Николай Довгай

В созвездии Медузы

Начало

 

В созвездии Медузы, роман-сказка Николая Довгая, начало


 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

Глава первая

Украденный мишка

В дни своего детства Конфеткин любил играть в казаки-разбойники, жостик, или, как его еще тогда называли, крячик и многие другие игры. Теперь детвора вряд ли уже знает, что это означает – «играть в крячик», но в молодые годы Конфеткина этот вид спорта пользовался огромной популярностью.

Как и многие его сверстники, в те далекие времена комиссар Конфеткин частенько пропадал на улице. Он без устали гонял по пыльным переулкам, балкам, оврагам, и его поджарый живот был постоянно украшен разводами грязи, а босые ноги – сбиты о камни.

Конфеткин обожал устраивать засады на «разбойников» где-нибудь в зарослях паслена или конопли, и часами преследовать по пятам хитроумного противника с деревянным «калашем» в руках. «Казак Конфета», как окрестили его среди своих, находил потайные укрытия таких пацанов, которые были далеко не простаками в умении «ховаться» в различных укромных уголках, уходя от погони. И уже в те годы громкая слава о незаурядных способностях «Конфеты» летела впереди него.

С годами комиссар остепенился, стал тяготеть к более спокойной, размеренной жизни. Он увлекся игрой в шахматы и стал захаживать во всевозможные кафе, отдавая дань моде.

Разумеется, комиссар старался держаться при этом в тени. Он делал все от него зависящее, чтобы не попасться на глаза какому-нибудь въедливому репортеру или восторженному поклоннику его таланта. Но это удавалось далеко не всегда.

Нередко, завидев комиссара в какой-либо кафешке, к его столику подсаживался очередной тип и с робкой улыбочкой вопрошал:

– Простите, а вы, часом, будете не комиссар Конфеткин?

«Конфета», насупившись, молчал.

– Наверное, опять расследуете какое-нибудь дельце? – наседал непрошеный гость, и лицо легендарного сыщика превращалось в зловещую маску. Казалось, он был готов укусить за ухо нарушителя своего покоя. А за его спиной уже слышались взволнованные перешептывания:

– Смотрите! Да ведь это же сам комиссар Конфеткин!

– Да что вы говорите! Ну-ка, ну-ка! Дайте-ка взглянуть!

И уж тут непременно находился  какой-нибудь особенно докучливый субъект, продирающийся к Конфеткину, вовсю работая локтями и восхищенно восклицая: 

– Вот это да! Разрешите пожать вашу мужественную руку!

– Извините, дружище, но мне пора уходить,–  бормотал комиссар, снимаясь с места.

Как-то раз, после одного такого случая, Конфета и набрел на заведение, обязанное своим почтенным названием замечательному русскому писателю Николаю Носову. В «Незнайке» не было того дикого грохота, как во всех этих новомодных Интернет-кафе, с их виртуальными "стрелялками", "гонялками" на автомобилях и шумными ватагами сопливой возбужденной детворы. Комиссар зачастил сюда после работы. Как правило, он усаживался за свободный столик и молчаливо потягивал через трубочку клюквенный сок, размышляя о превратностях человеческих судеб.

Однажды, в первых числах декабря, комиссар заглянул по привычке в «Незнайку». Зал уже наполнялся вечерними посетителями, и Конфеткин не сразу обратил внимание на мужчину с девочкой за соседним столиком. Но через некоторое время он почувствовал что-то неладное.

Что же насторожило комиссара?

Мужчина?

Конфеткин задержал на нем цепкий, обладающий фотографической памятью, взгляд.

На незнакомце болталось длинное черное пальто, уже изрядно потрепанное, с приподнятым до ушей воротником. Он был высок, узкоплеч и сухощав, с тонким и как бы высеченным из кремня лицом. Комиссар подметил, что ободки ногтей на пальцах его правой руки пожелтели от никотина – верный признак заядлого курильщика. Человек сидел за столиком в неестественно прямой позе, и от всей его напряженной фигуры веяла какая-то бьющая по нервам энергия: казалось, он с трудом сдерживает свои эмоции, и готов разрыдаться.

Комиссар перевел взгляд на девочку, и в груди его что-то тревожно стукнуло. Девочка была несчастна!

Бедняжка сидела напротив мужчины, понуро повесив головку. Перед ней стоял стакан лимонаду, лежали пирожные, но она ни к чему не прикасалась. На ребенке была золотистая шубка, распахнутая на груди. С хрупкой шеи девочки свисали концы оранжевого шарфика, и белокурые волосы обрамляли тонкое бледное личико. Глаза были большие и потухшие. У ее ног лежал красивый белый пес. Как и его хозяйка, он казался чем-то угнетенным.

Конфеткин начал ломать голову над тем, какое несчастье могло приключиться  с этим милым ребенком, но тут мужчина посмотрел на нее печальным взглядом и сказал:

– Ешь, Оленька. Что же ты ничего не кушаешь?

– Не хочу,– сказала девочка.

Мужчина тяжко вздохнул и умолк. Суровая складка прорезала его узкий лоб. Он явно не знал, как ему себя вести с ребенком и был очень расстроен. Собака, совсем по-человечески, горько вздохнула.

Так и сидели они, как будто на похоронах.

– А, может быть, хочешь мороженого? – поинтересовался мужчина.

– Нет.

– А апельсинового соку? Или шоколадку?

– Ах, папа,– сказала девочка. – Пойдем отсюда. Ничего я не хочу.

Она уронила голову на стол и вдруг разрыдалась.

Отец вздрогнул, как от удара хлыстом, и его лицо исказила мучительная гримаса. Он неуклюже погладил Оленьку по вздрагивающим плечам:

– Ну, ну… Успокойся, доченька. Что ж делать? Ничего тут не поделаешь…

Он осторожно привлек к себе дочь и прижал ее к груди. Губы его плаксиво перекосились, а шея напряглась. С  непереносимой тоской в глазах, отец поцеловал дочь в белокурую головку.

– Ах, папа! – всхлипнула Оленька, заливаясь горючими слезами. – Найди мне маминого Мишку! Зачем, зачем ОНА украла моего Медвежонка? Ведь это же мне мама подарила!

– Да, да,– пробормотал отец. – Конечно. Я найду…  Я обязательно его найду…

Он вынул платок из кармана пальто и промокнул им свой взмокший лоб. Они немного помолчали.

– А, может быть, купить тебе другую игрушку? – неуверенно предложил отец и жалко улыбнулся. – А? Хочешь, я куплю тебе еще и зайца, и Буратино, и накуплю всяких разных кукол… И вообще, всего, всего, чего ты только пожелаешь!

– При чем здесь зайцы и Буратино! – нервно вскинулась девочка. – Мне нужен мамин Мишка! Как же ты не понимаешь!

Казалось, еще секунда – и с ней случится истерика.

– Ну, хорошо, хорошо… Ах ты, горе-то какое! – пробормотал отец, сокрушенно покачивая головой. – Найду! Я обязательно найду тебе маминого Мишку!

Дочь подняла на отца залитые слезами глаза, вспыхнувшие надеждой:

– Ты обещаешь, папа?

Отец потупил взор:

– Да. Обещаю.

– Смотри же, папа,– сказала дочь, приподнимая пальчик. – Смотри: ты – пообещал!

– Договорились,– отец нервно улыбнулся. – Но только и ты должна съесть это пирожное. Идет?

 

Глава вторая

Комиссар выжидает

Было коло шести часов вечера, когда комиссар вышел из «Незнайки». Уже сгустились сумерки и становилось темно – город почти не освещался, поскольку в стране разразился очередной политический кризис, и властям было не до уличных фонарей.

Конфеткин бесшумной тенью скользил за мужчиной и его дочерью, по пятам которых унылым белым пятном трусила собака. В какой-то мере, темнота была комиссару на руку, ибо позволяла оставаться ему незамеченным.

Он шел за этой странной троицей уже добрых десять минут.

Поначалу, выйдя из «Незнайки», они пошли по Пушкина, затем свернули на бульвар Алых Роз и стали спускаться по нему в направлении храма Христа Спасителя. Затем нырнули в какой-то переулок.  Возле мрачного двухэтажного здания они вошли в калитку с металлическими пуговицами на воротах и скрылись в полутемном дворике. Конфеткин последовал за ними. Ему удалось заметить, как отец с дочерью поднимаются по узкой деревянной лестнице в квартиру на втором этаже. За ними угрюмо плелась собака. 

В некоторых окнах дома горел свет, бросая на маленький продолговатый дворик скупые желтые лучи. В отдалении, напротив стены, чернело множество каких-то сарайчиков, пристроек и сооружений, назначение которых было трудно разгадать. Внимание Конфеткина привлекло какое-то корявое деревцо с рогатыми ветвями. Оно росло как раз напротив лестницы, в шагах десяти от нее, и под ним можно было различить контуры скамьи.

Комиссар приблизился к скамье и уселся на нее. В черном проеме окна на втором этаже вспыхнул свет. Конфеткин выудил из кармана пальто леденец и отправил его за щеку. Вскоре осветилось еще одно окошко квартиры, и за занавесками заходили тени.

Воздух был сырым, промозглым, и комиссару чудилось, что узенький дворик плавает в каком-то желтом туманном мареве. Минут пять он просидел в глубокой тишине. Затем где-то хлопнула дверь, послышались грузные шаги, и во дворе появилась женщина с ведром мусора, закутанная в плащ с капюшоном. Она прошла мимо лавочки в глубь двора, переваливаясь, как утка, на кривых ногах и подозрительно косясь на комиссара.

Конфеткин стоически выдержал ее взгляд.

За кого она его приняла? За грабителя? Ночного вора?

За его спиной послышался стук – женщина выбивала ведро о край мусорного бака. Затем она описала широкую петлю вокруг скамьи, бдительно озирая неподвижную фигуру комиссара и, наконец, убралась восвояси.

Двор снова погрузился в тишину. Сквозь тучи не проглядывало ни единой звездочки.

Впрочем, вскоре чуткое ухо комиссара стало улавливать тихие неясные звуки.

В какой-то квартире невнятно звякнули струны гитары, где-то заиграло радио, послышался отдаленный лай собак; непонятно откуда, доносились приглушенные хлопки, стуки. Двор полнился шорохами, шелестом ветра…

Обнимаясь, словно это было в порядке вещей, во двор забрели паренек и девушка – совсем еще молокососы! Поначалу они вознамерились оккупировать лавочку, где сидел комиссар, но, увидев, что та уже занята, углубились под навес пристройки и начали там целоваться!

Теперь Конфеткин был принужден слушать нежные воркования этих юнцов, перемежаемые бесцеремонными звуками поцелуев. И это несмотря на то, что они находился в каких-нибудь семи шагах от него! Несколько раз его так и подмывало сделать молодым людям замечание, однако он скрепился. Наконец, влюбленная парочка распрощалась, и комиссар вновь остался в одиночестве. По временам он бросал хмурые взгляды на освещенные прямоугольники окон второго этажа и молча посасывал леденец. За те несколько часов, что комиссар провел на лавочке, он основательно продрог. И это – несмотря на пальто на теплой подкладке!

Но вот звуки вечернего города начали угасать. С небольшими интервалами стал гаснуть свет в окнах… город погружался в осеннюю дрему.

Комиссар упрямо выжидал.

На что он рассчитывал, сидя под черным рогатым деревом в сырой промозглый вечер?

Внезапно одно из окон второго этажа, напротив которого затаился легендарный сыщик, погрузилось во тьму. Комиссар напрягся и подал корпус вперед. В этот момент на крыше сарая раздался дикий грохот, и двор огласил пронзительный  кошачий визг. Однако Конфеткин его словно и не расслышал – его взгляд был прикован к черному пятну двери над лестницей.

Наконец, его долготерпение было вознаграждено! Вскоре дверь хлопнула, зашаркали чьи-то шаги, и над перилами лестничной площадки всплыл красный огонек. Когда курильщик затянулся, огонек вспыхнул чуть ярче, и комиссар сумел различить в темноте тонкие, плотно сжатые губы мужчины.

На крыше сарая вновь мерзко завыли коты, им откликнулись протяжные вопли  из-за соседнего забора. Где-то угрожающим басом залаяла собака.

Выкурив сигарету, мужчина бросил окурок во двор, и она полетела к ногам комиссара, прочертив в воздухе огненную дугу. Ударившись о землю, окурок рассыпался на мелкие красные искры. Человек на лестничной площадке собрался уходить.

– Ну и коты у вас, однако! – негромко произнес Конфеткин. – И чего это они так расходились?

– Кто это там? – спросил мужчина.

– Вы меня вряд ли знаете,– ответил комиссар из темноты. – Я не из вашего двора.

Воцарилось молчание. Человек на лестничной клетке сделал движение, намереваясь уйти, и в этот момент Конфета спросил:

– Ну как, отец, вы уже уложили спать свою дочь?

Мужчина так и подался вперед:

– Да кто вы такой?

– Ваш друг,– сказал комиссар. – И, возможно, я смогу помочь вашему горю.

– Помочь?

Мужчина спустился с лестницы и приблизился к Конфеткину. Он возвышался в темноте вечера над сидящим на скамеечке сыщиком, как мрачный утес.

– И как же ты собираешься это сделать, помощник?

– Пока не знаю,– ответил комиссар. – Возможно, я сумею отыскать украденного Мишку.

– Что? – встрепенулся мужчина. – Откуда вам известно про Мишку?

– Ну, тут все просто. Дело в том,– пояснил комиссар, – что я сидел в кафе неподалеку от вашего столика и случайно услышал ваш разговор с дочерью.

– Да кто ты такой, черт подери?!

– Комиссар Конфеткин.

– Ого! – человек вгляделся в фигуру на лавочке. – Так вы и есть тот самый комиссар Конфетин?

– Вам показать жетон?

– Не надо... Так, значит, вы все слышали? А потом проследили за нами?

– Так точно,– сказал комиссар.

– Но зачем вы сделали это?

– Чтоб побеседовать с вами.

– И все это время вы проторчали здесь, на лавочке?

Комиссар не ответил.

– Но откуда вы могли знать, что я выйду покурить?

– Этого я не знал,– сказал Конфеткин. – Но, видя, как вы нервничали в кафе, я подумал, что, скорее всего, вам захочется покурить. Во всяком случае, я решил использовать свой шанс. Иначе мне пришлось бы искать с вами встречи завтра. А дело, как вы сами понимаете, не терпит.

– Какое дело! О чем вы говорите?! – с горечью вымолвил мужчина. – Ведь мне уже никто! Вы понимаете: никто не может помочь!

– Как знать…– уклончиво сказал Конфеткин, стараясь вселить в душу несчастного отца надежду. – Возможно, вы ошибаетесь. Ведь если я верну вашей дочери Медвежонка…

– Но вы не сможете его вернуть!

– Почему?

– Да потому, что это невозможно! Медвежонка не существует вообще! Вы понимаете? Все это фантазии моей дочери, плод ее больного воображения. Оленька пережила страшный удар, у нее умерла мать. И теперь ей повсюду мерещатся всякие чудеса. Единственное, что может ей помочь – так это время, и хороший доктор.

Такого поворота событий комиссар не ожидал. Он пожевал губы.

– Успокойтесь, пожалуйста… Как вас зовут?

– Василий Никитич.

– Так вот, Василий Никитич, а не присесть ли вам на лавочку? И не рассказать ли мне обо всем по порядку? Вдвоем, возможно, мы и сумеем найти какой-нибудь выход. – Заметив его колебания, Конфеткин добавил: – А что вы теряете, в самом деле? Вреда от этого вам не будет, верно?

Василий Никитич, казалось, не расслышал его слов. В его фигуре чувствовалась какая-то обреченность. И все же он сел на скамью. Его голова понуро свесилась на грудь. Прошла минута, другая... По всему было видно, что этому человеку приходится не сладко.

Наконец он заговорил.

 

Глава третья

Исповедь

Вам, конечно, невозможно объяснить, как счастливо мы жили втроем! И какое горе нас потом постигло! Дай Бог вам никогда этого и не узнать…

Василий Никитич обхватил голову руками, и из его груди вырвался тяжкий вздох.

– Да-а… – протянул он. – Оленька очень любила свою мать и, когда она умерла….

Он неожиданно всхлипнул и утер глаза ладонью. Некоторое время Василий Никитич боролся с накатившими слезами.

– Простите,– сказал он осевшим голосом. – В общем, детская психика моей дочери не выдержала и надломилась… После похорон она проснулась среди ночи и, прильнув к моей груди, рассказала совершенно немыслимую историю.  Я, конечно, сделал вид, что поверил ей. Но… Ах, Боже мой! – Василий Никитич замотал головой.

Конфеткин осторожно коснулся плеча безутешного мужчины и мягко произнес:

– Говорите, не стесняйтесь. Увидите, вам станет легче.

Сквозь разодранные ветром облака над ними засветилась зеленая звездочка.

– Она сходит с ума, комиссар,– с отчаяньем в голосе вымолвил  Олин папа. – Уж и не знаю, что с этим делать. Внешне это почти не заметно, но то, что она говорит… И, главное, она сама всему этому верит! Понимаете? Верит! Так, что я даже и не пытаюсь ее разубедить.

Он нервно хрустнул суставами пальцев.

– И во что же она верит?

– А вот послушайте…

Поначалу Василий Никитич ронял слова скупо, тяжеловесно, но затем речь его полилась бурно и торопливо, как горный поток.

...Ночью, после похорон, дочка проснулась, услышав, что ее зовет мама. Она приподнялась на кровати, откинула край одеяла и спустила ноги на пол. В окна сочился сиреневый свет.

– Оля! Оля! – услышала она оклик мамы.

Ей почудилось, будто голос доносится со двора.

Как была, босая, в ночной сорочке, дочь поспешила на зов матери, открыла наружную дверь квартиры и… тут-то у нее и начались все эти видения.

Василий Никитич вздохнул. В проеме туч зажглось еще несколько звезд. Они замерцали над маленьким тусклым двориком, словно светящаяся гроздь небесного винограда.

– Все это случилось три дня назад,– сказал Василий Никитич. – Ночь была в точности такой же, как эта: слякоть, сырость, одним словом, стояла глубокая осень... Но когда она открыла дверь, оказалось, что за стенами нашего дома настоящее лето.   

Василий Никитич украдкой посмотрел на комиссара – нет ли на его губах иронической улыбки? Но лицо Конфеты выражало лишь самое искреннее участие.

– Так вот, дочь спустилась во двор. В небе горели крупные звезды, воздух был теплый и ароматный. Деревья были наряжены в свежую зеленую листву, и на них благоухали белые цветы. А на том деревце, под которым сейчас сидим мы с вами, росли какие-то диковинные плоды и сидели птички с разноцветными перьями.

Снежка – это наша собака – радостно виляла хвостом у ее ног. В воздухе парил наш кот Васька. Повсюду были разлиты благоухание и покой.

Внезапно край неба озарился, и дочь увидела, как над крышами домов всплывает солнце. Брызнул белый ласковый свет. С неба, с венком из цветов на голове, спускалась мама. Она вся лучилась нежным сиянием, и в руках у нее был плюшевый медвежонок.

Сойдя с небес, мать обняла дочь, и они уселись на лавочку. Мама рассказала Оленьке о том, что теперь она живет на небесах, и что ей там очень хорошо. Она сказала также, что по-прежнему любит ее и просила ее больше не печалиться.

Она ласкала дочь, качала ее на руках и целовала в мокрые глазки!  Оленька была вне себя от счастья. Потом она подарила ей плюшевого медвежонка, провела в квартиру и уложила спать.     

Вот и вся история,– заключил Василий Никитич, разводя руками. – Теперь вы и сами видите, комиссар, какие необычные фантазии роятся в ее детской головке! Понятно, что, проснувшись поутру, моя дочь не нашла у себя в постели никакого Мишки. Ведь там его просто не могло быть!

Рассказ озадачил комиссара. Неужели вся эта история – лишь плод больного воображения несчастной девочки?

– И какое же она дала объяснение исчезновению медвежонка? – спросил комиссар.

– Вот это-то и хуже всего. Это объяснение говорит о том, что ее психика находится в серьезной опасности. Удивительно, до чего все-таки кипучая фантазия у детей! – прибавил отец.

– И, все-таки? Что она вам рассказала?

–  Вот тут-то и начинается самое скверное, комиссар… Среди ночи дочь внезапно проснулась. В комнате было темно, шторы на окнах раздвинуты, и сквозь черные стекла лился мертвенный свет. Стояла абсолютная тишина – даже настенные часы, казалось, как-то странно онемели.

И вот, зловещей тенью, в форточку втянулся тонкий черный круг. Зависнув у окна, он стремительно распрямился и задрожал, увеличиваясь в размерах. Круг выгнулся, как шляпка медузы и словно бы беззвучно зашипел. В полутьме дочь увидела, что ночная хищница сотворена из тончайшей плоти и на ней виднелись линии изящного узора, как у змеи. Пришелица была живым, холодным и очень агрессивным существом из каких-то неведомых миров. Оленька приподнялась на кровати, выставив вперед ручонку, и прижала плюшевого медвежонка к груди. И тогда эта тварь набросилась на мою дочь и накрыла ее своей тонкой черной плотью. Дочь стала задыхаться под удушливым колпаком, а черная нечисть, раздуваясь от злобы, вырвала игрушку из рук несчастного дитя и, уменьшаясь в размерах, улетела, со своей добычей, сквозь форточку.

Две фигуры сидели на скамье, словно окаменелые.

– Вот такие дела, комиссар… – печально вздохнул Василий Никитич. – Спасибо, конечно, за то, что захотели помочь мне. Но, как видите, тут уже ничего нельзя поделать… Все это – просто ее бред. И мне остается лишь надеяться на то, что со временем это пройдет.

– А больше ваша дочь вам ничего не рассказала?

– Нет. Это все. Наутро она проснулась бледная, осунувшаяся, и долгое время не говорила ни слова. Я очень боюсь за нее, комиссар. Уж больно она верит во все эти свои фантазии.

– Вы попытались что-то предпринять?

– Да как вам сказать… Поначалу я хотел, было, сводить ее к врачу, но потом появилась другая мыслишка. Я решил купить ей какого-нибудь медвежонка и подложить ей ночью в постель. Но, во-первых, я не знал, как в точности выглядит ее мишка. И, во-вторых, оказалось, что наших игрушек в продаже попросту нет! Представьте себе, комиссар, я прочесал все магазины в нашем городе, и не нашел там ни одной самобытной игрушки! Сплошные американские Барби! Видно, кто-то здорово пытается оболванить нашу детвору! Даже книжек с раскрасками, какие были у нас в детстве – и те исчезли!

Комиссар знал, это – сущая правда. Нынешнее поколение молодежи имело самое смутное представление о своей истории и культуре. Спросите иного юнца, кто такой Пушкин – и вы поставите его в тупик.

– И кто же присматривает за вашей дочерью, пока вы на работе?

– Пока никто,– сказал Василий Никитич. – Я взял отпуск. Возможно, позже я отдам ее на попечение бабушки.

– Как звали вашу покойную жену?

– Лида.

– Ладно, старина,– Конфеткин легонько потрепал Олиного отца плечу. – Идите к своей дочери. Не стоит оставлять надолго ее одну.

Он посмотрел на Василия Никитича теплым взглядом. И вдруг произнес то, чего и сам не ожидал:

– А я все-таки попытаюсь разыскать ее медвежонка.

 

Глава четвертая    

Звездный посланец

– Что-то поздненько ты сегодня заявился, комиссар,– заметила Люба, открывая Конфеткину дверь и впуская его в прихожую. – Никак, взялся за новое дело?

Комиссар не счел нужным отвечать на шпильку сестры. Он молча проследовал к вешалке, снял пальто, шляпу и зашел в туалет.

Комиссар крепко наделся на то, что, выйдя из туалета, найдет прихожую свободной от присутствия этой зануды. Но он просчитался: она все еще торчала тут.

– Лучше б ты уроки делал,– заявила сестра. – По алгебре неуд – а он и в ус не дует!

Конфеткин вяло махнул рукой – мол, алгебра никуда не убежит.

Он направился в свою комнату. По пути заглянул в гостиную. Папа с мамой сидели у телевизора и следили за перипетиями очередного мыльного сериала. Судя по некоторым фразам,  в которых фигурировали слова: Ракел, Диего и дон Альберто, сериал был мексиканский.

Увидев сына, мама пробормотала: «А! Явился! Наконец-то!» А папа проворчал: «И где это тебя носило?» После чего родители вновь дружно переключились в выяснение того, кто от кого забеременел, и чей внучкой являлась двоюродная племянница троюродной сестры старой служанки гасиенды.  

Конфеткин переоделся в домашнюю одежду, сунул ноги в мягкие тапочки с помпонами и, взяв полотенце, двинулся к умывальнику.

Он вымыл лицо и руки холодной водой и вытерся махровым грубошерстным полотенцем. Вечернее бдение на лавочке не прошло для него даром: комиссар был голоден, как серый волк.

С полотенцем на плече, он вышел на кухню, и тут же услышал зловредный голосок сестры:

– А ты стихотворение на завтра выучил?

Ему захотелось запустить ей чем-нибудь в голову.

И откуда у девчонок берется эта необъяснимая тяга к педагогике и всяческим поучениям, подумал комиссар. Взять ту же Мальвину, или жену Дуремара… и вот теперь его родная сестра…

– Дай мне что-нибудь пожевать!

– Сам не великий пан,– отрезала Люба. – Я к тебе в прислуги не нанималась! 

И в этом – вся его сестричка!

Что ж, нынче женщины совершенно отбились от рук! И чего они только о себе воображают?

Комиссар сдвинул плечами и потопал к холодильнику. Он уже давно привык решать свои проблемы сам, не перекладывая их на чужие плечи. И все-таки сейчас ему казалось, что сестра могла бы проявить к нему чуть больше такта и внимания.

Распахнув дверцу холодильника, Конфеткин задумчиво закусил палец зубами...

Есть ли в рассказе Василия Никитича хоть доля истины? И если да, то, что это за чудо-юдо влетело ночью в форточку к несчастному ребенку и похитило ее игрушку?

Комиссар, насупившись, замер в позе мыслителя, пробуя на вкус свой указательный палец. Казалось, еще немного – и он поймает за хвост какую-то очень важную мысль…

– Ну, долго ты еще будешь торчать перед раскрытым холодильником? Продуктов от этого там все равно не прибавится! 

Конфеткин хмуро выпятил нижнюю губу: сестра все-таки умудрилась сбить его с мысли! Он вновь попытался поймать упорхнувшую мысль, но – тщетно.

Выудив из холодильника яйца, сливочное масло и колбасу с сыром, легендарный сыщик перенес все это на стол. За его спиной раздалось громкое чмоканье закрывающейся дверцы. Сестра тотчас прокомментировала это «великое событие»:

– А придержать дверцу никак было нельзя?

Конфеткин не удержался от вздоха. И в этом вздохе он выразил всю гамму обуревавших его чувств: усталость, раздражение, зверский голод и недовольство менторскими повадками своей сестрицы. Поистине, нет пророка в своем отечестве!

Дома на него смотрели не как на великого комиссара, а как на самого тривиального члена семьи. Видели бы его сейчас Бублик и Сластена, ловившие каждое слово своего шефа так, словно оно было откровением оракула!

И вот их кумир, после изнурительного рабочего дня, вынужден самостоятельно готовить себе ужин!

Недовольно покрякивая, Конфеткин нацепил на себя коротенький мамин фартук и взялся за дело: зажег газовую плиту, нагрел сковороду до необходимой температуры и положил туда сливочное масло. На соседнюю конфорку он поставил уже остывший чайник. Когда масло зашипело и начало стрелять, комиссар долил в сковороду чуток растительного масла…

…Алгебра, невыученный стих, какая-то там дверца какого-то там холодильника... Разве все эти вопросы имеют такое уж глобальное значение? И почему женщины вообще склонны отводить такую великую роль всем этим пустякам?

Он разложил на сковороде кружочки колбасы, прожарил их с обеих сторон, вбил яйца, и погрузился в анализ имеющихся в его распоряжении фактов. Машинально он следил за тем, чтобы его стряпня не подгорела.

Пока он даже не представлял себе, с какого конца ухватиться за дело. Не было ни единой зацепки, ничего такого, что могло бы вывести его на след.

Ключ к разрешению этой загадки, скорее всего, лежал в каких-то мистических сферах. Ни шапка невидимка, ни сапоги  скороходы тут делу помочь не могли…

Возможно, следовало обратиться за консультацией к какому-нибудь ясновидцу? Но он не доверял всем этим шарлатанам. Впрочем, ходили слухи об одном отшельнике, святом старце…

Течение его мыслей прервал звонок из прихожей. Глядя перед собой широко открытыми глазами, комиссар замер с ножом в руке.

И кто бы это мог быть в столь поздний час? Он бросил выжидающий взгляд на сестру.

– К тебе,– сказала Люба.

– Я никого не жду,– сказал комиссар.

– Я тоже.

– Пойди, и посмотри, кто там,– распорядился Конфеткин.

– А почему всегда я?

– Но ты же видишь, что я готовлю ужин?

С его губ уже были готовы сорваться слова: «потому что ты мне его не приготовила», но он скрепился.

Звонок повторился. Он не был слишком настойчивым, но все же сестре следовало поспешить. Люба бросила на брата колючий взгляд и пошла открывать. Затем он услышал ее голос:

– Это к тебе, козявка!

Комиссар выключил газ на плите.

Как был, в мамином фартуке, с кухонным ножом в руке, он вышел на лестничную площадку. Там стоял поразительный мальчик. 

На голове у него красовался остроконечный колпак, усеянный синими звездами. С плеч спускалась королевская мантия пурпурного цвета. Лицо у мальчика было светлым и нежным, как у херувима, с мягкими вьющимися волосами, и на нем сияли ясные бирюзовые глаза.

На боку незнакомца висела полевая сумка на кожаном ремне, набитая почтой.

– Комиссар Конфеткин? – осведомился мальчик.

– Да.

– Вам телеграмма.

Комиссар сунул нож сестре и вытер руки о передник.

(Почему он не снял его, когда шел к двери? И почему не оставил этот нелепый нож на столе?)

Он взял телеграмму.

– Распишитесь в получении,– сказал почтальон, протягивая ему какую-то ведомость.

Комиссар поставил подпись в нужной графе и вернул документ мальчику. Взяв его, звездный посланец растворился в воздухе.

Люба, не веря собственным глазам, тряхнула головой.

Между тем Конфеткин уже рассматривал адрес отправителя. Там стоял штемпель небесной канцелярии. Даты не было.

Он прочел текст молнии: «Информация об украденном медвежонке в созвездии Медузы. Крыша дома. Полночь».

Комиссар пощупал бумагу, на которой ему пришла телеграмма. Она была тонкой и шелковистой. В тусклом свете электрической лампочки, горевшей на их этаже, он рассмотрел на ней разводы, похожие на водяные лилии. Он понюхал бумагу. От нее исходил тончайший аромат духов.

Конфеткин сунул телеграмму в кармашек фартука и поспешил на кухню. Сестра догнала его на полпути и возбужденно спросила:

– Что это было?

Комиссар неопределенно пошевелил пальцами: если бы он знал сам!

– Опять какая-то твоя заморочка? – не отступалась сестра. – Но как ты все это проделываешь, а, скажи? Ведь это же надо, а! раствориться в воздухе, а!

Вот так и все они, подумал комиссар. Не верят в чудеса, а когда, наконец, сталкиваются с ними нос к носу, ведут себя, словно дикари.

Он подошел к плите. Яичница была еще теплой. Конфеткин переложил ее со сковороды в тарелку и принялся за еду.

«Но разве в этом суть? – размышлял комиссар, машинально пережевывая пищу. – Почему никто из них не желает смотреть в корень?»

– Ну, что ты молчишь, как пень! – взвилась сестра. – Скажи хоть что-нибудь!

– Отстань,–  Конфета вяло отмахнулся вилкой. – Надоела… Сосиска!

«Итак, в чем же корень проблемы?» – размышлял он. – Не в том ли, что черные силы обокрали беззащитного ребенка? И теперь его долг – вернуть несчастной девочке медвежонка? Все остальное – пустые слова.

Почему-то в этот момент комиссар вообразил себя рыцарем, протыкающим шпагой черную летающую тварь. Невероятно, но он даже увидел на ее тонкой хищной плоти древний рисунок змеи!

Что это было? Наитие? Интуиция? Проблески некоего озарения?

Конфеткин закусил ноготь большого пальца и задумчиво водрузил локоть на стол.

Сестра надула губы.

Видя, что брат не обращает на нее ни малейшего внимания, она удалилась в свою комнату.

 


Крячик – Брался обыкновенный старый носок. Он обрезался ножницами в районе пятки, с таким расчетом, чтобы получился своеобразный мешочек, который и набивался кукурузой или же какой-либо крупой. Крячик делался не слишком тугим и завязывался у шейки крепкой веревочкой. Таким снарядом было весьма удобно жонглировать, в особенности щечкой ноги, и наносить удары с лету по импровизированным воротам. Хороша была также игра, когда ты стоял в очерченном камешком кругу, ловко управляясь с крячиком и стараясь забить его в круг своего противника.

Калашем – имеется в виду автомат Калашникова.


 

Продолжение следует


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования