – вечная память ему! – и посадил это чудо-дерево, а вокруг него и провел борозду. И с той поры стали люди селиться внутри очерченного бороздой круга. И уж так повелось, что кто более разумен да беззлобен – тот ближе к яблоне селился. А тот, кто меньше разумом наделен – уже за ними. И так – аж до самой канавы. А за канавкой – уже другой народец пошел, другое племя, не из наших. Все Бирюки, да Лизоблюдовы, да Чернобаевы, да Лиходеевы – тьфу ты, пропасть! Чур, им! 

– И что, они к вам за канавку не ходят?

– Иной раз захаживают. А некоторые – так даже пробуют селиться. Да только вот не приживаются никак. Других они корней, другой породы, понимаешь? И – как не прикидываются путными людьми – а все одно, глядишь, натуру-то свою шакалью и проявят. Иль украдут что-нибудь где, или же порчу соседу из зависти наведут. Ну, громада их тогда опять за канавку-то и вытурит.

Рыцарь задумался.

– А вот эта яблоня-то…

– Ну?

– Она ведь для всех плодоносит?

– А то! И никогда, брат ты мой, ее урожай не оскудевает. Приходи к ней в любой час, поклонись в пояс – и принимай с зеленых ветвей заветные яблочки. А коль сам дотянуться не в силах – так на то добры молодцы есть. Во всякое время на ее ветвях сидят, да в котомки чудо-плоды собирают, а потом, кому следует, их на веревках и опускают. А иные уж так пообвыкли на ее ветвях обретаться, что уже вниз и слазить не хотят – так мило им там да сладостно. Живут себе, поживают, словно птицы небесные, и ни о чем не тужат. А самые рьяные-то – так те и до самой верхушки добираются, а потом за облака уходят. И, сказывают старики, сияют они оттуда добрым людям, как будто живые солнца.

– Ну, а коли так,– в простоте своего сердца промолвил Конфеткин,– то отчего бы всем этим Лиходеевым да Бирюкам не отведать волшебных яблочек? И не стать добрыми людьми?

– А противны они им. Яблоню нашу они тридесятой стороной обходят, чураются ее, как черт ладана. Им, вишь, подавай что-нибудь вонючее, гадкое – такое, на что доброму человеку и взглянуть тошно. А наипаче они обожают дурь-траву.

– Дурь-траву? А это что такое?

– Ой-ёй! Да ты, паря, как я погляжу, уж, не с луны ли свалился? Ужель и впрямь ничего не слыхивал об этом проклятущем зелье?

– Не-а.

– Ну, и везет же людям! Так слушай. К западу от наших краев, коли все время шагать на заход солнца, лежат страна Бастардов. Гиблые места, доложу я тебе! Всякая мерзость, всяческое лихо плывет к нам оттуда. Уж и не поймешь, что за народец мерзопакостный там обитает? На иного глянешь: как будто и в штанах ходит, и папиросу шмалит так, что аж дым из ушей валит, а приглядишься – баба! А другой, слышь, напялит на себя платье поцветастей, морду размалюет почем зря, и плывет, задницей туда-сюда вертит. Фу-ты, ну-ты, подумаешь, и что это за фифочка такая нарисовалась? Очи протрешь. Батюшки-светы! Да это ж мужик!

– Гей, что ли?

– Уж и не знаю, как их там кличут – может, гей, а может, и брадобрей. Да только сволочной народец: наглый, ленивый, заносчивый. Родительских заветов не чтит, обычаев древних не соблюдает. Вот землю-то и прогневили… И теперь не родит она им ни пшеницы, ни ржи, и никаких плодов добрых не приносит – все у них там одна волчья ягода, да дурь-трава, да гриб поганка, с чертополохом и перекати-полем. И места все глухие, негожие. Сколько народу уж там сгинуло – пропасть!

За сараем послышался шорох. Возможно, коты? Солдат замер, прислушиваясь к ночным звукам. Конфеткин тоже напряг слух. Но шорохи уже прекратились.

– И названия-то у них все бедовые, не нашенские, так что даже гадко и вымолвить,– снова повел речь солдат, понизив голос. – Череп-гора! Чёртов глаз! Остров мертвяков! Тьфу ты, пакость! Вот в этих-то треклятых местах больше всего этой дурь-травы и растет. Ягодка у нее, знаешь, такая красная, как кровь. Съешь ее – и тут же очумеешь. А листья бурые, вонючие. И вот разведут эти байстрюки костер, побросают в него листьев, рассядутся вокруг и вдыхают дым. А как надышатся до одури – то являются им всяческие видения. И тут уж эти вражьи дети совсем ум свой теряют. И давай скандалить, драться или же дела непотребные учинять, у всех на виду, словно скот какой.

Иван задумчиво помолчал. Ничто не нарушало тишины подземного города.

– И уж, сколько веков эти глюкоманы окаянные мечтают нашу красу-яблоню извести! – заговорил он снова после некоторой паузы. – Чтобы уж и саму память о ней искоренить из памяти людской! Никак она им, вишь, покоя не дает.

У сарая послышались звуки чьих-то шагов. Беглецы замерли. Неизвестный приблизился к двери, постоял немного и отошел прочь.

– Фу ты, дьявол! И кого это носит среди ночи? – негромко проворчал солдат.

– Быть может, кто-то из титанов вышел на прогулку?

– Возможно,– согласился с ним Иван.

Он помолчал немного, потом продолжил:

– Вот потому-то мы и защищаем нашу яблоню от всякой нечисти. И уж не раз давали ей от ворот поворот. На то мы, ратные люди, и поставлены. И вот собрался однажды на нас ворог тучей грозною. И замыслил он, уже в который раз, нашу свет-яблоню извести. И выступили мы в поход против орды этой поганой. Трое суток шли полки наши по землям Бастардов, средь лесов дремучих, пока не вышли к Проклятой Реке. А русло-то у этой реки высохшее, все покрытое галькой, хотя когда-то видала она и лучшие времена – поила своей водой и Землю, и всяческую живность. А берега у нее – ой крутые! А на берегах – курганы стоят, словно уснувшие часовые. Вот князь наш, Всеволод Олегович, выставил на курганах дозорных, а сам с дружиной спустился на дно Проклятой Реки. И прошли мы по сухому руслу аж до Мертвого Острова, к самому распадку, что Чертовым Глазом зовется, да и стали там лагерем, потому как дальше идти уже было нельзя.

– Почему это?

– А потому, паря, что лихие места там, бедовые.  Налево пойдешь – и встанет перед тобой лиловый туман, густой, словно кисель. И будет он стоять до той поры, аж пока в него не войдет последний воин. А как скроется он в колдовском мареве – туман-то и рассеется… Ан дружинников-то и нет! Словно корова их языком слизала. А направо пойдешь – посыплются тебе на голову огненные головешки, и земля задрожит и станет проваливаться под ногами; и вокруг будет стоять дикий хохот да вой… А уж дальше-то, к западу, за Проклятой Рекой, лежит Долина Железного Дракона, а по ней проложены полозья черные, и по этим-то полозьям ползает дракон. А глаза у него белые, светящиеся, и из головы валит дым густой. И везет это чудо-юдо дивное в своем чреве мертвяков гнусных к Череп-Горе; а в горе-то прорыта нора длинная, и в нору эту и утаскивает Дракон всякую нечисть. Так-то вот…

– Ну, а дальше-то что было? – спросил Конфеткин. – Стали вы лагерем у Чертового глаза? И?

– Так вот я ж тебе и толкую. Стоим мы у распадка окаянного, что глазом чертовым зовется, да вражью рать поджидаем. Потому как, да будет тебе ведомо, в нашу землю ей и придти больше не откуда – только лишь через это самое место клятое. Три дня да три ночи простояли мы на дне реки. Когда слышим: шум какой-то, словно река бурная бежит, да о камни гранитные бьется. Думаем, что за напасть такая? Вдруг… Ай люли, малина красная! Несутся на нас лавиною, со свистом да гиканьем, огибая Мертвый Остров – кто на ишаках, кто на козлах да на котах полосатых, да на свиньях хрюкающих – басурмане поганые, аж земля под ними трясется. А в руках-то у них все арканы длинные, да сети крепкие; ай и сабли у них кривые да вострые, а рожи-то всё чумазые. Мы от изумления и рты разинули. Тут князь наш, Всеволод Олегович, как зыкнет:

– Ну, чего зенки вылупили, орлы-соколики?! Ай, басурман не видывали? Не посрамим славы дедовой, братушки! Костьми поляжем – а не пропустим поганых на землю отчую!

И кинулись мы в бой.

Сеча, доложу я тебе, была лютая. Многие из наших в том бою полегли. А и я в аркан к супостату угодил, и утянул он меня аж за Чертов Глаз, на самый Остров Мертвых. Очнулся я средь ночи. Глядь: луна неживая в небе висит, и какая-то она не нашенская, а как бы оранжевая.  И так тяжко, так муторно у меня на душе стало – этого и передать тебе невозможно. Вот точно в самое сердце лучи ее мертвые капают. А и небо, знаешь, такое зловещее, да недоброе – чую, к беде это, лиху быть. Сами-то небеса, брат, холодные да серые, как сталь, а по нему черные перья облаков повсюду разбросаны. И лежу я, братишка, то ли на плато каком-то, то ли камне гладком – и сам в толк не возьму. Когда – батюшки-светы! – летят ко мне твари крылатые. Руки, лица у них как у людей, а крылья – словно у черных воронов. Подлетели ко мне, под локти цап-царап – и понесли за реку. И несли они меня по небу, под мертвой луной, над лесами дремучими, да горами темными да долами. И увидел я внизу под собою долину Железного Змия; и прилетели мы, брат ты мой, к самой Череп-Горе. А на горе той стоят демоны в плащах черных, да с капюшонами, а вместо голов у них черепа железные, и в руке-то у каждого по копью острому. А и нашего брата там было немало. Вот поставили меня твари пернатые на гору лысую, да и надели на шею колоду дубовую. И приковали они меня к колоде такого же, как и я, горемыки. И стоял наш брат Православный на той горе-горе цепями скованный, под чужой оранжевой луной. А твари крылатые носили все новых да новых пленников. А как настал час утренний – погнали нас бесы по ту сторону горы. И шли мы с горы той по тропам тайным, пока не пришли в ущелье глубокое. И обступили нас там басурмане дивные. Ростом все мал-мала меньше, а головы-то рогатые, ровно у козлов каких али баранов, а рожи все злые, да бородатые. У одного, глядишь, одна башка на плечах сидит, а у другого – и целых две имеется. А на поясах все кинжалы висят. Руки, ноги нам лапают, словно девкам каким, да все по-своему что-то лопочут. И стали демоны с Лысой Горы менять нас на всякие камушки. Я, и еще двое ребятушек, попали к одному чертяке о двух головах, по прозвищу Олдык-Булдык. И погнал нас этот самый Олдык-Булдык со своей бражкой в пещеру темную. А в пещере той – лаз секретный прорыт был, да такой, что в него добрый человек едва и протиснется. И пришлось нам, паря, ползти под землю по этой норе чертовой, словно червям каким. Вот ползли мы, ползли – да и заползли в подземелье обширное. А в нем – туман кровавый стоит, словно в печи огненной, а в тумане том басурман – видимо-невидимо! Окружили они нас со всех сторон, галдят, рожи корчат, щипают… вот потешились они над нами всласть, да и отвели в острог каменный, к другим таким же горемыкам… Так-то, Витек, и попал я в полон к этим выродкам рогатым…

Могучая грудь Ивана всколыхнулась от шумного вздоха:

– Да-а… – произнес он. – Нагляделся я там всякого… Много повидал, да наслышался о делах всяких чудных. Так что если рассказывать тебе обо всем – пожалуй, и ночи не хватит…

Он задумчиво понурил голову.

Чем больше Иван рассказывал о своих мытарствах, тем большую симпатию он вызывал у Конфеткина. Ему ужасно нравилось, как Иван выговаривал слова: с расстановкой, неторопливым, басовитым голосом – знал им цену, не бросал на ветер. Было в его завораживающей простонародной речи какое-то неповторимое очарование.

– А что ж это там за подземелья такие? Вроде как катакомбы, или как?

– Куда там катакомбам! Целый мир у них там под землей схоронен! А обитает в нем всякая нечисть рогатая. Живут в пещерах каменных, вот как мы с тобой в горницах, да по переходам подземным шастают, точно по улицам. Но живут скверно, не дружно живут. Мы же у них там заместо скота рабочего. Кто покрепче да поздоровей будет, тех они камень рубить определяют – ходы прокладывать, пещеры выдалбливать, да волшебные камешки добывать. А кто похлипче вышел – тех по хозяйственной части ставят, чтоб, значит, прислуживали они им.

– А сами-то чем занимаются?

– А сами все больше разбоем промышляют, да зелье дурное пьют.

– И где же они разбойничают, Ваня?

– А где придется. Случается, что меж собою распри учиняют. Но чаще в других мирах бедокурят.

– В каких мирах?

– А в тех, что к ним примыкают. То внизу нашалят, то наверх вылазки сделают.

– А наверху что?

– А! Так, всякая шантрапа собрана... У них там все болота ядовитые, да леса дремучие. А под болотами да чащобами вертепы устроены. И в вертепах тех дурное зелье прямо из-под камней бьет. И стекается оно в подземные реки да озера. Вот на их-то берегах притоны бесовские и раскиданы. Приходи к такому озеру али к реке, да, коль душа твоя мерзости жаждет, и черпай из него дурь окаянную хоть кружкой, хоть котелком. Ан нет – так ложись ничком на берег, и лакай эту гадость поганую, пока хрюкать не начнешь. И у каждого такого кабака подземного свой особый хозяин имеется. В реках сивушных – водяные зеленые плавают, а в озерах – змеи о трех головах сидят. Вот в эти-то притоны черти рогатые через специальные скважины и поднимаются, да пьяниц к себе и утаскивают.

– Зачем?

– А так, потехи ради. Вроде как заместо шутов они потом у них. А заодно и дурным зельем разживаются.

– А внизу что?

Иван пошевелился, помолчал в темноте.

– А ты не знаешь?

– Не-а.

– Чудно это... – задумчиво молвил Иван.

– Почему?

– Да уж должон бы знать, коли тут со мною сидишь.

– С чего бы это?

– А с того, паря, что мы сейчас в этом самом мире и находимся. В мире титанов,  то есть. Или, по-ихнему, на уровне Зет.

– Да, ну? – Конфеткин недоверчиво улыбнулся. 

– Э! Да ты, как я погляжу, и впрямь с луны свалился! Ужель не ведаешь, что мир Титанов лежит под обителью рогатых чертей?

Конфеткин обескураженно почесал за ухом. Прошло, наверное, не меньше минуты, прежде чем он проронил:

– Ты это что, серьезно, Ваня?

– Да уж куда серьезней.

Конфеткин пожевал губами, обмозговывая информацию.

– И что же это получается? Что мы с тобой сейчас сидим под землей?

– А то.

Светлый воин, как бы разгоняя наваждение, помотал головой:

– Не понимаю!

– Чего?

– А как же этот город? И небо? А солнце, тучи? А море? А водопад? И что – все это под толщей земли? Да может ли такое быть?

– Как видишь.

Рыцарь выпятил нижнюю губу. Его чело прорезала задумчивая складка.

– Ну, хорошо… допустим. Ладно! Положим, мы с тобой действительно находимся под землей. А что под нами? Тоже, может быть, скажешь, другие миры есть?

– А то!

– И что же там? – Конфета потыкал пальцем вниз, совершенно упустив из виду, что Иван не может увидеть этого в темноте.

– Точно не ведаю. Да только сказывают люди прозорливые, что под нами расходятся книзу глубокие трещины. И как попадет, положим, какой страдалец в этакую трещину – то и будет ползти, да ползти в нее головою вперед, пока в ней и не застрянет – лишь, может быть, одна башка только и будет из нее наружу торчать.

– Наружу – это куда?

– В другой мир, куда ж еще?

– А там что?

– Э! Там, мил друг, реки огненные текут. И низвергаются они в моря из расплавленного железа. И как выскользнет, какой бедняга из такой трещины – так и нырнет прямиком в бурлящий поток. Так что, коль по улицам ходить будешь – смотри внимательней под ноги. А то, как сиганешь в люк какой – и поминай, как звали.

Конфеткин на миг вообразил себе эту картину, и его пробрала дрожь.

– А ниже, под этими реками огненными, тоже миры имеются?

– А то, как же. И, как сказывают люди ведающие, тянутся они аж до самого центра Земли. Да только каковы они, не всем раскрывают, в секрете держат.

Итак, кое-что стало прорисовываться... Но где искать украденного медвежонка – вот в чем вопрос?!

– Так. Хорошо. Допустим,– пробормотал Конфеткин, сосредоточенно покусывая палец. – Ну, а рогатые карлики? Им что надобно на уровне Зет?

– Как что? А харч? Выпивку-то они себе наверху добывают. А пропитание тырят уже здесь, внизу. Своего-то у них ничего нету. Лишь камни голые, и все. Вот великаны и охотятся на них, словно коты на мышей. А как наловят, сколько им требуется – то и устраивают бои в цирках. И тогда эти рогачи режутся промеж собой на кинжалах.

– А великаны делают на них свои ставки, не так ли?

– Ну, это уж, как водится.

– А скажи-ка мне, Ваня… скажи-ка мне еще вот о чем,– промолвил Конфеткин, потирая пальцами свой девственно чистый лоб,– вот эти чертяки рогатые – они что, местные, или как?

– Не, залетные.

– А раньше где проживали?

– За Череп-горой. А как пробил их час – так и прибыли сюда в Железном Змие.

– А они что, и всегда были такими – махонькими, да с рогами?

– Нет. Это они уж тут рогами обзавелись.

– А те, что в подземных трещинах блуждают? Они  каковы из себя будут?

– А эти, значит, уже как бы полулюди-получерви. Но больше с червями сходство имеют.

– А почему так?

– Да потому, мил друг, что дюже пронырливый народ был – такой, что по чужим головам и к черту в пазуху пролезет.

– А карлики?

– О! Эти были князьями великими! Да только все больше распри кровавые учиняли, а о своем народе не пеклись. Вот теперь под землей и лютуют.

– Хорошо, а Титаны? – допытывался Конфеткин.

– Эти уже тутошние. Правда, в старину тоже за Череп-Горой обитали, но переселились сюда еще с незапамятных времен. И теперь о своей древней прародине ничего не помнят.

– А ты-то откуда все это знаешь, Ваня?

Солдат задумчиво почесал свою щетинистую щеку.

– А кое-что люди бывалые сказывали, кое-то что и сам на своем веку повидал… Но, в основном, потому, что чудо-яблоки ел.

– Ясно,– кивнул Конфеткин. – А как же все эти несчастные существа находят пути в назначенные им миры?

– А тянут они их к себе, словно как бы магнитом. Ежели, положим, ты за горою разбойничал али лихоимствовал – то тебя к своим же, к лиходеям и влечет. А коль пройдоха – к пройдохам манит. И где бы этакий прохвост не объявился – все одно к своей яме придет, как свинья к своему корыту. И потому бродят эти нелюди по преисподним мирам до тех пор, пока не вольются в свое сообщество. А уж там они – как рыба в воде. А ежели ты чужак, не из своих будешь – то мимо их ямы пройдешь, и не заметишь ее.

– Понятно, Ваня. Понятно. А скажи, долго ль ты в плену у этих рогачей был?

– Да как сказать… кажись, уж тыщу лет прошло – до того там время тошно тянется. Дома-то у меня, браток, жена-краса осталась, Варвара ненаглядная. Да дочки малые – Маришка и Одарочка, да сын Ивасик. Ну, и друзья-приятели, конешно. А уж о яблоньке-то нашей сердешной и говорить нечего! И вот как начнешь вспоминать обо всем этом в застенках каменных, да среди бесов рогатых – то, брат ты мой, такая тут тоска-печаль тебя возьмет…

– И что же ты, сбежал от них?

– Ага. Убёг.

– А как?

Солдат пошевелился на колоде.

– А вот послушай... Вызывает меня как-то к себе Олдык-Булдык. А дело-то уж после работы было, я и размечтался: шас, думаю, похлебаю баланды их бисовой – да и на нары. Штоб, значит, хоть во сне забыться, не видеть этих рож окаянных да нор их каменных. А тут – на тебе, здрасьте! Вваливаются к нам в острог его псы рогатые, да и уводят меня с собой.

Ну, явились мы, значит, к этому выродку двуглавому, не запылились. Гляжу, Олдык-Булдык в кресле расселся, в своем тереме подземном, и сам с собой в карты играет. А тут и Жердина, шут его штатный, в своем дурацком колпаке с бубенцами стоит, да головой потолок подпирает. И, вижу, хозяин его уже наклюкался аж под самую завязку. А надобно тебе знать, паря, что одну голову у этого черта окаянного Олдык звали, а другую – Булдык. И вот как начнут эти головы играть в карты, или же в кости – то и давай браниться, на чем свет стоит. Уцепяться за что-нибудь – и ни в жисть друг дружке не уступят. Иной раз чуть не до драки дойдет. Да только с кем биться-то? Туловище ведь у них одно на двоих.

В общем, не успел я порог переступить – Олдык на меня зырк по-волчьи, и говорит второй башке:

– Ну, што? Моя правда была?

Булдык взглянул на меня искоса, и отвечает:

– Нет, моя! Это она у него за сегодняшний день отросла. А вчера ее еще не было.

Думаю: об чем это они? (А я к тому времени их тарабарское наречие уже маленько понимать стал.) Вот Олдык и говорит:

– И как же она могла за день вырасти? Ты што, дурак?

– Сам дурак,– отвечает Булдык. – И мать твоя была дурой. А отец – так вообче полный балбес. А ты – их точная копия.

– А ты? – усмехается Олдык. – Не на одних ли плечах со мной сидишь? Глянь-ка лучше на себя, ублюдок!

– Нет,– отвечает ему на это Булдык. – Я – не из таковских буду! Мой род аж от самых Рюмковичей идет. А ты, холоп, ко мне примазался.

Тут Олдык по столу кулаком как грохнет:

– Как так – примазался? Какой я тебе, блин-клин,  холоп?!

А Булдык другим кулаком по столу – хрясь:

– Холоп и есть! Худого рода!        

И пошло-поехало. Беда, и только! Бранятся меж собой – аж пена из ртов летит. Никак не разберут, чей род у них древней, да кто краше рожей вышел. А уж об том, что оба красавцы писанные – и толковать нечего. Носы у обоих крючками, как у сов ночных, зенки круглые, зеленые – во мраке так и сверкают. А бороды веником торчат, бери  хоть сейчас горницу подметай; а и головы, как мячи, гладкие, а на них рога ветвятся. Ну, и Жердина – парень хоть куда: длинный, пучеглазый, и зеленый, как жаба, словно его только что подцепили сачком из пруда. И выряжен, черт знает во что – кафтан не кафтан, штаны не штаны, а так, лохмотья какие-то из лоскутов, как у петрушки. Ну, спорили, спорили головы – наконец Олдык и говорит:

– А скажи-ка нам, Жердина – ты человек благоразумный и нейтральный – на чьей стороне правда будет? На моей – иль на его? Могла ль у этого чужеземца борода за один день аж до самого пупа вырасти?

– Да только гляди, урод безрогий, коли не по-моему вякнешь,– предупреждает Булдык,– не сносить тебе башки.

Жердина подумал-подумал, и отвечает им так:

– Милостивые господа, Ваши сиятельства и Ваши высокие превосходительства. Вопрос, конешно, поставлен вами очень интересный… Да только его так, с кондачка, не решить. Тут следует с научных позиций походить.

– Ты нам головы-то не дури,– отвечают головы. – Толком говори. С каких еще таких научных позиций?

– А вот с каких,– заявляет им шут. – Необходимо провести научный эксперимент.

– Что за эксперимент? – интересуется Олдык-Булдык. – Говори яснее, тварь болотная. А то мы и с двумя головами уторопать не можем, что за дичь ты несешь

– А остричь ему бороду,– поясняет  Жердина свою мысль.– И каждый день замеры производить, на строго научной основе. А показания – в специальный журнал записывать. Вот и увидим потом, на сколько у него борода за день выросла, за неделю, за месяц. А затем, на основании этих показаний, специальный график вычертим, в виде диаграммы – и тогда сразу все станет ясно. А так, без научного эксперимента, невозможно дать точный ответ.

Призадумались головы.

– Ты смотри! – говорит Олдык. – А ведь и верно говорит, мошенник! Одной головой – а как лихо кумекает! Мы бы и вдвоем до такого не домикитили!

Почесал Булдык за ухом, да и согласился:

– Да. Это он верно сказал. Проведем научный эксперимент, и все сомнения рассеются.

– А для чистоты эксперимента,– вставляет Жердина с важной рожей,– надо его в возчики перевести. А то в каменоломнях дюже темно, можно и ошибиться в замерах. А так я буду каждый день на карниз приходить и там, на свету, ему бороду линейкой измерять.

– У барбосов нет вопросов,– отвечают головы. – Давай, валяй, Жердина. А о результатах докладывай нам ежедневно.

На том и порешили. Дали мне ножницы, остриг я бороду, и отвели  меня обратно в темницу. Вот так дурацкая выходка шута и переменила всю мою дальнейшую судьбу…

Иван примолк на какое-то время, воскрешая в своей памяти все перипетии этой удивительной истории

– Ну, а потом-то что? – поторопил его Конфеткин.

– А я ж и говорю. Поставили меня эти твари рогатые камень катать,– продолжил Иван. – До этого-то я рубил его в каменоломнях. А теперь, значит, уже возчиком стал. И начал я с этого времени помышлять о побеге.

Иван помолчал, вспоминая былое. Затем продолжал:

– В каменоломнях-то что? Привели тебя рогачи, дали кайло – и вперед, во славу красных карликов! Выполнишь норму – дадут тебе пайку баланды. А нет – так и околевай, как собака. Куда ж тут сбежишь? А возчики – так те камень в нижний мир отвозят. Вот скатят они тачки по центральному стволу аж до самого карниза, что нависает над скалой, как крысиная нора – и давай сбрасывать оттуда каменюки. А потом идут вверх порожняком, за следующей ходкой. И так туда-сюда и мотаются. А по краям центрального ствола боковые ответвления расходятся. Некоторые бездействуют – так те решетками забраны, а в которые камень провозят, охрана стоит. Разведал я все это досконально, как меня в возчики-то определили, и стал думу думать. Ну, хорошо, размышляю, прорвусь я через охрану их бисову, или же решетку каким-то чудом взломаю и проникну в тоннель. А дальше-то что? Все равно без карты в этих лабиринтах заплутаешь, и либо сгинешь без вести, либо опять-таки к этим же выродкам рогатым и угодишь. А в нижний мир спускаться тоже нет резона. Моя-то страна наверху, за Череп-горой. Чего ж мне еще дальше-то под землю лезть? А и захотел бы – то, как это сделать? Высота там, доложу я тебе, такая, что с карниза и глянуть вниз страшно. В общем, и так я думал, и эдак думку гадал… Гляжу, уж борода опять до самой груди отросла – а на ум ничего путного не приходит. И затосковал я, Витек, по отчизне своей милой так, что и выразить тебе этого невозможно. И вот пришел как-то я с работы в острог, прислонил головушку свою бедовую к холодной каменюке и в мыслях своих восклицаю:

– Яблонька наша ясная, свет наш несказанный и надежда! Спаси и помилуй меня, горемычного, вызволи из плена басурманского, подыми из застенков каменных к свету вышнему!

И слова, знаешь, словно сами собой из сердца льются, а по щекам-то слезы горючие текут. И словно сердце они мне омывают, смывают всю скорбь-печаль. И таким я чувствую себя мальчиком махоньким да беззащитным в этом мире окаянном… И, вроде бы, и слов много не поистратил – а только чую, доходит моя мольба до яблоньки, слышит она меня, родимая! И так посветлело у меня на душе. И, в думах о яблоне-заступнице нашей, да об отчизне милой и лег я на нары. Смежил веки, стал засыпать, но не успел в сон погрузиться – глядь, стоит в моей темнице дева прекрасная! Стан стройный, величавый, лицо белое да ясное – такой красы, что и высказать невозможно. А на голове-то корона сверкает, как солнце рассветное, а за плечами коса золотая висит. А платье на ней длинное, белоснежное, как бы все из лепестков цветущей яблони. И такой свет мягкий да ласковый, такая любовь и нежность неизреченная от нее исходят… Уж и не знаю, браток, как тебе все это и передать. И вот смотрю, приближается ко мне царица небесная. Села на краешек нар, да и обняла меня, словно матушка родимая своего сыночка бедового да непутевого. И как бы окутала она меня всего собой, своей любовью несказанной, и растворился я в ней, а она – во мне. И стали мы уже одно существо, одна душа. И говорит мне прекрасная дева:

– Как тебе тут, Ванечка?

– Ох, плохо,– отвечаю я ей. – Уж мочи моей больше нету терпеть.

И, знаешь, говорю-то не губами, а прямо сердцем. И без утайки говорю, потому как губами, браток, и солгать возможно, а сердцем-то уже никак нельзя, сердце никогда не соврет.

– Ну, потерпи еще немного, Ванечка, родимый,– утешает меня дева. – Потерпи маленько, милый. Мы тебя все очень, очень любим. Недолго тебе еще осталось мыкаться в этом краю. Вот найдете медвежонка – и придет конец бедам твоим. 

Какого еще медвежонка, думаю? Хотел спросить у нее, ай не успел – стала она растворяться, словно пар легкий. И вижу, опять я один на нарах лежу, а царевны-то милой и нет… Да только свет от ее прихода чудного в душе остался, и заснул я в ту ночь тихим, благодатным сном. А на утро явились в острог стражники рогатые, и давай сквернословием, да речами своими мерзкими воздух колебать. А я ни рож их мерзопакостных, ни словечек похабных и не замечаю – до того у меня светло да празднично на душе. И уж сам не пойму, как так случилось, что первым я свою тачку камнем в тот раз нагрузил, да и покатил побыстрее к карнизу. А караульные-то приотстали – да и куда им спешить: все одно с норы той крысиной еще никто не сбегал, так что службу свою они несли небрежно. Вот, выкатил я тачку на уступ, глядь – а на нем лоза виноградная прямо из камня растет. А конец-то – в пропасть свисает. И как она за ночь прямо в скале выросла? Чудеса, и только! Ну, да я рассусоливать не стал – тачку в пропасть кувырк, хвать за лозу, и полез вниз с горы той бисовой. Лез, лез – гляжу, уже ниже облаков спустился, и земля подо мною видна. Голову задрал – ай люли, малина красная! В тучах – просвет, словно как бы оконце чистое. А в оконце, на уступе каменном, фигурки крохотные секирами машут, лозу волшебную рубают. Ну, думаю, до земли-то лететь далече – и заскользил по лозе, аж руки горят. Когда – фьють! – сорвался с кончика лозы, лечу вниз камнем! И – шмяк во что-то мягкое, податливое. На колени привстал, головой верчу… Батюшки-светы! Я – в ладонях у великана! Это он, выходит, меня на лету поймал. Вот к груди своей меня поднес, да и разглядывает, словно зверушку какую. Поглядел, поглядел, губами почмокал, да в котомку и сунул. Вот так-то, паря, и угодил я в страну Титанов, на уровень Зет.

Он вздохнул, помолчал…

– И, знаешь, я теперь и сам уж всему этому и верю и не верю… Вот  словно как бы и не со мной все это происходило, а с каким-то совсем другим человеком. Да и было ли вообще? Вот так вот иной раз подумаю… Не сон ли это?

– Ясное дело, сон! – сказал Конфеткин и с шутливой улыбкой толкнул солдата локтем в бок. – Это я тебя во сне толкаю, Ваня! Как? Больно? Я – твой сон.

Солдат усмехнулся:

– Да понимаю я, что мы с тобой – в подлинном мире. А только, согласись, чудной он какой-то. – Иван пошевелил пальцами, пытаясь подобрать нужные слова. – Какой-то грубый, ненашенский...

– Ничего, прорвемся, – сказал Конфета. – Ты лучше скажи, что это за Уровень Зет такой, в котором мы с тобою очутились?

– А мир Титанов это… Слыхивал я от сведущих людей, что в древности, титаны спустились на нашу планету с небес. И правили они нашим миром не одну тысячу лет. Некоторые жили на небе, другие осели на земле. Те, что поселились на планете, изготавливали разные машины и суда, которые могли плавать и по воде, и под водой. Нора в Череп-горе – тоже их рук дело. А на ее вершине некогда башня стояла, для наблюдения за ночными светилами. Теперь-то ее нет, но когда-то была, я сам фундамент видал. А еще у великанов были такие хитроумные стекла – глянешь в них, и увидишь там разные изображения и сможешь услышать всякие голоса. В общем, многое было такого, чего сейчас уж нет. А потом их верховный Бог Зет покинул планету и оставил править ею двух своих сыновей – Аву и Каву. И стали братья враждовать между собой, и вспыхнула между ними война. И бросил Кава на Аву огненную стрелу, и она полыхнула как тысяча солнц, превращая людей в пепел, а песок в зеленое стекло. Люди, слоны, носороги, бывшие даже вдали от того места, где упала стрела, неслись по воздуху, подхваченные огненным ветром, как сухие листья. И тогда бросил Ава на Каву свою стрелу – и она поразила селения Кавы, накрыв их собой, подобно ослепительному грибу. У тех, кто выжил в этих странах, выпали волосы и слезли ногти с рук и ног, а матери потеряли способность рожать. Те же, кто явился на свет, были уродами. И если бы братья продолжили войну, они испепелили бы всю планету, хотя сами сидели в подземельях. Но потом между ними было установлено перемирие. Узнав обо этом, их отец, могучий Зет страшно разгневался. Он проклял своих сыновей и заточил их подземный мир. От них и пошел род титанов. Но теперь великаны уже и сами не ведают, кто они и откуда пришли.

Конфеткин взволнованно вскочил с колоды.

– Да как же это? – воскликнул он, забыв об осторожности. – Как эти существа могут жить, не помня своих предков и преданий старины?

После пребывания в волшебной амфоре, это казалось ему самым чудовищным наказанием из всех, какие только можно было изобрести на свете. Ведь даже красные карлики и эти пьяные олухи с верхних слоев хранили память о том, кем они были когда-то. И, следовательно, для них еще сохранялось возможность что-то изменить в своем житие-бытие. В какой-то далекой перспективе, им мог забрезжить свет, они могли осознать всю глубину своего падения и встать на путь искупления. Но для Титанов такая возможность была утрачена.

– А так и живут… – молвил Иван. – Ребятишками-то они еще сохраняют смутные воспоминания о том, что некогда были Богами. Им хочется что-то делать: петь, танцевать, рисовать, выдумывать небывалые истории... Каким-то непостижимым образом они догадываются, что существуют иные миры. Да только с возрастом все это уходит. И дети все больше становятся похожими на своих угрюмых родителей. И наступает час, когда они, подобно неким бездушным призракам, отправляются на остров Морро, в свой последний путь.

– А что это за остров? – спросил Конфеткин.

Он вновь уселся на обрубок бревна. Солдат сдвинул плечами:

– Да всякое толкуют… Поговаривают, будто бы он лежит на море-океяне, да только где – не ведает никто.

– А почему?

– Так ведь он блуждает по морю! То в одном месте объявится, то в другом. Поди, сыщи его! И ходит молва, будто обитают на этом волшебном острове Черные Странницы из Бездн Мрака.

Конфеткин так и замер в темноте. Затем, стараясь не выдать своего волнения, спросил:

– А какие они из себя?

– Ну, как тебе сказать… – Иван развел руки. – Вроде таких тонких летающих кругов.

– Из черной плоти?

– Да.

– А по ней идет змеиный рисунок?

– А ты-то, откуда это знаешь? – удивился Иван.

– Да уж знаю… Эх, Ваня, Ваня, из-за одной такой странницы ночи я и попал в этот мир!

 

Продолжение следует


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования