Лайсман Путкарадзе

Ослица Порхаев


 

На втором курсе, в большой аудитории нашего института, в ожидании лекции профессора Гефта, мы — я, мой приятель по фамилии Рой, Олег Рой, ныне известный... Не важно, впрочем. О чем-то мы с ним спокойно переговаривались, ничего особенного, так, привычка разминать мозги с помощью ничтожных, в сущности, вопросов. Признаться, теперь бывает смешно и немного даже совестно, когда вспоминаешь, что занимало нас каких-нибудь двадцать лет назад. Как вдруг к нам подошел появившийся только утром на курсе студент, разночинского вида худышка с русыми, слабыми волосами до плеч, посыпанных перхотью, и сказал, что таких идиотов (как мы с Олегом) он видит впервые.

Рой посмотрел на меня. Я посмотрел на студента и потом на Роя. Я хотел спросить — вы кто? Но было поздно — разночинец распекал нас на чем свет стоит. Он рокотал, гремел, хихикал и морщился на наши предполагаемые возражения, он выпустил в нас несколько стрел, оплевал с ног до головы, вытер об нас ноги и, вероятно, удивленный нашим молчанием, направился к кафедре, на которой профессор Гефт, предупредительно покашливая, уже устанавливал свой раздутый торс.

Олег пожал плечом и сказал — если бы этот смехотворный тип не был твоим знакомцем, я хлопнул бы его по голове. Я сказал то же самое — что я думал, что наоборот и так далее. Значит, мы оба думали и так далее. Худышка меж тем суетливо усаживался возле самой красивой девушки курса (без имени и фамилии, пожалуйста), очень высокой, великолепно, тем не менее, сложенной, с каким-то, знаете ли, смелым воинским лицом. Воинское лицо — такой из-под пальцев выскакивает оборот, когда у девушки синие уверенные глаза, богатый яркий рот и пухлый подбородок. Нам не хватало решимости приблизиться к этой девушке: рядом с ней, в сиянье ее здоровой, породистой, уверенной, ядовито яркой красоты Рой, например, покрывался пятнами, а я чувствовал себя раздетым уродцем (и у меня потела спина). Тип же запросто склонился к ней и, нетерпеливо пританцовывая на сухопарых оленьих ножках, что-то шептал ей на ухо. Судя по хохоту, который она издала, это был короткий анекдот. К концу лекции анекдот дополз до галерки, и я его запомнил: «Алло? Это магазин спортивных товаров? Вам звонят из похоронного бюро. Не могли бы вы продавать на три мотоцикла меньше? Мы не успеваем хоронить».

Через неделю он снова подошел к нам и назвал себя, торжественно и как-то неподходяще к его скромной, в общем-то, фигуре: Дмитрий Сергеич Порхаев. И добавил, улыбаясь глазами: «Ламанолог, так сказать, и человек смирный». И вдруг зашелся неприятным, немазаным каким-то смешком, тяжело покидавшим его вязкое нутро. У него, у смеха, словно соскальзывали пятки и он проваливался обратно и снова пытался выбраться. Порхаев был простужен, в горле у него забулькало, внутри, где-то между носом и легкими, сорвался с места и заметался, как сумасшедший атом, толстый соплячок. Он выхватил грязный платок и зарыл в него хрупкий нос, продолжая, впрочем, трястись от смеха, все разраставшегося, грозившего вовлечь в свою орбиту меня, Олега, сидевших рядом студенток, затем постепенно курс, факультет, город... Его надо было остановить, и Рой сделал это с помощью бранной фразы, которую он, скажем так, вонзил Порхаеву в грудь, по самую рукоять, и повернул несколько раз.

Митя вспылил, и мне на мгновенье показалось, что он хочет броситься на Роя. Это была бы преудивительная сцена: михрютка с цыплячьей шеей прыгает на двухметрового кирасира и колотит его младенческими кулачками!

После лекции Порхаев попросил меня в сторону и, неуверенно трогая пуговицы на моем пиджаке, спросил — как вы можете водить хлеб-соль с таким хамом, с таким циничным, невоспитанным человеком?

Мне показалось, что дыхание Порхаши слегка отдает луком. Не могу объяснить, почему запах лука, а также вокзала, помады и заводской столовой способны вызвать у меня внезапный прилив ярости.

— Это поразительно, просто в голове не укладывается, — говорил он. — Вы, такой... такой, с такими... А-а, вы такой и с такими, — он отступил на шаг, чтобы оглядеть всего меня, но не нашел, за что ухватиться, и вернулся к пуговицам. — И водитесь с таким... Вы слышали, что он сказал? Это же кошмар!

Что, собственно, не помешало ему буквально в тот же день пригласить Роя в пивной бар и потом уверять меня, что взгляды нашего милейшего друга на девятнадцатый век представляются ему, Мите, несколько хрестоматийными. Сам он считает, что… потому что… Согласитесь, нет, вы согласитесь… Вдруг он завидел поднимавшегося по лестнице профессора Шведова и бросился к нему, крича:

— Алексей Иванович! Не притворяйтесь слепым, я требую сатисфакции на моих условиях! К черту макулатуру, называемую пушкиноведением, начнем с нуля! — при этом Порхаев принял позу, которую Олег Рой описывал девушкам так: «Он наклоняет корпус вперед, словно собрался подхватить с земли пятак, но передумал, задирает голову так, что курносым профилем напоминает птицу, изрядно пощипанную, которая хочет воткнуться клювом в некую мишень, а ножками перебирает так быстро, что его худой, деформированный зад как бы вибрирует в воздухе. Правой рукой он пытается удержать портфель, который, мне кажется, норовит оттолкнуться от его намагниченной фигуры, а левой умудряется обшарить все наружные и внутренние карманы».

Однажды из окна общежития мы с Олегом наблюдали схватку Митюши с доцентом Федоровым, невысоким толстеньким мужчиной, с кудрявой бородой и длинными архимандритскими пасмами. Увидев Федорова, Митя взмахнул руками, подпрыгнул и начал хлопать себя по бедрам, отыскивая что-то, вероятно, очень мелкое, затем перенес поиски в потертый портфель, нашел, выхватил, однако, обнаружив, что это не то, что надо, снова нырнул в утробу хранилища. Наконец, он нашел нужное и стал тыкать в бумажку пальцем (держа портфель под мышкой). Видимо, это была цитата, на которую он в прошлый раз ссылался, и теперь он помахивал перед носом Федорова этой уликой, этим документов, приговором, требуя, чтобы Федоров сам, сам, вслух и громко, собственными устами прочел ее, признал правоту Порхаева и стал перед ним на колени. И молил о пощаде. Порхаша ликовал, Порхаша приплясывал от удовольствия, приседал, подскакивал, склонялся к Федорову и снисходительно трогал пальцами красный значок на лацкане пиджака. Он праздновал победу, он наслаждался поражением доцента. Через минуту между ними разразилась новая диспуция, и началось представление, ради которого Олег отменил свидание с первокурсницей с тугими щеками и с глазами, как у теленка, и с грудью, как у толстенькой восьмиклассницы. Порхаша, только что вынесший Федорову смертный приговор, попытался взять его приступом, но был отброшен легким щелчком, и после этого их беседа стала напоминать борьбу связанного человека с безумно голодным (худым, суетливым, настойчивым, простуженным) комаром. Федоров фыркал на Порхаева и мотал головой, Митюня кружил вокруг, совершая стремительные, но безуспешные пике.

 Ворвавшись через час в нашу комнату, он сказал, что минуту назад был обласкан Юрием Павловичем, который принял все его доводы, и вообще они чудесно поговорили.

— Угу, — промолвил Олег, иронично усмехаясь.

Я не могу припомнить, чтобы Олег взглянул на Митю без иронии, по краю которой, тем не менее, не так трудно было рассмотреть немного сочувствия, немного нежности. И не могу припомнить, чтобы Олег хотя бы раз назвал Порхаева по имени или хотя бы по фамилии. Митя трещал, как будильник с вечным заводом, треск прерывался на мгновенье, но только на мгновенье, которое требовалось ему, чтобы напряженно высморкаться в платок или совладать с шариком в горле, — Олег смотрел на него с отвращением и время от времени мазал Порхаю лоб обидным словом: «Ослица». Митя покрывался пятнами и, тараща бесцветные глазки, визжал:

— Это хамство! Это... Хамство! Я требую, чтобы ты... Это ни на что... Хамство, в конце концов! Если есть возражения — пожалуйста! Надо уважать оппонента! А не хамить. У меня — взгляды, у меня теория! Пожалуйста, предлагай свою!

— На, выкуси, — предлагал Олег.

— Хамство! Невежество! — визжал Митя, прыская слюнями.

Однажды в мою комнату вошел печально-торжественный Олег, включил свет, выключил, включил, снова выключил и сказал убитым голосом:

— Ослица помирает, ухи просит. Вставай, надо идти спасать.

— Что это значит? — спросил я.

— Ослица решила вступить, — ответил Олег.

— Куда вступить? — не понял я.

— В брак, куда еще он может вступить? И знаешь, с кем? С Пучишиной?

— Не может быть! — горлом крикнул я и вскочил с постели.

Через час мы были у Порхаши. Он сидел на стуле и, как затравленный, поглядывал то на меня, то на Олега, ходившего взад-вперед. Мы говорили — ты понимаешь, идиот, что Пучишина перед выпуском ищет дурака с квартирой, чтобы не ехать в деревню по распределению? Может, ты и ребенка ее усыновить хочешь? Митя хлопал глазами и отвечал — а что он, без отца должен расти, чем он хуже других детей? Мы говорили — ты понимаешь, кора еловая, что ты ей на фиг не нужен, полгода не пройдет, как она выставит тебя к чертовой матери отсюда, и ты, сова гриппозная, сдохнешь под чужим забором? Митя моргал глазами и бубнил — у вас хамский взгляд на женщину, вы ничего не понимаете, Ларочка любит меня. Мы говорили — тебя, она, любит, любовь, Пучишина, ты и любовь? Он шмыгал носом и отвечал: да, любит, вам этого не понять, у вас хамский взгляд на женщину. Олег говорил — я убью его, лучше его убить, усыпить, как безнадежно больную собаку, чтобы не мучился. Я говорил — Митя, ты можешь на минуту задержать дыхание и взглянуть на людей, вообще на людей, вообще на человека, трезвыми глазами? Он отвечал, что протрезвел после того, как встретил Ларочку.

Когда через полгода Пучишина подала на развод, Митя сказал, что просто Ларочка разлюбила его, так бывает — она любила, потом разлюбила, потому что встретила другую любовь, это обычная история. А когда Олег ядовито поинтересовался, зачем же она отобрала у тебя квартиру, разлюбила — ну так и чухала б к родителям в деревню, Митя (словно его жизни угрожала смертельная опасность), ошалело распахивая рот, заорал:

— А это извините, она имеет право как моя законная жена! Из-ви-ните. Из-ви-ни-те, эт-то ее пррра-аво, из-ви-ни-те!

Ужасно гримасничая, Олег пообещал ему: ослица, ты околеешь под чужим забором, и когда ты будешь околевать под чужим забором, а это случится промозглым ноябрьским вечером, я выну из кармана теплого пальто горячий сдобный пирожок и брошу в грязь и прослежу, чтобы ты до него не дотянулся. Я вздохнул и предположил, что, может быть, кто его знает, в их мире, в мире этих слабоумных, просветленных существ, почти святых, юродивых, словом, уродов в нашем представлении, светит другое солнце, и они чувствуют себя счастливыми, только когда их сваливают в яму, лишают имущества, заражают гонореей?

— Кстати, — вспомнил я и подошел к Порхаеву вплоть, — ты уверен, что она тебя ничем не наградила? Ты был у врача?

Митя подозрительно замялся. Я попытался заглянуть ему в глаза. Подошел Олег, присел перед Порхаевым и внимательно, очень внимательно, поглядел ему в лицо. Потом встал, повернулся ко мне и сказал:

— О чем ты? Она не дала ему ни разу.

И тут Митя взвизгнул. Я б с удовольствием написал — взревел, но он взвизгнул. Тонким поросячьим голоском. Его оскорбил, как мы выяснили, вульгарный глагол, который Олег применил к священной особе его жены, а не что-то другое.

— Если ты на мою жену будешь!..

Олег махнул рукой — пропадай, не жалко.

Потом, когда Митя перестал на нас дуться, мы все-таки вытянули из него подробности его дивного сожительства с Пучишиной. Она действительно ни разу не легла с ним. Митя описывал эту сцену так. Пучишина брала его за подбородок и, постно улыбаясь, говорила, что в браке главное — уважение, она хочет, чтобы он уважал в ней личность.

Несколько месяцев он с нами не разговаривал и, помнится, называл нас мерзавцами, хамами, для которых нет ничего святого. Ничего. Ничего святого. Готовы высмеять и оплевать все. Как только Бог терпит таких невыносимых циников.

Митя был свидетелем на моей свадьбе. Просто никого рядом не оказалось в это время, Олег уехал на Урал, брат жил за границей, и я вспомнил о Порхаеве. Мне пришлось купить ему костюм, рубашку, туфли и галстук. У него никогда не было приличного наряда. Когда толстая депутатка спросила, согласен ли я взять в жены Наташу, вместо меня, как впросонье, Порхай крикнул:

— А зачем мы сюда, по-вашему, пришли? Интересный народ, просто удивительно. Конечно, мы согласны.

Наташа шепнула, что он сорвет нам свадьбу. А я сказал, что местоимение мы, употребленное Митюшей, придает нашему празднику курьезную трехсмысленность: получается, что ты выходишь за нас с Митей.

В ресторане Митюня (у меня внутри, как бутон на ускоренной пленке, разворачивается жирная улыбка) не уходил далеко от зеркал и то и дело поглядывал на себя, то прямо, то через одно плечо, то через другое. Он поправлял галстук, застегивал и расстегивал пиджак.

Когда жена, узнав, что я... ну, я о том, что случается с многими мужчинами, то Митя взвалил на себя роль посредника и помирил нас. Не знаю, как ему это удалось, какие он нашел слова для Наташи, — вечером она позвонила сама и сказала, что в жизни мужчины случаются моменты, которые жена обязана, наверное, выбрасывать, как ненужные вещи, и она просит прощения за позавчерашнюю сцену.

Однажды он приполз на мою дачу, с температурой, борода (редкая русая поросль на желтом лице) просвечивалась, грязная выцветшая рубашка была криво застегнута, плечи усеяны перхотью, он тяжело кашлял.

Наталья вскрикнула, увидев Порхашу, и побежала разогревать обед. Я посадил эти бледные мощи (я хотел бы сказать — снятые мощи) в ванну, — и худыми коленями и ключицами, на которых кожа устала держаться, он напоминал сумасшедшего рыцаря, и, собственно, плел совершенно такую же ахинею. Он ел быстро, много. Наталья смотрела на него влажными от нежности глазами и подкладывала в тарелку теплые куски мяса. «Ага, о, м-м», — говорил он, бережно пристраивая янтарные кусочки курятины рядом с остывшими квадратиками говядины. Счастье не помещалось в нем. Казалось, что он не вытирает губы салфеткой, а целует и впитывает ее прохладу. Но этого было мало, слишком мало, чтобы утолить благодарность, и ему приходилось совершать стремительные вылазки, чтобы пожать руку Наталье, приложиться влажным челом к моему плечу или потрепать нашего Митю, кстати, названного так по просьбе Наташи.

Помню, назавтра жена сказала — что с ним будет? Он же дитя малое, он пропадет.

Я сказал, что они всегда пропадают, но почему-то не пропадают по-настоящему, а лечить, если ты это имеешь в виду, дурака — все равно что калечить.

Наталья подошла к окну. Во дворе Митя бегал за нашими мальчиками.

— Никакой разницы, — сказала она и покачала головой.

Вечером Порхай спал на балконе, сидя в плетеном кресле, с пледом на коленях. Выпавшая из рук книга лежала на полу. Мои мальчики, изумительно гримасничая, кисточками рисовали у него на лбу, чрезвычайно удобном для такого рода упражнений. Митя, старший, перед тем как начать расписывать Порхашу, сказал Алексею, что кисточки надо макать в теплую воду, иначе он проснется.

Уехав на Урал, Олег Рой больше не появлялся в нашем городе. Я видел его несколько раз по телевизору, и все. То есть не все. Сотни две писем хранятся у меня. Думаю, столько же моих хранится у Олега. О себе он сообщал всегда скупо: «я женился», «развелся», «женился снова», «поменял работу», «поменял призвание», «поменял принципы», «начал новую жизнь», «сжег мосты», «после аварии лелею медсестру», «разорился», «меня убили завтра в два пополудни». И так далее. У него все менялось, его жизнь была потоком перемен, при этом он оставался прежним Олегом Роем, наполненным иронией, по краю которой ползла, извиваясь, стыдясь своей наготы, нежность к Порхаеву, к ослице, которого, как получалось, Бог послал нам с какой-то очень важной целью. Потому что в каждом нечетном письме Олег просил ничего ему не сообщать о Мите, в каждом четном — не оставлять ослицу без внимания. Кто-то еще, кроме меня, сообщал Олегу новости о Порхаеве. Однажды Рой прислал письмо с истеричной просьбой спасти Порхашу, связавшегося с какой-то сектой. Я не успел этого сделать, потому что к тому времени Порхай покинул секту и сел писать детективы, — кого-то, с кем общалась одна моя знакомая, он уверял, что станет скоро богатым и знаменитым. А еще через год я увидел его на остановке. Он продавал газеты. Боясь мальчишек, своих конкурентов, Митя стоял возле киоска и оттуда предлагал прохожим купить газету, какой-то листок, с гороскопом и голливудскими сплетнями.

Минуту назад, под широким зонтиком, в теплых ботинках, мне вечер казался уютным. Хотелось, как в шестнадцать лет, идти рядом с девушкой, не опоганенной любовью, и мечтать. Вдруг я почувствовал холод, ветер ворвался мне за шиворот, брызнула лужа под колесами машины. И одиночество. И несправедливость. И унизительное горе.

Я повернул назад, а жене сказал, что ни хлеба, ни молока, ни конфет в магазине не было. И вообще магазин закрыт. И рядом тоже закрыт. Пожалуйста, пожалуйста, не сегодня — потом, я прошу, потом! Я закрылся в кабинете и стал пить коньяк маленькими глотками — где-то я читал, что так можно заработать разрыв сердца. Я хотел этого, и Митя тут ни при чем. Не совсем при чем. Просто все это, нынешнее, свалилось на все остальное, набиравшееся во мне от рождения. Я вовсе не так доволен собой, как может показаться.

Однако же прошел всего один год, и Митя поразил — нет, потряс меня. Один мужчина с простой фамилией, сказал, что видел Митю в черном пальто и в итальянских ботинках. Что Митя шел по улице, но — как! Медленно, с достоинством, с прямой спиной. В черной шляпе. Всего более меня поразили прямая спина и медленный шаг, медленная хода Порхаши. Я сказал простой фамилии, что он, наверное, ошибается, и это был не Митя, а какой-то похожий на него чудак, или он попросту клевещет (но зачем?) на Порхаева, ибо под луной не может произойти ничего такого, что заставило бы моего друга выпрямить спину и замедлить шаг, особенно замедлить шаг. Спустя неделю я встретил Порхаева и был оскорблен тоном, в который он завернул несколько вежливых дежурных слов. Желая уязвить меня, вероятно, за старое — за то, что сбывались наши, мои и Роя, пророчества, за бедность, за потерянные квартиры, за трояки и пятерки, которые я оставлял в карманах его полинявшего пальто, за рухнувшие иллюзии, он заговорил со мной, как с мальчиком: а-а, молодой человек, вы все книжки почитываете? Он сосал леденец и перед тем, как что-нибудь небрежно вымолвить, отвратительно причмокивал. Я не знал, засмеяться мне или стукнуть его. Как вдруг, совершенно не к месту, Митюня посоветовал мне позвонить его жене — жена может помочь тебе с этим твоим вопросом. И я просиял, почувствовав прежнего Митюню, Митю Порхаева — ему страсть как хотелось сообщить мне, что у него есть жена, другая, не как прежние, и что его жена такова, что даже помочь мне может. Хотя ни о какой помощи я не просил. Значит, он снова угодил в чьи-то клейкие лапки, ибо просто так за него замуж не шли.

Я покачал головой и спросил — как здоровье твоего дяди? Кажется, твой дядя служил по торговой части и никогда не был женат?

Мне трудно передать мгновенную перемену в лице Порхаева. Оно встряхнулось, как встряхивается задремавшая птица. Даже быстрее, чем пугается птица.

— Гм, — он растерянно потер нос и зашмыгал. — Дядя Андрей, гм, умер. Гм. Недавно умер, гм.

Все же я пожелал ему здоровья и пошел по своим делам, теперь не помню — каким.

Я перестал интересоваться Порхаевым и запретил жене напоминать мне о нем. То есть я хочу сказать — очень-очень попросил не спрашивать меня, как там наш бедный Митя? Зато Олег в каждом письме осведомлялся — что там ослица, хранишь ли ты его, ибо на ангелов я перестал надеяться? Я и Олега попросил оставить меня в покое. Тебе оттуда, может, многое видится в сентиментальном свете — хранишь ли, наша ослица, ангелы и тому подобное, а у меня, поверь, спина начинает зудеть, когда на нее пытаются взвалить простуженный груз. На что мой друг ответил: «Может, там действительно никого нет и никто не потребует ответа за изрядное количество пятен на совести, но — черт! — почему-то я думаю, что за Порхащу там спросят отдельно и по чрезвычайно суровому счету». Я ответил: «Если ты полагаешь, что будет суровый спрос, то отложи дела и попробуй вытащить его из отхожей ямы, в которую он нырнул (знаешь — как?) с забвением самого себя. А в Бога я не верю, ты это знаешь».

Прошло еще полгода, от Олега пришло длинное письмо с куцей припиской в конце: «Я понимаю тебя, но все же прошу. Мне сейчас особенно плохо. Больна моя дочь. И я думаю, это потому что я ничего не сделал для него. Пожалуйста. Очень тебя прошу. Пожалуйста».

Назавтра я написал заявление на отпуск и отправился на поиски Порхаева.

Если бы я мог, я привел бы список мест, в которых побывал, разыскивая Порхашу. Я даже ездил в деревню, в самую настоящую деревню, с топкой дорогой, с курами и с темными бабками у ворот. Я говорил с третьей женой Порхаши. И я не могу описать этого взгляда, этого тона, этого рта и этих волос этой низенькой крупитчатой тетки. М-м, как бы ее передать? Может, так: «Откуда я знаю, я шо, сторожить его должна, а? Вы ненормальный, шо ли, а? Вы шо, больной? А? В чем дело, мущина, я не поняла, а? Ну-ка, пошел отсюда, давай...» Не получилось. Ускользнула тетка. Они умеют ускользать. Эх, Митюня! Я был в школе, которую Порхаев покинул после того, как десятиклассники побили его, просто так, — им хотелось забрать из школы какое-нибудь особенное воспоминание. Был у старухи, у которой Порхай снимал флигель после того как его выставили из дядиной квартиры, и нашел там какие-то его бумаги. Читать их у меня нет никакого желания. За мной гналась собака. Мохнатая псина, с головой, как у льва, чуть не перекусила меня пополам. Гнусные бабы прикидывались дурочками, — став на пороге, они устало моргали и думали и зевали и долго, глубоко, напряженно вздыхали, глядя поверх меня куда-то вдаль. Меня хотели облить помоями. Я выслушал огромное количество черных слов. Один домохозяин, с пузцом, с пухом на костистых, несмотря на пузцо, конопатых плечах, выйдя на звонок, дожевал то, что он положил в рот две минуты назад, и мрачно протянул, глядя мимо меня: «Та-а-а-ак». А потом нехотя поинтересовался, продолжая смотреть мимо: «Так, и шо это за концерт по просьбам трудящихся?» Потом он ковырнул ногтем мизинца передние зубы, сухо сплюнул и проговорил: «Так, я не понял, шо мы тут ищем». А потом, наконец, взглянув мне в лицо, предупредил: «Так, считаю до трех, и тебя тут не присутствовало».

Все хорошо, все просто замечательно. Ослица устроил мне веселые поиски, и где бы он ни был и что бы он про меня ни говорил, я благодарен ему за впечатления, старательно, между прочим, рассортированные по конвертам, карточкам, на будущее, сгодятся когда-нибудь — когда мне, возможно, понадобится выдумать свою собственную страну и наполнить ее говорящими куклами.

Он исчез, провалился, растворился в своих безумных фантазиях. Может, он действительно протрезвел и взглянул на людей другими глазами и отправился на поиски своего мира, под другим солнцем. Помнится, он что-то рассказывал о мире, где светит другое солнце и где животных не забивают на котлеты. А может, нашел себе озеро с песочными берегами, о котором он мечтал как-то после очередного крушения. Он рассказывал, что хотел бы сидеть у озера и читать «Жизнь двенадцати цезарей». Не знаю. Где-то ведь должен шмыгать его кривой нос. Где-то ведь он должен засыпать и просыпаться, — я думаю, где-то существует остров, где Бог собирает тех, кого мир отказывается принять. Мне приходится так думать, ибо я совершенно не могу допустить, чтобы его сердце когда-нибудь остановилось. Остров, значит, остров, где живут наши терпеливые покровители.

 


Это интересно!

Николай Довгай

Горемыка, повесть

Людмила Куликова

Свиделись, рассказ

Леонид Марченко

Озеро детства, стихи


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования