Николай Довгай

Среда обитания

Окончание

 

Сатирическая повесть Николая Довгая Среда обитания, окончание


 

8

В Буяновке насчитывалось с полусотни дворов, и все они были вписаны в круг радиусом в семь, или, может быть, восемь километров, за которым густой стеной стоял белесый туман. Территория круга постоянно трансформировалась. Начиная с весеннего месяца Соковик, туман постепенно отступал и к середине лета круг расширялся, увеличивая свой радиус до десяти, а в иные годы, и до двенадцати километров. Самыми скверными были зимние месяцы, когда плотный, как вата, туман наползал на село со всех сторон, поедая значительную часть ее территории. Поэтому тем, кто жил на околицах, приходилось перебираться на зиму к своим родственникам и знакомым – поближе к центру. Уже с наступлением осени обитатели окраин протягивали веревки от своей хаты к хате соседа и далее – туда, куда туман не доползал. Держась за эти веревки, жители Буяновки курсировали в молочной субстанции, наведываясь к оставленным домам и возвращаясь обратно.

Земель для сельскохозяйственных угодий в селении было – кот наплакал. И по этой-то причине дворики были крохотными. Рождаемость контролировалась весьма строго: в семье разрешалось иметь два ребенка – и не более того. Иной раз, правда, по решению сельсовета, допускалось родить и третьего отпрыска – но только в том случае, если в семействе родственников был «недобор» и если глава этой семьи торжественно клялся, положил ладонь на донышко кастрюли, детей больше не иметь. С незаконнорождёнными и «сверхлимитными» чадами поступали очень жестоко: их забирали у родителей и относили в «молоко» –  но не оттого, что люди были злы. Просто этого требовали условия их выживания. Ведь лишних ртов Буяновка прокормить не могла. В туман же шли, привязав веревку к ближайшему забору и разматывая ее по пути, «как нить Ариадны». (Откуда взялось это выражение, никто объяснить не мог.) По этой же нити двигались и в обратном направлении, сматывая ее за собой. Зная о таких порядках, родители остерегались, и мечтать даже  о третьем дитяти.

Была в селе и речушка, Неведомая. Она вытекала из стены тумана и уносила свои воды в неведомую даль. Вода в Неведомой была очень вкусной, и в ней водилась всякая рыбешка, поэтому на ее берегу нередко можно было увидеть рыбаков с удочками в руках.

Почему селение называлось Буяновкой? Этим вопросом любознательные «почемучки» частенько досаждали своим родителям, и им приходилось как-то выкручиваться,  сочиняя разные ответы – ведь с достоверностью ответить на этот вопрос не мог никто. Старики, впрочем, поговаривали, будто бы их село основал некий Михаил Буянов. И, причем, сделал он это неким чудодейственным образом – с помощью какого-то хитроумного механизма. Но кто же поверит всем этим басням? Ох, уж эти сказочники-старики! Сидят себе на своих завалинках и выдумывают всякие небылицы.

Залетали, в некоторые любознательные молодые головы, и иные каверзные вопросы.

Были ли, например, на свете и другие миры, кроме Буяновки? Или же их селение уникально, и за стеной белой субстанции жизни нет?

Ведь если в этой субстанции, рассуждали они, существует Буяновка – то разве не логичным будет предположить, что где-то там, в тумане, могут существовать и другие прогалины, пригодные для жизни? И что прогалины эти населены живыми существами – быть может, даже и такими, как и сами буяновцы?

Ведь не на пустом же месте, в самом деле, родились в народе легенды о поселке Добрынино, о Лизогубовке и Чудаковке, и о могучем чародее Квашине из черной башни?

Причем есть и материальные подтверждения этим легендам! Как-то летом, когда туманная субстанция отступила уж очень далеко от Буяновки, мальчишки обнаружили на краю села столб, на котором висел указатель с надписью: Добрынино. А это – уже артефакт, который можно пощупать руками! Следовательно, Добрынино существует в реальности! И, быть может, когда-то, в седой древности, обитатели Добрынино и Буяновки даже сообщались между собой!

Вот уж, действительно, чудаки – так чудаки! Им бы картошку сажать, или коз доить – а они забивают себе головы всякой чепухой!

Некоторые отчаянные сорвиголовы пошли и того дальше. Обвязав себя веревками, они пустились на поиски этого мифического Добрынина за периметр села. Но, как и следовало ожидать, вернулись из своей экспедиции не солоно хлебавши. Хорошо еще, хоть живы-здоровы остались!

И вот в начале лета всю Буяновку взбудоражила невероятная весть.

Как-то поутру, к хате деда Романа, что стояла на околице села, из стены белого тумана, вышел молодой человек. Он был в ситцевой рубахе с короткими рукавами, и на лбу его светилось нечто необычайное.

 

* * *

Людмила Ивановна извлекла из сумочки зеркальце, припудрила нос, щеки, слегка подкрасила губы и, шурша платьем, поднялась из-за стола. Гудок на обеденный перерыв застал ее уже выпархивающей за двери.

Самый великий труженик группы «Центр» потянулся за своим рабочим столом и зевнул так, что едва не вывихнул челюсти. Лицо его при этом зверски перекосилось. К счастью, маленьких детей поблизости не оказалось, и никто в обморок не упал. Пяткин азартно потер руки и, с сизой улыбкой на устах, сказал:

– Ну что, Веня, партийку?

– Можно,– согласился Веточкин.

Автор нашумевшего бестселлера «Кодекс демократа-судоремонтника» вынул шахматы из ящика стола, расчистил место от бумажных кип, и высыпал на него шахматные фигурки. Веточкин прихватил свой стул и  уселся напротив. Игроки расставили шахматы. Дебют разыгрывался в абсолютной тишине.

Идиллию нарушает товарищ Ливандовский.

Он бесшумно просачивается в группу «Центр» и направляет свои стопы к погруженным в глубокие раздумья шахматистам. В правой руке товарищ Ливандовский держит бутылку с кефиром, а в левой – бутерброд с колбасой.

Жуя бутерброд и почесывая бутылкой за ухом, Ливандовский кивает сам себе головой в ответ на возникающие в ней идеи. Не проходит и минуты, как он выносит свой суровый приговор:

– Да, плохо твое дело, Роман Степанович… Можно сливать воду.

Общеизвестно, что Ливандовский – крупный шахматный стратег. Ему достаточно даже самого беглого взгляда на доску, чтобы во всех тонкостях оценить позицию. Поистине фантастическая скорость шахматного мышления, тонкий аналитический расчет, склонность к ярким атакам на короля, во время которых он раздает фигуры налево и направо – вот те незаурядные качества, которые отличают этого даровитого шахматиста, когда он смотрит на чужую партию со стороны.

– Можно было бы ударить его лошадку,– с чрезвычайно умным видом принимается рассуждать Ливандовский,– но все это равно тебе ничего не даст, так как ровно через семь… нет, через восемь ходов после этого ты получишь мат.

Роман Степанович покачивается на задних ножках стула, сосредоточенно упершись ладонями в щеки и, похоже, он не слышит этих мрачных прогнозов.

– М-да… – задумчиво покусывая нижнюю губу, бормочет Ливандовский. – Есть, конечно, один вариант… Можно было бы попытаться прорваться по левому флангу… Кинуть ему жертвяка… Пускай ест… – Ливандовский  пренебрежительно машет рукой с недоеденным  бутербродом. – Отдать ему пешку… Даже две… Их у тебя и так много… А потом… Что же потом?

Он трет свой сократовский лоб горлышком бутылки. Не проходит и минуты, как раздается его восторженный возглас:

– О, вижу! Вижу! Красота! Ха-ха-ха! Давай ему пешку! Слышишь, ты, дятел, давай ему пешку, пускай жрет!

Ливандовский хватается за живот и начинает корчиться в приступах тихого счастливого смеха. Все эти признаки явного умопомешательства не производят на Романа Степановича решительно никакого впечатления.

 – Ну, что же ты раздумываешь, разиня? – горячится Ливандовский. – Чего ждешь? Давай ему пешака? Слышь? Я тебе говорю!

Роман Степанович, скрипя зубами, чешет затылок.

– Ну, не хочешь дать пешку, так дай ему тогда коня,– просит Ливандовский.

И затем в раздумье:

– По-моему, конь даже лучше…

Пяткин отрывает взгляд от доски и смотрит на подсказчика испепеляющим взглядом:

– Ты, тюфяк,– смачно цедя слова, огрызается он. – Ты чего сюда пришел? Нечего тебе делать – так иди в свой отдел и жуй там колбасу, или играй с Квашиным в козла.

А я тебе говорю, дай ему коня,– убеждает Романа Степановича Ливандовский. – Смотри: ты бьешь его пешку, он бьет твоего коня, ты бьешь его пешку…

 – Да что это такое, понимаешь,– бормочет Пяткин. – Ходят здесь разные тюфяки. Дай ему пешку! Дай ему коня! А я вот сейчас дам тебе в зубы, понимаешь чтобы ты не болтал над доской…

– Ха-ха! – Ливандовский кривит губы в иронической улыбке. – Не умеешь ты, Роман Степанович, играть в шахматы, и уже никогда не научишься!

– Ты, тюфяк, тебе чего здесь надо? – урезонивает его Пяткин. – Шахматы – игра интеллектуальная, тут думать надо, понял? Думать! Это тебе не сметы на лифчики составлять!

Он берется за ладью.

– Все! Взялся! Взялся! – радостно кричит Ливандовский. – Нет, Роман Степанович, так не честно! Взялся  - ходи!

Подняв ладью над доской, Роман Степанович производит странные манипуляции губами, то выпячивая, то втягивая их. В конце концов, все же ставит ладью на прежнее место.

– Э, да ты, оказывается, слабак! – с разочарованной улыбкой произносит Ливандовский. – Не серьезный товарищ. Смыкаешься, как скрипач. Тебе только в поддавки играть, а не в шахматы.

Не отрывая глаз от доски, Пяткин бормочет:

– Ты, тюфяк. Пошел вон!

В глубокой задумчивости, он чешет за ухом. Затем снова берется за ладью, и начинает сообщать ей вращательные движения, словно пытаясь ввинтить в доску. Верхняя губа шахматиста при этом ползет вверх, обнажая желтые зубы, которыми он и начинает зловеще скрежетать. Тем не менее, ладья не ввинчивается.

– Ну, ты думаешь сегодня ходить, или нет? – подгоняет Ливандовский.

Пяткин ходит ладьей.

– Напрасно,– с глубокомысленным видом изрекает мэтр, покачивая своей курчавой головой. – Был лучший вариант.

Он ставит бутылку с недопитым кефиром на стол Квашина. Шахматисты делают еще несколько ходов.

– Ха-ха! – похохатывает Ливандовский, прижимая к своей переносице дужку очков. – А я-то думал, что он – игрок. А он, оказывается, дальше своего носа ничего не видит!

– А ну, вали отсюда,– огрызается Пяткин.

«Фу, какие вульгарные выражения!» «Прямо уши вянут!» «А еще член ДНДД!»

Эти реплики подают новые действующие лица. Они входят в группу «Центр» с таким видом, словно заплатили за билеты и теперь вправе рассчитывать на спектакль. Кое-кто из незваных гостей тянется за сигаретами и закуривает. Новые болельщики обступают доску и углубляются в анализ шахматной позиции. Роман Степанович, заткнув уши пальцами, беззвучно шевелит губами. Наконец неуверенно протягивает руку к ферзю Веточкина. На какое-то время его рука в нерешительности зависает над ферзем и вдруг опасливо отдергивается от него. Не в силах устоять перед соблазном, Роман Степанович вновь тянется к ферзю. Он зловеще скрежещет зубами, и тут уже и Ливандовский замечает, что ферзь Веточкина находится под боем.

– Э, Роман Степанович, так нечестно! – протестующим тоном восклицает этот тонкий аналитик. – Не тронь королеву! Ты что же, играешь на хапок?

Пяткин берет ферзя.

– Ну да, конечно! – усмехается Ливандовский. – Тебе подставили – ты и хапанул! А выиграть честно, по уму, – тебе слабо.

Гримасничая, как школьник, Роман Степанович чешет ферзем за ухом. Затем все же ставит его на место.

– Правильно,– одобряет это решение один из болельщиков. – Вот это – настоящий джентльмен!

Пяткин снова берет ферзя.

– Вот тебе и джентльмен!

– Ну что, ход сделан? – спрашивает Веточкин.

Пяткин ставит ферзя на место.

– Интересно, долго он еще будет ее ощупывать? – интересуется один из болельщиков.

– Как семнадцатилетнюю девушку,– добавляет другой.

– Когда я собирался жениться,– делится своими воспоминаниями Ливандовский,– а это был очень ответственный шаг в моей жизни, и ребята уговаривали меня одуматься и не делать глупостей – я и то меньше смыкался.

Роман Степанович берет ферзя.

– Ну, так как? Ход сделан? – уточняет Веточкин. – Или нет?

– Да, сделан! – кричит Пяткин, сверкая глазами. – Ха-ха! Тюфяки!

Он начинает раскачиваться на задних ножках стула, с каким-то даже торжеством прижимая ферзя противника к своей груди.

– Тюфяки! – кричит Пяткин. – Сделан ход, не сделан! Ребята его, понимаешь, отговаривали жениться! Нам не надо ощупывать семнадцатилетнюю королеву! Нам надо выигрывать! Ха-ха! Выигрывать у тюфяков!

Такой явный успех, как взятие ферзя противника, туманит ему голову.

– Перехаживать не будете? – коварно улыбается Веточкин.

– Нет, не буду! – ликует Пяткин. – Не буду! Ха-ха! А ты ходи! Посмотрим, брат ты мой, что ты теперь запоешь без ферзя!

Крепко зажав в кулаке фигуру противника, Роман Степанович разводит руки в стороны и, раскачиваясь на задних ножках стула, начинает исполнять известную арию  дребезжащим фальцетом:

 

Сердце красавицы

Склонно к измене

И к перемене…

 

Веточкин делает свой ход – продвигает пешку на одну клеточку вперед. Улыбка сползает с лица Романа Степановича. Он прерывает пение, обхватывает голову руками и начинает ерошить волосы. Наступает гробовая тишина. И в ней раздается душераздирающий вопль Ливандовского:

– Вижу! Вижу! Ха-ха-ха! Мат! Да, мат!

Прижимая пальцем очки к носу, Ливандовский трясется от смеха. Пяткин сосредоточенно ставит ферзя на место и восстанавливает прежнюю позицию. Но Ливандовский не позволяет ему переиграть партию. С криком: «Все, все! Ход сделан!» и: «Не надо нам пудрить мозги!» он хватает ферзя и прячет его в карман куртки.

В довершение шахматного позора Романа Степановича, в отдел чинной поступью  входит Юрий Осипович Золотарев – бухгалтер приблизительно одного с Пяткиным возраста. Он высок ростом, полноват, с нежной белой кожей и насмешливыми синими глазами – весь какой-то как бы расплывчатый, текучий, словно к нему применили специальный компьютерный эффект.

Ливандовский радостно кидается ему навстречу.

– Что такое? – застывая в дверях, озабоченно вопрошает Юрий Осипович. – Снова продул?

– Ха-ха-ха! Конечно, продул! – хохочет Ливандовский. – Он же понятия в шахматах не имеет!

– Ах, вон оно что… – понимающе кивает Юрий Осипович, сохраняя на лице невозмутимое спокойствие. – А я-то никак не пойму, что здесь за праздник. Думал, Пяткин прогрессивку выдает. А он, оказывается, опять сел в лужу… Как же это ты снова фраернулся, Роман Степанович?

– Ошибся в дебютных осложнениях,– поясняют болельщики. – Неточно разыграл вариант Дракона в новомалайской защите.

Ливандовский с восторгом подхватывает Юрия Осиповича под локоть и увлекает за собой. Юрий Осипович следует за ним с видом крупного шахматного светила. Ливандовский поспешно восстанавливает позицию.

– Вот, смотри! – захлебываясь от счастья, объясняет он. – Этому чурбану кинули жертвяка. Знаешь, насадили на крючок наживку и кинули ему под самый нос: на, чурбан, глотай! А наживка жирная, аппетитная! Не какой-нибудь там пешак, а королева! Ну, у Романа Степановича от радости в зобу дыханье сперло. Он с лету – клац! Знаешь, не как там лещ, или карась – тот сперва понюхает, пососет, прежде чем заглотить. Проверит, не там чего-нибудь несъедобного. А этот – как щука! Хвать с лету, проглотил крючок вместе с наживкой – и на дно. Видишь, сидит теперь, как вареный рак, даже губами пошевелить не может, только ртом воздух хватает. Хорошо, хоть на этот  раз ему королеву наживили, а в другой раз он, бывает, и на голый крючок берет.

Юрий Осипович понимающе кивает и успокоительными жестами призывает Ливандовского умерить столь бурное веселье.

– А я ведь его предупреждал, чтобы он не брал королеву! – хохочет Ливандовский. – А он взял, баран!

Шахматное светило делает строгие глаза и тихо произносит:

– Ливандовский, прекрати сейчас же!

Затем отступает на шаг от стола и пристально всматривается в хмурое лицо незадачливого шахматиста. Всё смолкает. Юрий Осипович прикладывает руку к сердцу и печально склоняет голову в груди. Его фигура выражает глубокую скорбь.

– Роман Степанович, прими наши искренние соболезнования по поводу твоей очередной продутой партии… – с трагическими оттенками в голосе начинает Юрий Осипович. – Мы все сочувствуем твоей беде. Мы понимаем, что ты очень хороший, очень сильный шахматист, и что вокруг тебя собрались одни тюфяки, такие как Ливандовский и Веня Веточкин, которые даже путем не знают, что такое вариант Дракона в Ново Малайской защите. И нам тем более обидно, что такой крупный и интересный шахматист, как ты, вновь сел в лужу перед каким-то жалким тюфяком.

Окончив речь, оратор манит к себе Веточкина:

– Веня, можно тебя на секундочку?

Веточкин встает со стула и подходит к стоящему у окна Юрию Осиповичу. Тот меряет его осуждающим взглядом, укоризненно покачивая головой:

– Ай-яй! Нехорошо, молодой человек. Нехорошо…

– Что нехорошо?

– Нехорошо издеваться над пожилыми людьми. Вот ты когда-нибудь тоже стариком станешь. Приятно тебе будет, когда тебя обыгрывать начнут?

– Так это ж игра,– благодушно улыбается Веня.

– Игра! – на губах Юрия Осиповича появляется саркастическая усмешка. – Игра…

Он понижает голос – но, впрочем, с таким расчетом, чтобы все его слышали.

– Ты видишь, что человек понятия в шахматах не имеет?

Веня молчит.

– Так видишь, или нет?

Веточкин сдвигает плечами.

– Ну, а раз видишь, так и поддайся старику. Надо так: раз-другой проиграл – потом выиграл. Раз другой проиграл – потом снова выиграл. Чтобы у него поддерживался интерес к игре. Чтобы он думал, что тоже играть умеет. А то посмотри, что с ним делается: лицо позеленело, руки трясутся. В прошлый раз, помню, когда он тоже вот так вот семь или восемь партий подряд продул какому-то тюфяку, мы его холодной водой отливали. Да и теперь, того и гляди, придется в мокрые простынки заворачивать. Нет, ты смотри, смотри, не отворачивайся! Ну, видишь? На нем же лица нет. Так же с ним, не ровен час, и удар случиться может. Хватит кондрашка – и поминай, как звали! И понесут старика вперед ногами в белых тапочках! А ведь можно было бы уважить дедулю? Зевнуть ему там, ненароком, ладью или коня. Я знаю, он это очень любит. Тебе ведь не трудно? А ему – в радость.

Роман Степанович впивается в Юрия Осиповича гневным взглядом:

– Вы, тюфяки! – кричит он, брызгая слюной. – Вам чего здесь надо? Вы чего сюда пришли? Негде вам больше, понимаешь, языками чесать?

Демонстративно прикрыв лицо ладонью, Юрий Осипович продолжает совестить Веню:

– Вот видишь, что с ним теперь делается? А? Смотри, как у него зенки-то сверкают. Кажется, живьем готов съесть. А все почему? Да потому, что ты опять выиграл у него в шахматы. Вот Ливандовский, например, никогда у него не выигрывает. Он, как воспитанный человек, всегда сделает старику одолжение.

Пяткин судорожно сгребает фигурки с доски.

– Роман Степанович, давай сыграем партийку,– предлагает Ливандовский.

Роман Степанович не отвечает.

– Ты что, боишься?

– Тюфяк!

– Боишься – так и скажи!

В отделе накурено так, что хоть топор вешай. Веточкин смотрит на часы – пора бы уже и пообедать.

 

* * *

Веня вышел из тумана, и его взору открылась удивительная панорама. На ровной, как ладошка, площади, были рассыпаны хаты с крохотными двориками, и между ними зеленели лоскуты возделываемой земли. Над головой блестело голубое небо, но оно не имело линии горизонта, и было плоским, с четко очерченными краями, как крышка банки. В зените висело солнце и струило на землю свои ласковые лучи. Граница селения шла по обширной дуге и, похоже было на то, он вышел из молочно-белой субстанции на зады чьего-то подворья. Итак, Веточкин стоял на краю двора и с удивлением обозревал диковинную местность, когда в сарайчике за домиком раздался какой-то стук, и послышалось кудахтанье кур. Затем он увидел, как из огороженного металлической сеткой участка, примыкавшего к сарайчику, выходит какая-то баба. Голова у нее была обмотана цветастым платком, а темное платье опускалась значительно ниже колен, и поверх него была надета стеганая безрукавка. На ногах у бабы болтались истоптанные чуни. В руках она держала миску – по всей видимости, она только что кормила кур. Не замечая Вениамина, крестьянка закрыла за собой калитку, через которую она вышла из курятника и, повернувшись к Веточкину спиной, направилась к дому.

Эй, хозяюшка! – окликнул ее Вениамин. 

Бабка обернулась, увидела Веточкина и, разинув рот, выронила миску из рук.

– Здравствуйте, – сказал ей Веня, но женщина, казалось, язык проглотила. – А куда это я попал, а, тетушка?

– В Бу… - пробормотала тетушка, мигая глазами. – В Бу… В Буяновку.

На лице у нее застыло такое выражение, словно она увидела змея Горыныча.

– А я, похоже, заблудился в тумане, –  сказал ей Вениамин, приветливо улыбаясь.  

Он подошел к оторопевшей женщине, поднял миску и подал ее ей. Бабка взяла миску и прижала к груди – плоской, как фанера. На подбородке у нее курчавилась редкая бороденка, а узкие губы были подкрашены. Если бы не платье, ее вполне можно было бы принять за мужика.

– Водицы попить не дадите, а, тетушка? – сказал Веня, пытаясь завязать разговор с местной жительницей.

Она кивнула, продолжая смотреть на него, как на чудовище.

К этому времени дед Роман уже сполз с топчана, надел штаны, перекинул полотенце через плечо и, зевая во весь рот, вышел во двор, чтобы умыться под рукомойником. Неподалеку от курятника он увидел жену с каким-то молодым человеком. Они двигались по направлению к домику, и дедушка Роман обратил внимание на то, что у парня было три глаза – два обыкновенных и еще один над переносицей во лбу. Кто бы это мог быть? Ему казалось, что в Буяновке он знает всех наперечет, однако этого молодца он видел впервые.

Он подождал, когда они приблизятся к нему и спросил:

– А ты, чей будешь, мил человек?

– Да я не из местных,–  сказал Веточкин с добродушной улыбкой.

Этот ответ поверг деда Романа в недоумение.

– То есть, как это – не из местных? А из каких же еще? – он постучал пальцем по виску. – Ты чо, паря?

Не понимая, чем вызвана такая реакция деда, Веточкин широко улыбнулся, полагая, что этим кашу не испортишь. Занятный типаж, подумалось ему. Вроде бы, и мужик – а под майкой канареечного цвета отчетливо вырисовываются тяжелые женские груди, уже порядком обвисшие. Бедра у деда довольно широки: рожать с такими бедрами – одно удовольствие! 

Крестьянка обернулась и стала тыкать пальцем в молоко:

– Му! Му! 

–  Что «му?» – не понял дед Роман.

– Она хочет сказать, что я вышел оттуда, из тумана,– пояснил Веточкин.

Так состоялась эта историческая встреча двух цивилизаций. Весть о том, что к хате Пяткиных из внешнего пространства вышло неведомое гуманоидное существо, облетело село с быстротой молнии. Гипотеза о том, что кроме Буяновки существуют и другие миры, населенные разумными существами, блестяще подтвердилась. Романтики торжествовали! Скептики же были посрамлены.

Первые дни село кипело, как потревоженный улей. Сельчане теснились у плетня дедушки Романа, и каждый старался под каким-нибудь благовидным соусом просочиться во двор, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на таинственного пришельца. Но с течением времени к Веточкину попривыкли, ажиотаж утих, и его персона перестала вызывать столь жгучий интерес. С некоторыми обитателями Буяновки Веня со временем даже встал и на короткую ногу. Поселился он в хате Пяткиных. Пожилая чета не имела детей и была рада появлению в их доме такого приятного молодого человека. Чтобы не есть хлеб даром, Вениамин помогал им вести домашнее хозяйство: колол дрова, вскапывал грядки, полол сорняки, кормил кур и гусей. Тихими летними вечерами хозяева выносили во двор скамеечки, усаживались под развесистой яблоней, и рассказывали разные истории. Баба Люда, вопреки ожиданиям Вениамина, оказалась женщиной с отменно подвешенным языком. Она знала все деревенские сплетни, и могла часами пересказывать их, приукрашивая и перевирая. Очень часто на эти посиделки заглядывали и соседи Пяткиных – Эд и Юрос.

Эд – заядлый рыбак и большой любитель игры в нарды. Волосы у него были золотистые, вьющиеся и очень густые, напоминавшие одуванчик в пору цветения. Лет ему было, наверное, под сорок.  Юрос – добродушный балагур, иной раз, впрочем, и довольно язвительный, был уже в солидных летах. Как и баба Люда, он тоже был не прочь почесать языком. И, как и Эд, сыграть с дедом Романом партию-другую в нарды.   

Иной раз, заходя к Пяткиным, Эд прихватывал с собой гитару и, бренча на ней, распевал дворовые песенки: 

 

А в Чудаковке люди странные живут.

В Чудаковке булки на ветвях растут.

А в Чудаковке ходят задом-наперёд,

И начальником у них там рыжий кот.

 

Откуда пошли эти песни – никто не знал, но исполняли их с удовольствием.  

Баба Люда частенько пикировалась с дедом Романом.

– Вот скажи, Веня,– взывала она тогда к Веточкину, как к высшему судии,– у вас там, в тумане, тоже такие прохиндеи живут, или это только у нас в Буяновке такие водятся?

Разумеется, всем было интересно узнать о том мире, из которого явился Веня, но лучше всех умела добывать ценную информацию баба Люда. Она столь искусно вытягивала из Веточкина всевозможные сведения, словно была шпионкой, а потом щедро сеяла полученную информацию по селу, дополняя ее своими домыслами.

Больше всего в рассказах Вениамина Буяновцев изумляло то, что мир, из которого он пришел, якобы не был подвержен мутациям. Это было похоже на сказку! Ведь в Буяновке мутировало и трансформировалось все.

Человек рождался мальчиком, но постепенно, день за днем, он превращался в девочку, а затем – опять в мальчика. Представительницы слабого пола также поочередно меняли свои ипостаси. Происходили трансформации и пределах самого пола. У Юроса, например, к появлению Веточкина, на месте носа вырос хобот, и уши стали большими, как у слона, а у Эда волосы перекрасились сами собой и сменили свой цвет с черного на желтый.

Особенно активно и охотно мутировала молодежь, старики же, как правило, как бы костенели в своих оболочках, и у них процессы трансформации протекали уже не столь стремительно.

Единственное, что не менялось в Буяновке, так это, пожалуй, солнце. Оно всегда висело на своем месте. Утром солнышко как бы разгоралось, а к вечеру затухало, но не совсем, так что и в ночные часы в его бледных лучах можно было ходить по деревне.

Да, рассказы Веточкина потрясали!

По его словам выходило, что даже и небеса в том мире, из которого он явился, были такими, что в это и поверить невозможно! Солнце в них, якобы, плавало от одного края к другому, и когда оно скрывалось, наступала ночь. Само же небо напоминало огромную вогнутую чашу голубого цвета. А ночью в черном небе появлялись бесчисленные светлячки, и всплывала огромная желтая луна, и она обливала всю Землю томными нежными лучами. И еще много чудесного и небывалого рассказывал этот пришелец из мира иного – мира странного и непонятного.

Вот уж сказочник – так действительно сказочник! И во всей Буяновке второго такого не сыскать!

 

* * *

Веня открыл дверь.

В клубах сизого дыма, прижимая к груди ферзя противника и раскачиваясь на задник ножках стула, с сияющим от счастья лицом, сидел Роман Степанович и кричал: «Тюфяки!»

Увидев Веточкина, он радостно воскликнул:

– Веня! Ты знаешь этого тюфяка? Вот! Вот этого тюфяка?

Рука с ферзем нацелилась в лоб Ливандовского. Шахматный стратег сидел перед Пяткиным, уныло понурившись над доской и сдавив свою курчавую голову руками.

– Ха-ха-ха! Этот тюфяк, брат ты мой, мне уже, понимаешь, две партии сдул! Вот, все свидетели! – Роман Степанович обвел рукой публику. – Два ноль в мою пользу! Ну, ходи, тюфяк! Давай, ходи!

На глазах Веточкина «тюфяк» сдувает и третью партию, и тут раздался гудок, возвещающий об окончании обеденного перерыва.

– Ну да, конечно,– с кислой улыбочкой пробормотал Ливандовский. – Ты ж только и умеешь, что играть на хапок. В первой партии я тебе офицера зевнул, во второй отдал туру за пешку, а в третьей ты у меня вообще королеву за просто так хапанул!

– Не знаю, не знаю! – ликует Пяткин. – Туру, понимаешь, королеву… Нам надо выиграть! Сесть – и выиграть у тюфяка!

Юрий Осипович берет Веточкина под локоть и, подведя к окну, говорит:

– Ну? Видишь теперь, как надо? Вот так должен поступать каждый благовоспитанный молодой человек. Три партии подряд ему сдул. А почему? Ты думаешь, он не мог бы у него выиграть? Конечно, мог! Но он проиграл ему из чувства сострадания. А видел, как грамотно поступил? Сперва слона ему зевнул, потом ладью. А затем взял и ферзя подставил. Вот так вот и ты должен поступать. Ведь для него что главное? Выиграть. А как выиграть – неважно. Видишь, как он теперь счастлив! Теперь у него и работа пойдет веселее, и людям с ним общаться легче будет.

– Ха-ха-ха! Тю-фя-ки! – не обращая внимания на злопыхательства врагов, сияет Пяткин. – Вы с кем играть вздумали? А? Тю-фя-ки!

Он широко раскидывает руки и, раскачиваясь на задних ножках стула, начинает исполнять свою любимую арию:

 

Сердце красавицы

Склонно к измене,

И к перемене,

Как ветер в ма…

 

 Дверь распахивается и в кабинет влетает Буянов. Пяткин обрывает пение на полуслове, устанавливает стул на все четыре ножки и с чрезвычайно озабоченным видом начинает складывать шахматы в коробку.

Буянов отдергивает обшлаг своего безупречно скроенного пиджака и бросает орлиный взгляд на часы, засекая точное время. Брови его грозно сдвигаются у переносицы. Пружинисто поскрипывая туфлями, начальник ОНиТ подлетает к столу Пяткина.

– Роман Степанович, у вас совесть есть?

Вместо ответа Роман Степанович извлекает из кармана штанов замусоленный платок, подносит его к носу и, напыжившись,  трубно сморкаться.

– Я спрашиваю, у вас совесть есть?

По тону Буянова видно, что он настроен весьма агрессивно. Возможно, ему только что где-то «отвинтили голову». Так что с ним шутки плохи.

– Вы что здесь за шалман устроили?

Публика начинает потихоньку сдавать позиции. Последним покидает поле боя товарищ Ливандовский. Незадачливый шахматист утирает платком нос и засовывает платок в карман.

– Какой шалман? – уточняет Пяткин, пожимая плечами.

– Какой шалман? – с раздражением восклицает начальник. – Какой шалман!

Теперь он повторяет эту фразу уже не с таким раздражением, но зато вкладывает в нее столько сарказма, что даже твердолобый Роман Степанович вынужден слегка опустить голову.

– Да ведь по коридору же нельзя пройти! Я на втором этаже был – слышу: шум, крики, маты! Думаю, что случилось? Землетрясение? Пожар? Прибегаю в отдел – а это Роман Степанович в шашки играет! Вам что, Роман Степанович, больше заняться нечем? Мало того, что сами работать не хотите, так вы еще сюда своих друзей понаводили! Вы посмотрите, что у вас тут делается! Ведь здесь же так накурено, что к вам без противогаза зайти нельзя! Ведь вы же инженер, человек умственного труда! Я не пойму, как вы вообще можете работать в такой атмосфере! Я, например, как открыл дверь – так чуть и не упал. Смотрю, кругом дым, чад, а в чаду Роман Степанович на стуле раскачивается, песни поет, хохочет. Думаю, что делать? Бежать в пожарную, или звонить в психушку? Вы что, Роман Степанович? Разве можно себя до такого состояния доводить? Ну, хорошо, вам на себя наплевать, так ведь кругом же люди работают! На втором этаже у директора совещание идет. Что он подумает, когда услышит, как вы кричите: «Тюфяки?» Да он же завтра нас всех, к чертовой бабушке, с работы повыгоняет! 

Буянов с недоумением раскидывает руки по сторонам. Лихо, развернувшись на каблуках, он вдруг решительно выметается из отдела. Роман Степанович трубно сморкается в носовой платок и бормочет ему вслед:

– Тю-фяк…

 

9

Протей свернул документ трубочкой, обвязал его оранжевой ленточкой и сказал:

А это скинешь в Добрынино.

Чародей полез в карман брюк, достал сигареты, закурил:

– Жили же раньше, как люди…  вздохнул он. И не надоело тебе еще заниматься этой мурой?

– Метода Басова – это не мура, а магистральное направление всей нашей жизни! – с живостью откликнулся Протей. –  И с теми, кто сегодня этого не понимает – нам не по пути!

– И сколько уже нас было этих метод? Давай посчитаем…  Умом тронуться можно.

Волшебник флегматично выпустил струю дыма через нос. Он сложил пухлые руки на столе и устремил унылый взгляд в пространство, ограниченное стеной башни. Крылья за его спиной были сдвинуты, и ему вовсе не хотелось их распрямлять в бессмысленном полете – очередная дурь шефа не вызывала в нем ни малейшего оптимизма.

Протей принялся курсировать у его стола.

– Учти, Квашин, это – не шутки! – бросал он на ходу, потрясая  тростью с золотым набалдашником и возбуждённо помахивая мохнатым хвостом, выходившим из-под фалд его безукоризненно сшитого фрака. ­– С сегодняшнего дня мы все должны работать по методу Басова! Такова директива сверху!

Он потыкал тростью в потолок.

– Эх,– сказал Квашин с мечтательным видом,– попался бы мне этот Басов! Я бы его своими собственными руками задушил.

– А ты что, предлагаешь нам жить по старинке?   

Волшебник не ответил.

– Тогда, давай, оканчивай свой перекур, и принимайся за дело.

Сказать по совести, старый чародей намеревался уединиться в одной из комнат башни и там, подальше от всевидящих очей начальства, разложить карточный пасьянс, но понял, что от Протея не отвяжешься – прилип, как банный лист к мокрой заднице.

 Он вздохнул, взял коричневый портфель шефа, напичканный его филькиными грамотами, и направился к лестнице. Ему пришлось преодолеть сто двадцать пять каменных ступенек, прежде чем оказался на вершине башни.

Здесь он опять закурил, обозревая белые пушистые облака, расстилавшиеся под его ногами.

Но дело – прежде всего…

Он отбросил окурок, подошел к зубчатому краю башни и, покряхтывая, вылез на ее бордюр. Отдернул обшлаг пиджака и взглянул на наручный навигатор, определяя направление полета к Добрынино… Потом подогнул колени и оттолкнулся от парапета, распрямляя могучие крылья.

 

* * *

Старая рана, полученная Квашиным в неравном бою за помидоры, в иные дни его почти не тревожит. В другие же, напротив, болезненные ощущения в плече обостряются так сильно, что он, случается, не в силах и пальцем шевельнуть.

Периоды затишья этой странной болезни, как правило, совпадают по времени с прекращением всевозможных сельскохозяйственных работ. Периоды же ее обострения почему-то припадают на пики трудовой активности.

В последнее время по заводу упорно циркулируют слухи об отправке очередной партии добровольцев на заготовку сена для коров, и плечо Квашина мгновенно отзывается на это острой болью.

С болезненной миной потирая натруженное плечо,  Квашин входит в отдел и утомленно опускается на стул.  Рука его лезет в карман за сигаретами.

– Владимир Иванович, слыхал новость? – радостно посмеиваясь, сообщает Лаптева. – Роман Степанович сегодня опять Вене в шашки продул!  

Квашин кивает головой, чуть заметно улыбаясь – мол, ничего иного  он от него и не ожидал. Пяткин, в приливе творческого вдохновения, начинает яростно скрипеть пером.

– Ты представляешь, что тут было! – хохочет Лаптева. – Веня ему дамку поддал, а потом в сортир посадил. Ну, Роман Степанович упал на пол и начал биться головою об стенки. Вызвали пожарную машину, начали его холодной водой отливать. Юрий Осипович его в холодные простыни заворачивает, Ливандовский искусственное дыхание делает. Ага. А он позеленел, как рак. Все, думаем, амба Роману Степановичу, сейчас его кондрашка хватит. Когда влетает Буянов, да как накинется на него! Тут Роман Степанович сразу и ожил. Простыни с себя срывает, хватается за авторучку – и давай мемуары строчить!

– Без-дель-ники… – шипит Пяткин. – Разгильдяи…

Он хватает телефонную трубку и дрожащею рукой начинает накручивать диск.

– Матрасный? А? Да! Где там у вас, поднимешь, Добрынин? А? Нет! Мне срочно нужен Добрынин! Давай его сюда! Добрынин? Так что там у тебя, понимаешь, с демобязательствами? Почему до сих пор не висят на доске? А? Ничего не знаю! Да. Неграмотный! Обязательства должны висеть на доске! Черт знает что, понимаешь… Ты мне когда, понимаешь, форму 3-Ге27-КБ принесешь? Раз-гиль-дяй! Чтоб форма была немедленно! Все!

Он швыряет трубку на рычаги и снова хватается за авторучку, сосредоточенно шевеля фиолетовыми губами. Лаптева смотрит на своего коллегу, как на сумасшедшего. Затем поднимает телефонную трубку и подносит ее к своему уху…  Она удивленно поводит плечами и, не отнимая трубки от уха, задает Пяткину вопрос:

– Роман Степанович, вы что, белены объелись?

– А что такое?

– А вы не понимаете? Нет, я вижу, вам действительно нельзя с Веней в шахматы играть. Правильно Юрий Осипович говорит: еще несколько партий проиграете, и сами с собой здороваться начнете.

– Да что такое? – рычит Пяткин. – Я не понимаю! Не мешайте мне работать!

– Да все вы отлично понимаете. С кем это вы только что по телефону говорили?

– А вам какое дело? Вас это не касается!

– Да будет вам уже из себя клоуна-то корчить. У нас же все телефоны с утра отключены.

– Это у вас отключен,– возражает ей Пяткин. – А мой работает.

– Да как же он может у вас работать, Роман Степанович, а? – втолковывает ему Лаптева. – Вы сами подумайте, что вы такое тут плетете. Или вы нас всех за дураков считаете? У нас же телефоны параллельные.

– Ну, все, все! – сердито машет не нее руками суперспециалист. – Некогда мне тут с вами, понимаешь, языком чесать! У меня вон работы по горло!

Великий труженик приставляет к горлу ребро ладони. Затем приникает грудью к столу и начинает строчить мемуары.

Людмила Ивановна, шурша платьем, поднимается со стула и с веселой улыбкой на крашеном лице, направляется к столу Пяткина. Она протягивает руку к его телефонному аппарату, дабы уличить во лжи. Но Роман Степанович не позволяет ей этого сделать. С криками: «Не дам! Не троньте!» и: «У вас имеется свой аппарат!» он накрывает телефон руками и прикрывает его грудью.

Лаптева возвращается на свое место.

– Веня, у тебя телефон работает?

Веточкин снимает трубку.

– Нет.

– А у тебя, Владимир Иванович?

Квашин подносит к уху трубку.

– Тоже нет.

– И у меня не работает,– посмеивается Лаптева. – А у Романа Степановича – работает! Вот как вы думаете, парни, может такое быть?

– Конечно, может,– флегматично сдвигает плечами Квашин.

– Да что это такое! – взвивается Пяткин. – Работаете у меня, понимаешь, телефон – не работает! Вам-то что до того? Вы лучше за собой следите! Вон Квашин, понимаешь, разгильдяй, никак банный метод внедрить не может! А что его там внедрять? Да поручили бы эту работу мне, я бы его – тьфу! – в два счета, понимаешь, все внедрил бы!

Людмила Ивановна дает Пяткину деликатный совет:

– Роман Степанович, вы лучше нос утрите.

– А вы не оскорбляйте! Вы лучше делом займитесь, делом! У вас блокнот есть? Вот и записывайте туда свои вопросы!

На какую-то секунду даже языкатая Лаптева теряет дар речи.

– Ага! Так у вас нет блокнота! – кричит Пяткин, торжествуя. – А у меня есть!

Он выхватывает из кармана блокнот в потрепанном красном переплете и начинает размахивать им над головой:

– Вот мой блокнот! Я знаю, куда иду! И я вижу перед собой перспективу! А вы разгильдяи! Вон Квашин, понимаешь, вчера на работу на целых три минуты опоздал!

В этот момент дверь распахивается и в отдел входит Иван Иванович Добрынин. Все, кроме Пяткина, разражаются гомерическим смехом. Причем если Лаптева кудахчет, как курица, то Владимир Иванович хрюкает – солидно, степенно, делая между своими хрюканьями равномерные интервалы. Что же до Веточкина, то он, схватившись за живот, падает грудью на стол.

Пяткин прячет блокнот, хватает ручку и начинает с воодушевлением трудиться.

 

* * *

Как-то вечерком заглянул к деду Роману Юрос поиграть в нарды. Противники только начали игру, когда к ним подтянулся и Эд. Он окинул доску глубокомысленным взором и, после очередного хода дедушки Романа, задумчиво пробормотал, почесывая лоб:

Напрасно… Был лучший вариант…

Баба Люда в это время сидела у печи и штопала носок.

Вот скажи-ка мне, Веня, есть на свете справедливость? – обратилась она к Веточкину. – Тянешь, тянешь на себя эту лямку, как ломовая лошадь – а благодарности тебе никакой, ага. Курей кормить – баба Люда. Картошку полоть – баба люда. Стирать – тоже баба Люда. Пироги печь – опять баба Люда. Везде баба Люда! Кругом одна баба Люда! Все баба Люда, ага! И хоть бы кто-то спасибо мне сказал. А это мужичье – знай себе лежит на печи да в шашки играет, ага. А ты пашешь, пашешь, как проклятая. Уже чувствую, скоро руки-ноги отвалятся – а я все пашу, пашу. Навешали на меня, как на верблюда, и радуются, ага. Думают, что Баба Люда из мореного дуба сделана. А я не из мореного дуба сделанная. Баба Люда  – создание тонкое, нежное...

Дедушка Роман, поглаживая сиську, небрежно обронил:

– Курица не птица – женщина не человек.

– Не, ты слышал такое, а, Веня? – обидчиво вскинулась баба Люда. –  Вот мужичье, а! «Женщина не человек!» И это надо же до такого додуматься! Да вы же без женщин пропадете, как дети малые! Вы ж без женщин – все равно, как без рук, ага, даже пуговицу себе на ширинке пришить – и то не можете… Ведь женщина – это же нежный цветок, его лелеять надо, холить, ага. А вы… 

– А я-то думал, что он игрок, – заметил Эд с дрожащей усмешкой. ­– А он, оказывается, дальше своего носа ничего не видит…

– Ты, тюфяк,– огрызнулся дедушка Роман. – Ты чего сюда пришел? Нечего тебе делать, понимаешь – так бери свои удочки и дуй на Неведомую плотву ловить. Там сейчас как раз вечерний жор начинается.

– Да… Не умеешь ты, дедушка Роман, играть в нарды – и уже никогда не научишься… – констатировал Эд.

Веня между тем чистил картофель. И вдруг поймал себя на мысли о том, что подобные разговоры он уже где-то слышал.

Вот Пяткин потрусил стаканчик и бросил на доску кости. Выпало две семерки! Отставив стаканчик, он радостно хлопнул в ладоши, потер руки и захохотал. Потом сделал свои ходы.

– Ходи, тюфяк! – воскликнул дедушка Роман,  возбужденно блистая очами.

Он откинулся на спинку стула и, раскачиваясь на задних ножках, запел ликующим голосом:

 

В селе идет трансформация.

Нам гласность, как воздух, нужна.

Даешь селу демократию!

Она, она лишь нужна!

 

И тут Веточкин узнал его. Ба! Да это же Роман Степанович Пяткин собственной персоной!

 

* * *

– В чем дело? – с изумлением спросил Добрынин, застыв у порога.

– Ха-ха-ха-ха! Иван Иванович,– сквозь смех и слезы, спрашивает у него Лаптева,– ты, что такое только что по телефону Роману Степановичу наговорил? Он до сих пор в себя прийти не может.

– Ничего я ему не говорил.

– Как это не говорил? – хохочет Лаптева. – Мы все слышали, как он только что тебя по телефону чихвостил.

– Не может быть. Вы что-то путаете.

– Ничего мы не путаем. Спроси у него сам.

– Роман Степанович,– с мягкой улыбкой вопрошает Иван Иванович. – Чего они от вас хотят?

Пяткин, сердито насупившись, скрипит пером.

– И знаешь, что самое интересное? – радостно щебечет Лаптева. – Нигде на всем заводе, кроме ставки фюрера, телефоны не работают. А у Романа Степановича работает. Ага. И он чистит тебя на все корки! Представляешь?

– А,– улыбается Добрынин. – Бывает. Особенно после крупного поражения. Наверное, сегодня опять продул?

Квашин утвердительным наклоном головы дает понять, что так оно и есть.

– Ра-гиль-дяи! – рычит Пяткин.

Все еще сохраняя добродушную улыбку, Добрынин уточняет:

– На кого это вы так, Роман Степанович?

– На тебя!

– Не понял…

– Разгильдяй! – со зверскою рожей скрежещет Пяткин. – Ты когда, понимаешь, уже вывесишь демобязательства?

– А в чем дело?

– Бездельник! Мне нужно, чтобы обязательства висели на доске. Кто с кем соревнуется! Как соревнуется! А то привыкли, понимаешь, работать тяп-ляп! Пустили, понимаешь, работу на самотек!

– Да что такое? – не может понять Добрынин. – Какая муха вас сегодня укусила?

– При чем здесь муха? – Пяткин с размаха бьет ладонью по столу. – Я говорю, что вы пустили работу на самотек!

– Ну, знаете ли…

– Вы не умеете работать! – гремит трудяга, сердито сверкая глазами за толстыми линзами очков. – Да если бы я был, понимаешь, начальником матрацного цеха, у меня бы работа так и кипела! У меня демобязательства уже давным-давно висели бы на доске!

– И что бы это вам дало?

– Неважно! Важно то, что они висели бы на доске!

– Да что вы уперлись в эту доску, как баран в новые ворота,– не выдерживает взятого тона и всегда корректный Добрынин. – Вы лучше пройдитесь по цеху и посмотрите, в каких условиях люди работают.

– Еще чего!

– Так зачем вы тогда вообще сидите на этом стуле? Чтобы бумажки собирать?

Роман Степанович задиристо приподнимает свой чернильный нос:

– Да, чтобы бумажки собирать! Научились тут, понимаешь, болтать – а работать не умеют! Долго ли там, что ли, понимаешь, организовать, чтобы кто-нибудь на бланках обязательства накатал? А потом подошли к своим людям: «Вася, подпиши», «Миша, подпиши», как это повсюду делается. Те подмахнули – и порядок. Вывесили на доске – и всем хорошо. И у нас мероприятие выполнено, и вас никто не дергает!

Завершив эту тираду, Роман Степанович откидывается на спинку стула и, покачиваясь на задних ножках, удовлетворенно похлопывает себя ладошкой по животу.

– И кому нужны такие обязательства?

– Не знаю, не знаю! Не грамотный. Нам пришло указание сверху. С нас требуют. И мы жмем!

– А если вам придет указание сверху по воробьям стрелять? Что тогда?

– Значит, будем стрелять! – не секунды не колеблясь, отвечает Пяткин.

– Да вы что, Роман Степанович?

– А я говорю,– решительно стучит кулаком по столу Пяткин,– что если нам придет указание сверху стрелять по воробьям – значит, будем стрелять по воробьям, и баста!  И нечего тут, понимаешь, демагогию разводить! Там сверху виднее!

– А если сверху прикажут прыгать вниз головой с третьего этажа?

– Будем прыгать!

– Однако... А если я откажусь прыгать с вами?

– Значит, ты несознательный элемент! Ты – против нашей народно-демократической власти!

– А вы, Роман Степанович,– уточняет Добрынин, озабоченно вглядываясь в его лицо. – Вы – за народно-демократическую власть?

– Ну, все, все, хватит,– деловито обрывает Пяткин. – Работать надо, работать. Тут дел, понимаешь, невпроворот, некогда в гору взглянуть, а они болтовней занимаются. Воробьи тут всякие и прочее такое. Против народно-демократической власти, за народно-демократическую власть… Вон у меня на столе бумага срочная лежит. У меня работы по горло.

Пяткин придвигает к себе «срочную» бумагу. Добрынин смотрит на него, как сумасшедшего. Лаптева, посмеиваясь, говорит:

– Иван Иванович, а ты, по какому методу сегодня работаешь?

– По методу Лимонова, а что?

– А Роман Степанович у нас по методу Александра Дюма трудится. Ага. Он у нас сейчас как раз «Три мушкетёра пишет». Каждый день по одной главе сочиняет. Роман Степанович, вы, когда нобелевскую премию в области литературы получите, купите нам хоть сто грамм конфет?

– Каких тебе? – спрашивает Квашин.

– «Мишка на севере – белка на юге».

– Черт знает что,– бормочет Пяткин, хмуря брови. – Понабирали, понимаешь, в отдел баб…

–  Роман Степанович,– снова приступает Добрынин,– а я ведь к вам по делу пришел! Буянов сказал нам провентилировать вопрос о двух штатных единицах на уборщиц. На одной у нас числился Павел Корчагин, а на другой работала Степаненко Дуся Ивановна. И обе единицы сократили...

– А ты форму 3-Ге27-КБ, понимаешь, принес?

– При чем здесь эта форма? Я сейчас веду с вами речь совсем о другом.

– А при том! Мне, понимаешь, сводку готовить надо! Сводку! Я должен знать, кто, где и на сколько процентов, понимаешь, трансформировался! У меня, брат ты мой, уже все сроки горят! А ты, раз-гиль-дяй, задерживаешь! Вон Лизогуб принес мне форму 3-Ге27-Кб – и порядок!

– А вы, Роман Степанович? Вы уже составили эту форму?

– А как же!

– И на сколько же процентов вы трансформировались?

– На все сто!

– Приятная новость! – одобрительно усмехается Иван Иванович. – Ну, а раз так, то тогда давайте решать действительно нужный для цеха вопрос.

– Не знаю, не знаю! Ничего не знаю! Не грамотный! – открещивается Пяткин. – Мне от Буянова на этот счет никаких указаний не поступало! А форма 3-Ге27-Кб чтобы была! Все!

Роман Степанович достает из кармана носовой платок и трубно сморкается, ставя на разговоре точку.

 

* * *

Узнав Пяткина в его новом облике, Веня тут же вспомнил и все остальное.

Он вспомнил кабинет Буянова, и то, как он резко шагнул к трансформатору и, без идиотских проволочек, передвинул рукоять загадочного механизма до самого упора. Воздух в его кабинете позеленел, и Вениамину почудилось, что он видит колеблющийся силуэт своего начальника во фраке, в белых перчатках и с цилиндром на голове. Была ли в его руке трость? Скорее да, чем нет, однако полной уверенности в этом у него сейчас уже не было, ибо сознание его в то мгновение покидало его.

Когда оно вновь вернулось к нему, его окутывал белесый туман – столь плотный, что, казалось, его можно было потрогать рукой. Он лежал на чем-то мягком, и в первый миг ему подумалось даже, что он лежит дома в своей постели. Но уже в следующее мгновение он понял, что это было не так.

Он встал на ноги.

Сомнений не оставалось – он находился в какой-то иной реальности. Но что стало с его миром?

Вениамин расставил руки и, как канатоходец на канате, сделал несколько весьма осторожных шагов – один, второй, третий… и неожиданно стукнулся лбом обо что-то твердое. Веня отступил назад и потер ушибленное место. И тут – о, чудеса! – из его лба вдруг брызнул свет, словно от фары мотоцикла. Луч выхватил из белой субстанции растущее перед ним дерево – в него-то он и треснулся черепком. Веточкин повел головой, освещая пространство и понял, что находится в лесу. Между деревьями вилась тропинка, и он двинулся по ней.

И вот теперь он в Буяновке!

Сколько времени он прожил под одной крышей со своими коллегами? Дней десять, или больше? И до сих пор не сумел их распознать! Как же это он сразу же не раскусил, что дедушка Роман – это Роман Степанович Пяткин! А Эд – ни кто иной, как великолепный шахматный стратег Эдуард Михайлович Ливандовский из Бюро Передовых Модификаций и Трансформаций. Людмила Ивановна Лаптева (это ведь  слепому надо было быть, чтоб не увидеть!) таинственным образом трансформировалась в Бабу Люду. Ну, а бухгалтер заводоуправления Юрий Осипович Золотарёв, в результате передовых буяновских инноваций, преобразился в Юроса.

Но претерпели ли подобные метаморфозы и другие заводчане? Не они ли и населяют ныне Буяновку? По всей видимости – так: в Буяновке обосновалась элита завода, ее ударный отряд – то есть, работники заводоуправления. Они-то и поселились в этих хатах дружными трудовыми коллективами! Во всяком случае, многие из них вызывали у Веточкина смутные ассоциации с неутомимыми тружениками Белого дома.

Но что произошло с другими подразделениями завода? С участком пошива матрасов, например? С цехом по производству губных гармошек? С экспериментальным хозяйством по разведению страусов и кенгуру?

Трансформировались ли и они в нечто авангардное, передовое?

А, может быть, изменился и весь город? Да что там город! Вся планета Земля!

Баба Люда (а иначе она и не была бы бабой Людой) времени даром не теряла. Она успела передать Веточкину множество разнообразных слухов, витавших в Буяновке – и о поселке Добрынино, и о Лизогубовке, и  о деревне Новая Австралия и о черной башне Протея с его могучим волшебником Квашиным.

Но насколько можно доверять ее болтовне – вот в чем вопрос?

Единственным осязаемым фактором в ее сорочьих новостях был указатель на Добрынино. Как-то Вениамин ходил с Эдом на рыбалку, и тот показал ему, в какой стороне он находится.

А что, если… В голове  Веточкина начал вырисовываться план.

Но оставим пока Веню и перенесемся, на крыльях нашей фантазии, в иные края.

Жил да был в некотором царстве, в некотором государстве Иван Иванович Добрынин. И решил он как-то зайти в заводоуправление своего родного завода, чтобы утрясти там, наконец, вопрос о тете Дусе. И что же? Подошел он к Белому Дому – а Белого дома-то и нет. А на его месте блестит на солнышке обширный водоем, и у его пирса стоят на приколе строящиеся суда.

Застыл Добрынин на пирсе, как кнехт – хоть конец на него набрасывай. Что бы это могло значить? Лишь только одно: он сошел с ума. Во всяком случае, другого здравого объяснения этому явлению он не находил.

Постоял, постоял Иван Иванович у водоема – да и двинулся к Лизогубу на участок губных гармошек.

Зачем он шел к нему? Чтобы рассказать об исчезнувшем заводоуправлении и посмотреть на его реакцию? Узнать у него какие-то свежие новости?

Идея оформилась, когда он прошел уже с полпути.

Под любым предлогом следовало вытащить Лизогуба из его кабинета и привести к Белому Дому! И тогда  (почему-то Иван Иванович на это твердо надеялся) тогда Белый Дом снова окажется на своем месте.  Если же его там все-таки не будет – значит, и Лизогуб тоже поехал крышей. А это уже радовало. Ведь знать, что кроме тебя свихнулся и твой коллега – это хотя и не слишком большое, но все-таки утешение.

Улыбаясь своим мыслям, Иван Иванович поднял голову. И… О, Боже!  Участка губных гармошек тоже не было! А на его территории блестел котлован, заполненный водой и в нем, как белый лебедь, горделиво стоял на якоре парусный фрегат «Товарищ».

Теперь сомнений уже не оставалось никаких: он точно «поехал крышей». И прав, прав был Рябоконь, требуя от него надбавку к зарплате за то, что он работает «с больными на всю голову!»

Но сумасшедшие – они ведь потому и сумасшедшие, что в их головах роятся самые причудливые идеи, не так ли? И одна из них и посетила голову Ивана Ивановича. Он, хотя и вполне осознавал всю ее абсурдность, а все-таки решил пойти в свой цех и убедиться в том, что он никуда не исчез, и что на его месте не появилось, допустим, озеро Байкал или Черное море.

Итак, Иван  Иванович уже дошел до памятника Иванессе Ковбасюк в заводском скверике, когда его накрыла густая тень. Иван Иванович поднял голову и увидел, что над ним парит странная птица. Крылья у нее были, как у сверхзвукового истребителя, а туловище человеческое. В руке это дивное существо несло портфель. Кружа над ним, птица открыла портфель, вынула из него какой-то предмет и сбросила его на землю. Вещь упала в трех шагах от Ивана Ивановича, и он поднял ее.

В его руках оказался какой-то свиток, перевязанный оранжевой ленточкой. Что это? Возможно, древний манускрипт? Или послание внеземных цивилизаций?

Иван Иванович развернул послание неведомых братьев по разуму.

Это был плакат. На толстом глянцевом листе бумаги был изображен человек в спецовке и в красной каске, с лицом волевым и уверенным в своей правоте. Глаза его горели энтузиазмом, смешанным с какой-то идиотской радостью. Рукава куртки были закатаны по локти; крепкими, мускулистыми руками рабочий  прижимал к груди молот. Внизу крупными печатными буквами было написано: «Работайте по методу Басова – без травм и аварий!»

И тут уже Иван Иванович окончательно уверился: он сошел с ума.

 

10

Болтовня Лаптевой навевает тоску. Пыльные стены с лозунгами и диаграммами вызывают апатию. Тот же эффект производят «гробы» – так на служебном сленге именуются стеллажи, набитые пухлыми папками всевозможных бумаг. Лень и апатия сочатся со всех углов.

Время словно остановилось.

Волшебник Квашин сидит за своим столом, вперив потухший взгляд  в ограниченное стеной пространство. Его рыхлое лицо, его мясистый нос – вся его ленивая, сонная и апатичная фигура источает неисчерпаемые флюиды меланхолии.

Владимир Иванович то и дело болезненно хмурится, осторожно ощупывая правое плечо и щуря глаза с таким видом, как будто ему не мил уже и солнечный свет, и он ждет, не дождется, когда же, наконец, окончится эта гнусная комедия под названием человеческая жизнь!

Пяткин занят работой. Весьма срочной и весьма ответственной работой. Очень важной и жизненно необходимой для всего завода! А, может быть, даже и для целого государства!

Несколько месяцев назад Людмила Ивановна, шутки ради, взяла, в отсутствие маститого прозаика, несколько увесистых папок с его стола и задвинула их в «гроб». К ее удивлению, Пяткин так и не обнаружил пропажу. С тех пор Людмила Ивановна регулярно пополняет «гробы» бессмертными творениями классика, а тот, не замечая этого, продолжает плодить свои бестселлеры.

Уборщица матрацного цеха, Варвара Петровна, несмотря на сложную международную обстановку, так и не навела порядка в бытовках и туалете, в то время как главный кутюрье, Валерий Павлович Рябоконь, все-таки  проявил высокую сознательность и нарисовал Роману Степановичу диаграмму роста матрасов, лифчиков и кенгуру.

Коллектив участка губных гармошек, возглавляемый паном-товарищем Лизогубом, занят проведением стихийного митинга, на котором рабочие смело критикуют начальство за всевозможные упущения и недостатки, в точном соответствии с последними резолюциями Партии и правительства, а также берут на себя повышенные обязательства: перевыполнить план выпуска губных гармошек в пятнадцать раз!

Буянов, как представитель «Белого Дома», является на митинг с небольшим опозданием и, с места в карьер, вступает в острейшую полемику с наиболее буйными и психически неуравновешенными ораторами. Получается здорово: демократия на участке губных гармошек прямо так и бурлит!

Вал стихийных митингов катится по опаленной гражданскими войнами и революциями стране, круша все старое, отжившее, наносное. Вся страна, по указанию великого товарища Чена, дружно развернулась на 180 градусов и уверенной поступью движется вперед, к светлому будущему. Кто не сумел в очередной раз прозреть, трансформироваться и шагать в ногу со временем, выбрасывается за борт истории, как никому не нужный хлам.

Михаил Григорьевич – в самом эпицентре происходящих в стране трансформаций. Через него движется бумажный вал всевозможных отчетов, графиков, встречных планов в вышестоящие инстанции. Оттуда – еще выше. Все выше и выше. И так – до «гробов» самого наивысшего уровня!

Сверху нисходит встречный поток инструкций, решений, постановлений – манна небесная для чиновников всех мастей.

 

* * *

Но что же Вениамин Веточкин? Где он?

Телом своим он пребывает в группе Центр, но дух его витает в иных сферах.

Отважный молодой человек взял на себя неимоверно трудную и очень высокую миссию: вернуть планете Земля ее прежний, добуяновский облик. А для этого он был должен найти таинственный аппарат Буянова и вернуть его рукоять на нулевую отметку. Тогда, как полагал Веточкин, чары рассеются, и мир вернется к своим истокам.

Но где искать этот аппарат?

В Буяновке?

Вместе с Эдом-Ливандовским он обшарил ее, как свой карман. Он заглядывал своим третьим глазам в самые потаенные уголки – но волшебного механизма нигде так и не обнаружил.

И тогда Вениамин решил отправиться в Добрынино.

Храбрый юноша пробирался через болота, горы и леса; он шел сквозь туман, град, дожди и метели; над его головой грохотал гром, и в белой вязкой субстанции загорались черные молнии; Веня множество раз рисковал своей жизнью, он встречался на своем пути с различными диковинными существами – и все-таки дошел до Добрынино! Но – и тут осечка!

Родной завод преобразился до неузнаваемости. Из всех цехов остался лишь только цех по пошиву матрасов – все остальное либо трансформировалось, либо исчезло вообще невесть куда.

«Что делать?» – вот извечный вопрос! Необходимо было с кем-то обсудить сложившуюся ситуацию. Ведь даже сам Буянов, когда этого требовали интересы дела – и тот не считал для себя зазорным советоваться с людьми!

И направил Веня Веточкин свои стопы в уцелевший от Буяновских трансформаций цех. И вошел он в кабинет Ивана Ивановича Добрынина. А тот как раз сидел за столом, положив локти на столешницу, и в глубокой задумчивости покусывал большой палец. За его спиной, на пыльной стенке, висел плакат, на котором красовался мускулистый рабочий с молотом в руках, и под ним стояла надпись: «Работайте по методу Басова – без травм и аварий».              

Увидев в своем кабинете молодого человека с третьим глазом на лбу, Иван Иванович перекрестился, вскочил со стула и побежал в санчасть.

После этого пассажа, Вениамин повязал на лоб бандану. И, уже с банданой на лбу, дабы понапрасну не тревожить народ, начал собирать различную информацию. Таким образом, он узнал о загадочной птице с коричневым портфелем в руке, о некоем мистере икс во фраке и с толстым мохнатым хвостом, о каких-то таинственных женщинах, превращенных якобы в кенгуру, и много другой всячины. Но каким образом все это можно было связать и использовать в деле? Ответа Веточкин не находил. И снова были поиски, напряженные поиски аппарата Буянова – но… и они ни к чему не привели.

И направил тогда Вениамин Веточкин свои стопы в Лизогубово, а затем – и в Чудаковку. Однако если бы мы взялись описывать все приключения нашего героя во время этих его удивительных путешествий, нам пришлось бы написать целый роман. А посему заметим только, что и там он тоже вытянул пустышку.

Тем не менее, круг сужался, и шансы найти мутирующий аппарат Буянова неуклонно возрастали. Оставалась еще черная башня, в которой обитал могучий колдун Квашин. И Веня, анализируя ситуацию и так, и эдак, все больше утверждался в мысли, что аппарат где-то  там!

И снова наш герой шагал дремучими лесами и дикими степями по преобразованной земле, освещая свой путь третьим глазом. И вот он вышел на лесную полянку, и увидел на ней прекрасную лань. И она  смотрела на него такими чистыми и кроткими глазами… и было в них столько нежности, столько небесной любви! И отважный юноша  подошел к ней и обнял ее за шею. И Лань тихонько вздохнула и сказала тонким мелодичным голоском:

– Венечка, ты?  

– Я, милая, – сказал Веня. – А это ты, Лена?

– Да, я – проворковала Лена Киселева.

– Ах, – раздался за спиной Вени тихий грудной глас. – И почему Буянов не превратил в лань и меня?

Веточкин повернул голову. Из-за деревьев на него с любопытством смотрели кенгуру.

– Зоя, ты, что ли? – спросил Вениамин.

­– Я, Венечка, я,– ответило одно из животных, ибо это была действительно Зоя Скворцова. – Ну, вот скажи нам, Венечка, почему твой босс трансформировал все машбюро  в Кенгуру, а только одну Леночку – в лань?

– А я знаю? – сказал Веня, пожимая плечами.

–  А куда ты идешь, Венечка? – спросила Зоя Скворцова.

И Вениамин поведал женщинам, что он идет к Черной Башне, в которой обитает могучий чародей Квашин. И что, возможно, где-то там находится таинственный аппарат Буянова, с помощью которого он надеется вернуть мир в его прежнее, добуяновское, состояние.

Стоит ли говорить о том, что Лена Киселёва выразила горячее желание разделить с Вениамином Веточкиным все трудности его пути? И что далее они шагали уже вдвоем, смело преодолевая все преграды и опасности?  Но тут мы, к сожалению, вынуждены поставить точку.

 

* * *

Ибо до окончания рабочего дня остается ровно пять минут. Вот Людмила Ивановна уже достает круглое зеркальце и начинает пудрить свой носик. И гудок, возвещающий об окончании трудового дня, застает ее уже на проходной завода, причем она обходит Квашина почти на целый корпус! Веня Веточкин также входит в тройку лидеров, преследуя эту парочку по пятам.

Вместе с гудком в группу «Центр» заходит Юрий Осипович и с улыбкой предлагает маститому автору:

– Ну что, тренировочная груша? Преподать тебе урок?

 

***

ДНДД - Добровольная Народно-Демократическая Дружина.

 


Это интересно!

Николай Довгай

Какими мы уже не будем, повесть

Виктор Кузнецов

Из жизни приматов, рассказ

Юрий Несин

Любви - каюк! пародийные стихи


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования