Виктор Кузнецов

Последний европеец

 

Стефан Цвейг


 

Как хороший сапожник – без сапог, так крупнейшие мастера жизнеописаний обычно сами остаются без биографий. Много ли мы знаем о жизни Андре Моруа, Ирвинга Стоуна, Марка Алданова? В лучшем случае они оставляют мемуары, в которых рассказывают не столько о себе, сколько о виденном и пережитом.

Впрочем, мемуары тоже можно писать по-разному. У Ильи Эренбурга, например, на каждой странице выпирает собственное Я, рядом с которым лишь немногие современники кажутся равными ему. В противоположность этому типу воспоминаний человек, о котором пойдет речь, завещал читателям книгу («Вчерашний мир»), где его роль – не более чем роль летописца эпохи. Хотя в период между мировыми войнами он был, не в пример Эренбургу, одним из главных действующих лиц европейской культуры.

Стефан Цвейг, чей двойной юбилей (120 – со дня рождения и 60 – со дня смерти) придется на зиму 2006-2007 годов, являет собой последнего из крупных писателей, о котором можно без всяких скидок сказать: «Это – европеец!» Родившийся в лоскутной монархии Габсбургов, он с юных лет чувствовал себя человеком не столько австрийской или немецкой культуры, сколько духовным сыном всей Европы. Той Европы, которая еще не знала заколюченных границ и свирепых таможен, но уже набухала от взаимного недоверия великих и малых держав, приведшего к взрыву в 1914-м.

Еще до этой войны Цвейг одним из первых бросил вызов национальной спеси, открыто завязав дружбу с такими же, как он, европейцами с французской стороны – Эмилем Верхарном и Роменом Ролланом. И в самые мрачные годы, когда интеллигенция Европы бесновалась в шовинистическом угаре, Цвейг слал через все границы слова поддержки друзьям, остававшимся прежде всего людьми.

Когда смолкли пушки, а от Австро-Венгрии остался маленький кусочек, не знавший, что ему делать с независимостью, Стефан Цвейг, как истинный диссидент, вновь «поднимает бокал за успех безнадежного дела». Теперь противоядие национализму он видит не столько в дружбе культурных элит, сколько в массовой проповеди гуманности, в воспитании народов уроками истории. До войны просто известный писатель, в 1920-е годы он становится ошеломляюще знаменитым. Со свойственной ему трезвостью Цвейг объясняет свой успех (по данным Лиги Наций, он был самым переводимым писателем в мире) прежде всего заботой о читателе: подобно скульптору, он отсекал все лишнее от громадного первоначального текста, превращая его в предельно емкую небольшую книгу.

Он даже предлагал издать всю мировую классику с сокращениями, находя в девяноста процентах великих книг тягостные длинноты. Но это не имело ничего общего с манерами нынешних издателей-мародеров. Цвейг был также одним из последних пламенных патриотов печатного слова, видевших в книге одно из величайших созданий человеческого гения. С чисто интеллигентной искренностью он рисует свое замешательство при встрече с молодым и неглупым итальянцем, не умевшим читать - «духовным евнухом». Увы, Цвейг не дожил до эпохи «видеотизма» и таблоидов, когда в России, так любившей его книги, ныне выглядит почти что белой вороной даже знающий их названия…

На самом деле, конечно, секрет успеха Стефана Цвейга не столько в краткости его книг, сколько в их душевном здоровье. Хотя он много писал и о болезненных явлениях психики, мало кто из литераторов того тревожного времени сохранял такой заряд просветительского оптимизма, как Цвейг. Для маленького человека, придавленного то экономическим кризисом, то тиранией, то войной, каждая из его книг была что глоток кислорода.

В любой стране его ждут друзья, издатели и поклонники. И всюду он говорит на одну тему – о духовном единении Европы. Говорит по-французски, по-итальянски и по-английски – Цвейгу претила даже мысль о том, что можно быть европейцем, оставаясь одноязычным. Что бы он сказал сегодня тем, кто уверяет нас, будто вся Европа вот-вот перейдет на пиджин-инглиш?

Последние годы жизни Цвейга омрачены наступлением Гитлера. Не менее горько ему было наблюдать ослиную беспечность сограждан-демократов – даже евреи в Австрии не верили, что с ними может случиться что-то плохое. Словно заранее готовясь к смерти, Цвейг торопится написать свои «Воспоминания европейца» – реквием по той цивилизации, которую он так защищал.

Сравнивая ушедший мир своей юности с тем, какой он застал в зрелые годы, Цвейг держится редкого для мемуаристов верного тона, не впадая ни в ностальгию, ни в эйфорию. Сожалея об утраченном ощущении надежности, особенно сильном в Австро-Венгрии, писатель нисколько не тоскует о таких «благах», как табу на эротику и засилье геронтократов. Трезвый реалист, он не боится рассказать о мистической цепи смертей великих актеров, следовавших за решением сыграть в его пьесах.

Ждет своего рассказчика и история цвейговской коллекции рукописей – этого уникального зеркала мировой литературы и музыки. Пусть рукописи не горят, но гибель их собрания, ушедшего в распыл, печалит не меньше, чем уничтожение самих автографов. И в этом смысле судьба Цвейга видится еще более трагичной – с ним уходила в небытие целая Атлантида.

Старый европеец не выдержал второго за четверть века кошмара торжествующего мракобесия и добровольно ушел из жизни, завещав остальным дождаться рассвета. Ныне, казалось бы, безнадежное дело, за которое боролся Цвейг, восторжествовало. Европа стремительно объединяется, подтягивая к себе «младших братьев» из бывшего соцлагеря, и при этом каждая нация играет свою партию в общем концерте. Разве не об этом мечтал автор «Строителей мира»?

И все же, думаю, окажись Цвейг в сегодняшней Европе, от его взгляда не укрылись бы ни стремление Запада отгородиться от «бедных родственников» из СНГ и тем более от России, ни постыдное участие европейских демократий в уничтожении Македонии. С какой горькой усмешкой отозвался бы он на заверения оптимистов, будто исламскую экспансию на Балканах никак нельзя сравнивать с гитлеровской!

Конечно, Цвейг по достоинству оценил бы слом барьеров внутри Евросоюза, хотя нивелировка европейской культуры под некий англо-американский образец его вряд ли порадовала бы. Блестящий знаток музыки, он счел бы неумной шуткой уподобление творчества «Битлз» шедеврам Моцарта и Бетховена – может быть, сослался бы на своего друга Фрейда, объясняя сей казус неизжитым комплексом музыкальной неполноценности у англичан…

Но что гадать? Таких европейцев, как Стефан Цвейг, давно уже нет. Их не стало после второй мировой войны, когда Европа раскололась на советскую и американскую сферы влияния. Духовный климат стран нынешнего Евросоюза подозрительно напоминает советскую модель – не столько «расцвет и сближение равных культур», сколько их удручающая нивелировка. Похоже, интеллигенция Европы забыла о своей общественной роли в угоду двум ложным альтернативам – высоколобой элитарности и узколобому прагматизму. Потому-то Цвейг, не принадлежащий ни к одной из этих категорий, ныне занесен классификаторами в рубрику «средних писателей». Остается лишь пожелать, чтобы этого «среднего» удосужилась почитать хотя бы половина столь воспеваемого российскими СМИ «среднего класса»…

 


Это интересно!

Николай Довгай

Какими мы уже не будем, повесть

Владимир Золоторев

Пятая колонна, рассказ

Павел Бессонов

Ветераны, стихи


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования